Ваньиню едва удается взять себя в руки из-за мыслей, которые он старательно отгонял от себя всю дорогу. Не сейчас, когда столько уже сделано. Найти ребенка того, с кем он рос под одной крышей почти всю сознательную жизнь. Ребенка того, кто был ему роднее кровного брата?

– Ты уже очнулся, Крылатый? – внезапно разносится по тишине насмешливый и ехидный голос, и Синчэнь с трудом поворачивает голову на звук – он ничего не видит. Повязка? – Прости, Ангел, я немного перестарался – продолжает голос, и ласковые движения полотенца возобновляются, – ты, кажется, потерял зрение, но оно тебе… – Что… с моими пальцами? – ошарашенно перебивает Синчэнь, и удивляется тому, насколько хриплыми кажутся сейчас его слова.

Вообще, сколько Цзян Чэн себя помнил – матушка беспрестанно ругалась на них обоих. На Вэй Ина – за его разболтанность и безалаберность, на Цзян Чэна – за его жизнерадостную безмятежность и спокойствие, и лишь отец выгораживал детей перед супругой, краешком губ улыбаясь обоим.

«Не может быть, не может быть», - как в бреду повторяет Вэй Ин в приступе шального, безумно счастливого чувства, заставляющего грудную клетку сжаться под давлением чего-то тотального, неумолимого и уничтожительного. В небосводе вовсю сияет солнце, но дни того, кого когда-то назовут Старейшиной - становятся самую малость пасмурнее обычного.

«Тебе это нравилось», - вторит демоничский голос беды Юнь Мэн Цзяна, разливаясь от сердца по телу чем-то золотистым и теплым – и Цзян Чэн поспешно поднимает голову, щурясь во мрак, силясь увидеть хоть что-то, - но ему, видимо, всего лишь кажется.