Игла под сердцем

      Ветер на пристани Лотоса так же своеволен и стремителен, как и характер ее гордых обитателей, и даже близкое соседство с прохладой водной стихии не смягчает его ни на йоту, позволяя лишь изредка набегать рябью на водную гладь.       - Семнадцать!       - Да я просто даю тебе фору!       Где-то неподалеку слышится плеск, расходятся круги по воде, и мальчишке кажется, что даже под водой человек умудряется смеяться; судя по поднимающимся к поверхности паре одиноким пузырькам воздуха - так оно и было.       Цзян Чэну девять.       Нельзя сказать, что Вэй Ин заменил его собак, но Цзян Чэн, хоть и скрипя душой не мог не признать, что с ним всегда было весело: чего стоили хотя бы их сегодняшние соревнования, длящиеся изо дня в день, как многим позднее поймет Цзян Чэн.       Шелестит тростник, растущий то тут, то там на отмели небольших островков, нестерпимо пахнет тиной, пусть и воды тут чистые; но сильнее всего для Цзян Чэна сейчас запах лотосов – лотосов, сейчас почти полностью закрывающих водную гладь своим богатым цветением – пахнущих сладко настолько, что невольно кружит голову.       И Цзян Чэна губит то, что он слишком любит эти цветы, слишком на них засматривается – беда подбирается незаметно.       С громким воплем беда пристани Юнь Мэн Цзян хватает Цзян Чэна за лодыжку и рывком тянет на себя, заставляя мальчишку потерять опору и поскользнуться на вязком речном иле, навзничь падая в водную гладь, и вода охотно принимает пожертвование, смыкаясь и пряча от Цзян Чэна небо, смеющегося до слез из уголков глаз Вэй Ина, заглушая шум живущей полной жизнью пристани…       Цзян Чэн садится в воде резко, отплевываясь так ожесточенно и сердито, будто по крайней мере глотнул яда: Вэй Ин начинает заливаться смехом еще заразительнее, и насколько не был бы злым взгляд насквозь мокрого мальчишки – его спутник смеялся еще громче, едва ли не икая от смеха.       - Двадцать! – обиженно ревет мальчишка, и неожиданно, даже самого для себя в приступе сильной эмоции переворачивает корзинку с ее содержимым на голову Вэй У Сяня, больше напоминающего чумазое, мгновенно окаменевшее изваяние, чем мальчишку, с которым жил Цзян Чэн: будто в замедленной съемке плоские устрицы бликуют на солнце, сыпятся на плечи Вэй Ину, сыпятся на голову, соскальзывают и падают на твердую водную гладь, которая, впрочем, и от устриц не отказывается, медленно кружа утягивая подарки на дно. Цзян Чэн с бешено колотящимся сердцем в последний раз трясет корзинку, и прилипшая на дне ракушка с глухим стуком падает Вэй Ину аккурат на макушку, заставляя того будто бы очнуться – тут уж не выдерживает Цзян Чэн, и, отбрасывая корзинку начинает заливисто хохотать от обескураженной морды чумазого Вэй У Сяня, перехватившего ракушку точнехонько у воды. Надолго его обескураженности не хватает, и он улыбается, широко и искренне.       - Двадцать один! – торжественно, перекрикивая смех Цзян Чэна провозглашает Вэй Ин и одним жестом выворачивает мокрые, порваные и грязные карманы просторных одежд, повторяя водопад из ракушек. – Я победил!       - А вот и нет! – пытаясь совладать со смехом хватается за живот Цзян Чэн, хватает пару раз воздух ртом, как рыба, и неожиданно таранит Вэй Ина, толкая того в воду, под заливистый смех обоих.       Конечно же, Вэй Ин обязательно будет сейчас притворяться мертвым, знает наперед Цзян Чэн, и конечно же им потом влетит от матушки, если она их увидит в таком виде: лица в мазуте, встрепанные и мокрые, будто утопленники (она называет утопленников «речными гулями», но Цзян Чэн пока плохо понимает, что это значит), но, в конце концов, все будет хорошо. Вечером они всей семьей все равно соберутся в главном зале за ужином, и Вэй Ин будет красть из его супа мясо, пока он повернется, чтобы почистить зерна; потом, по обыкновению, они прокрадутся после отбоя в их тайное логово (которое было ничем иным, как кладовой с прогнившей крышей) и будут рассказывать страшные истории взахлеб, пока обоим не станет страшно, и где-то под рассвет уснут, держась за руки, а потом настанет новый день, и они пойдут пускать воздушных змеев, и…       Вэй Ину шестнадцать.       Цзян Чэну кажется, что воздух в учебном классе ГуСу Лань звенит от напряжения, когда Лань Ци Жэнь объявляет результаты того задания, которые они выполняли накануне, и в классе явственно подобрались все: это Цзян Чэн чувствует. Как и чувствует, что из «все» почти всегда есть исключения.       Юноша в белых одеждах не в пример всем спокоен и холоден; его брат, будто почти точная его копия сидит по другую руку от него, но его уверенность теплая, и передавалась бы почти всем, если бы не ухмыляющаяся рожа Вэй У Сяня по левую руку от Цзян Чэна, выразительно требующая внимания.       Цзян Чэну пятнадцать, и он мог бы поклясться, что с каждым годом Вэй Ин становится все несноснее, но вместе с тем…       - Лань Ван Цзи, Лань Си Чэнь, Вэй У Сянь – высший балл, - наконец, изрекает менторским голосом Лань Ци Жэнь, и Цзян Чэн едва заметно хмурится, когда ухмылка человека неподалеку становится самую капельку невыносимее.       - Цзян Вань Инь, Цзинь Цзи Сюань – похвально.       За спиной у Цзян Чэна раздался полный отчаяния вздох – это значило, что Не Хуай Сан в очередной раз получил отметку, которая вряд ли удовлетворит амбиции его брата по поводу будущего его младшего, только вот это волнует Цзян Чэна в последнюю очередь.       Вэй Ин, отвлекшись на новую цель, снова пытается совершить саботаж, то так, то эдак действуя на нервы воистину страшной бомбе – Лань Ван Цзи, но когда этот адепт ордена Юнь Мэн Цзян отказывался от того, чтобы подергать тигра за усы?...       Цзян Чэн бросает хмурый и колкий взгляд в спину мельтешащего красно-черного урагана, и чувствует что-то похожее на укол иглой – и тут же отмахивается от этого чувства. Потому что…       - Да ты струсил! – почти восхищенно присвистнул Вэй Ин, и Цзян Чэн останавливается как вкопанный на месте, мгновенно вспыхнувший яростью от пят до макушки.       Потому что кое-что в их мире неизменно.       - Что ты сказал? – чеканит Цзян Чэн слова, медленно, чувствуя, как дрожит натянутая внутри него струна.       - Да ты не хочешь, потому что боишься продуть, А-Чэн! – язвительно и весело дразнится Вэй Ин, прекрасно зная, каким крюком подцепить Цзян Чэна.       Терпение, как и дрожаще-натянутая струна незамедлительно лопаются под потоком нахлынувшей ярости. В этот раз Вэй Ин задевает за живое, хотя даже для Цзян Чэна сейчас это похоже лишь на привычную вспышку ярости – только старший нефрит смотрит на него внимательно и глубоко.       - Да черт бы тебя побрал! – плюется ядом Цзян Чэн под заливистый хохот черно-красного демона и рывком срывает с себя пояс, зло и торопливо стаскивая с себя верхнюю часть одежд, чувствуя, как загорается внутри него азарт, подстегиваемый необузданной злостью на «брата».       - Вот это готовность, ЧэнЧэн! – подначивает его Вэй Ин с наигранным восхищением и Цзян Чэн едва ли не утробно рычит, невольно принимая правила этой игры – и глушит в себе это чувство бешено ревущего адреналина.       Они входят в воду синхронно, как только взметнулся в воздух изящный веер, и вопль толпы поглощает толща воды, отрезвляюще холодной и чистой, будто родниковая стужа.       Они с Вэй Ином одинаковы: сильные и широкоплечие, практически выросшие в воде, разве что Вэй Ин буквально на пядь его выше – этого не было видно, но Цзян Чэн это знал, и осознание часто глодало его бессильной злостью.       На все эмоции его шиди Вэй Ин лишь привычно смеялся, и Цзян Чэну ничего не оставалось делать, кроме как обещать переломать ноги, ведь злость, будто волны, разбивалась о нерушимую стену смеха, оставляя лишь растерянность и треклятый азарт.       Этот азарт сильными гребками толкал его к финишу и сейчас – наверняка в этот момент они смотрелись как пара дельфинов в своей стихии, ввязавшихся в скоростную гонку, но кого это волновало? Возможно, конечно, Лань Ван Цзи – этого поборника справедливости, который устроит им (или только Вэй Ину снова?) «веселую» жизнь; только сейчас призрак наказания маячил далеко позади реальной фигуры вожделенной победы, и Цзян Чэн изо всех сил рвал жилы – лишь бы коснуться выступа шершавого камня первым; доказать всем – и самому себе в первую очередь – что он как наследник Ордена Юнь Мэн Цзян выше всего этого, и в бешеной пляске брызг и шума он бросил взгляд на Вэй Ина.       - Одновременно! – закричал Не Хуай Сан, подбросив вверх веер, и Цзян Чэн, жадно хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба бросил полный непонимания и ненависти взгляд на своего брата.       - Хаха, видишь, А-Чэн, это было просто! Молодец, шиди, я рад, что ты поплавал со мной! – рассмеялся Вэй Ин как ни в чем не бывало, подмигивая, и Цзян Чэну показалось на мгновение, что он стал тугим клубком злости и отчаянного недоумения.       У Вэй Ина было прекрасное тело: ходящая как кузнечные меха широкая грудная клетка, крепкие плечи и длинные и сильные руки: достаточно длинные, чтобы протянуть руку первым.       Клокочущая ненависть заставила иглу в сердце снова зашевелиться, и Цзян Чэн яростно стукнул кулаком по воде в бессильной злости.       - Не нужны мне твои подачки! – воскликнул Вань Инь, едва не трясясь от желания наброситься на Вэй Ина с кулаками, но тот успел первым – с гоготом и улюлюканьем прыгнул на Цзян Чэна с места, заставляя того, как и в детстве, упасть в воду.       Пара гневных пузырей воздуха взметнулась к поверхности, но злость поугасла – и эта потасовка снова будет всего лишь дружеской возней; только пристальный взгляд карих глаз из тени снова выцепит отчаяние и разрастающуюся в сердце тьму, с которыми Вань Инь обрушивается на брата с нескончаемым потоком брани.       - Пять!       - Шесть!       - Шесть!       - Семь!        Они не останавливаясь опрокидывают в себя чарку за чаркой, не мигая, не прерывая зрительного контакта смотря на друг друга: зло и сердито, ехидно и весело, - и в общей комнате адептов царило лишь шумное оживление и пьяное мычание: это их оппоненты лежали то тут, то там, подкошенные алкоголем, - они перепили их всех, и оставшиеся на ногах воочию были свидетелями искусства, которым в совершенстве владели адепты Юнь Мэна – искусства пить.       - Еще!       - Вэй Ин пьет третью тару!       - Замолчи и наливай!       - Цзян Чэн тоже!       Это было похоже на хмельное безумие. Сказать по правде, Цзян Чэн остановился бы после первой бутылки, но слово за слово, и он снова повелся на уловки сероглазого демона, решившего взять если не сердце и нервы, так печень, предусмотрительно при этом угробив и свою.       - ЧэнЧэн…ик!...тебе…у тебя…ты…       - Мммммммммммм?       Царившее вокруг них пестрящее веселье медленно испарилось ближе к рассвету попросту потому, что и наблюдатели, и секунданты не в силах были продолжать наблюдение за поединком – то тут, то там валялись уснувшие после грандиозной попойки тела, кто более удобно, кто нет. Не Хуай Сан, продержавшийся дольше всех (хотя Цзян Чэн отчетливо помнил, как все, в том числе и он в один голос твердили, что тот свалится после первой же чарки), спал с особым удобством – подложив под голову две сумки со ставками.       - Де…девушка…есть? – невозможно пьяным взглядом буравил своего шиди Вэй Ин, явно силясь собрать мысли в кучку. – Я тут…мне….тут…это…       - Пфффффффффффф! – отозвался Цзян Чэн, не в силах даже ворочать языком. Его больше заботило то, что выпили они с Вэй Ином поровну, и сейчас на дне сосуда все еще плескалась жидкость.       - А…это…смот…ик!...смот…смотрят…они как? – пытался гнуть свое Вэй Ин, пока Цзян Чэн боролся с собой и тошнотой. Тошнота почти победила, но Цзян Чэн, собрав все свое мужество, протянул руку к кувшину, и, не отвечая, с третьего раза заграбастав сосуд влил в себя часть, остатки алкоголя расплескав по одежде и циновке. Вэй Ин тупо наблюдал, как потекло по светлой коже вино, как дернулся кадык, как осоловевше пьяный Цзян Чэн что-то довольно промычал и грохнулся пьяным кулем на стол, мгновенно отключаясь.       - Ни себе…ик!..ни людям. – совершенно обескураженно резюмировал слегка протрезвевший Вэй Ин, слепо нашаривая еще одну бутылку.       Наутро объявили ничью, и скоро им возвращаться в пристань Лотоса, но с такой головной болью кому какое до этого дело?...       Им семнадцать.       - С утра пораньше на полигоне? ЧэнЧэн, ты прямо монстр!       Вернее, ему - семнадцать, а Вэй Ину – почти восемнадцать, и даже здесь он опережает его, что заставляет Цзян Чэна нахмуриться чуть больше да покрепче стиснуть меч. Он упрям, и верит, что тренировки смогут ему помочь если не перегнать Вэй Ина, то хотя бы заслужить похвалу отца, и лезет из кожи вон, работая до седьмого пота. Мать ничего не говорит, и Цзян Чэн чувствует, что у нее есть дела важнее – поэтому с еще большим остервенением тренируется, от заката до рассвета, пока не приходит время сна. Или Вэй Ин.       Вэй Ин проводит на тренировках катастрофически мало времени, а вернее – лишь пару-тройку часов, все остальное время ноя на ухо пытающемуся сосредоточиться Цзян Чэну, за что и получает. Правда, этого хватает ненадолго, и Цзян Чэн, чуть ли не чихая от злости, прерывается на то, чтобы накостылять брату по первое число.       Полету на мечах они научились уже давно, когда им их, собственно говоря, подарили, но это не мешало им дурачиться так же, как и в детстве - как и не мешало Суй Бяню лететь самую каплю ровнее, чем Сань Ду, и Цзян Чэн загорался сильнее, видя это, и старался втрое больше, нагоняя брата.       Ветер хлестал им в лицо, и только и приходилось нырять вниз от веток, резко тормозить, потому что заливистый смех так же резко уходил в сторону да снова набирать скорость, пока Усянь не окажется загнанным на ровное пространство, где Цзян Чэн мог бы его без труда догнать и перегнать.       Но Вэй Ин и не думает сдаваться: на секунду застыв, он решительно направляет меч на скалу, и по мере того, как та приближалась, из подозрительного прищура глаза Цзян Чэна становятся практически блюдцами.       - Дурак, ты что делаешь! – орет он, пытаясь нагнать брата, и предотвратить катастрофу, но Вэй Ин не слушает окриков: кажется, что для него сейчас не существует всего мира. Он как-то странно пригибается вперед, и в последний момент, вместо того, чтобы затормозить, он направляет острие меча вверх, и у Цзян Чэна от восторга замирает сердце, потому что он летит отвесно!       И хоть Цзян Чэну безумно страшно, гордость его будто осталась на земле – он думает задней мыслью, что гори оно пропадом, и повторяет за Вэй Ином, ожидая, что свалится с меча, что разобьется, но…       Открывая глаза он понимает, что летит так же отвесно скале, как и Вэй Ин, и сердце его переполняется настолько шальной радостью, что он начинает хохотать как безумный – и Вэй Ин подначивает его на смех и улыбки, устраивая состязание: Цзян Чэн не отстает.       Переполняющие его чувства обостряются почти на пике горы – и он, и Усянь понимают, что выше поднять мечи в воздух они не могут, но выбиваются из сил, не желая уступать, пусть и у каждого дрожат коленки.       Все летит в тартарары, когда Цзян Чэн понимает, что больше он не может терпеть напряжения, но упрямо старается перегнать Вэй Ина – благо тот идет ноздря в ноздрю, протяни руку – и ухватишься за край одежд.       «Если смогу – это будет первый раз, когда У Сянь…», - мелькает в голове у Цзян Чэна и он делает последнее усилие – Сань Ду самым кончиком лезвия обгоняет Суй Бянь, но ноги Цзян Чэна подгибаются – не выдерживает напряжения он.       Он падает, а за ним, потерявшей контроль железякой – летит Сань Ду.       Наверное, это выглядело и было страшно, но у Цзян Чэна страха нет, а вот У Сянь в одно мгновение отопорел, сбавив скорость.       Он летит пушечным ядром к земле под гнетом силы притяжения – ветер выбивает слезы из глаз, и У Сянь летит следом, что-то крича – из-за свиста ветра его слова относит далеко назад.       Вэй У Сянь нагоняет его почти у самой земли, судорожно хватая в объятия, пытаясь выпрямить меч, но лишь тормозя – они срываются и кубарем катятся по траве, молчаливо и тревожно, и лишь спустя пару мгновений слышатся судорожные и нервные смешки, а потом и истерический хохот, и они вновь смеются в унисон, судорожно цепляясь в одежды друг-друга. Их обоих трясет.       Это было последним счастливым воспоминанием Цзян Чэна, связанным с Вэй Ином. Потом была тьма и Аннигиляция Солнца; из Вэй Ина Вэй У Сянь превратился в Старейшину И Лин – и Цзян Чэну кажется, что Суй Бянь, который он носил с собой уже три месяца, он отдает совсем чужому человеку – до того его глаза холодны. Впрочем, на немое удивление Цзян Чэна, Суй Бянь, будто затворник, остается в покоях и больше не показывается на свету, но какое ему от этого, Цзян Чэну, дело?       Пока Вэй У Сянь стоял подле его плеча, все будет нормально – думалось ему.       Но со смертью шицзе Цзян Чэну иногда казалось, что лучше бы он тогда разбился насмерть, чем случилось то, что случилось.       Свечи разгорались неохотно, шипя и плюясь искрами, будто высказывая все свое презрение Цзян Чэну за его затею – и Сань Ду Шеншоу чуть ли не шипит на них в ответ в тщетной попытке заглушить разгорающуюся в груди злость на себя: сейчас это не то яростно ревущее пламя – лишь вечный пожар, сжигающий до тла те крохи эмоций, что у него остались.       Любовь к родителям.       Любовь к сестре.       Любовь к Вэй Ину.       Возможно, в последнем случае пламя обратило братскую любовь в жгучую ненависть, но это дело давно минувших дней.       Ему тридцать, а Вэй Ин – пятно в истории его клана, о котором он не хочет вспоминать.       Но, вспоминает, и пусть это дается ему тяжело – каждый год чтит память покойников - этого, скрепя сердце, тоже.       В просторном зале Сань Ду Шеншоу тяжело опускается на колени: шуршит ткань, спадая на холодный пол, но это все, что разрывает тишину на две равные половины – больше не мешает ничего. Душу Вэй Ина так же разорвало в клочья, и Цзян Чэн не знает, зачем он вообще это делает, но ежегодно высоко поднимает чарку с «Улыбкой императора» - наверное, в дань дружбе, и пьет залпом, одним глотком, вспоминая вкус горечи воспоминаний.       «Во время Аннигиляции Солнца Старейшина И Лин сделал на поле боя больше, чем сделал весь Орден Юнь Мэн Цзян».       « Сань Ду Шеншоу, по слухам, всегда уступал Старейшине в силе».       «Мне просто хотелось продолжать соревноваться с тобой!» - заставляя вздрогнуть резануло по чувствам старое воспоминание, и Цзян Чэн сжимает кулаки до побелевших костяшек.       Тогда он ответил просто. Он ответил, что это никогда не было для него игрой, и что все его годы прошли в тени сына слуги – Вэй Ин лишь яростно замотал головой, но ответить бы все равно ничего не успел – его разорвали «собаки».       «Как унизительно».       Рука сжимается на фиолетовой ткани напротив сердца, и он снова отрицает то, что существовало что-то хорошее. Он отрицает, что в глубине души ему нравилось это стремление – сильнее, выше, быстрее – угнаться за светом и черным хвостом удачи – маячившим впереди, отрицает хорошее и помнит лишь беспросветную злость и зависть.       «Тебе это нравилось», - вторит демоничский голос беды Юнь Мэн Цзяна, разливаясь от сердца по телу чем-то золотистым и теплым – и Цзян Чэн поспешно поднимает голову, щурясь во мрак, силясь увидеть хоть что-то, - но ему, видимо, всего лишь кажется.       …как и кажется, спустя тринадцать лет, насмешливый вызов в глазах человека, невероятно несносно ухмыляющегося, заставляя давно забытый азарт забить источником по венам.