л — значит "лучший друг"

      Тэхен понимает, что проебался, когда Чонгук, уже чуть заторможено моргая, говорит:       — Ложись спать, балда, — шутливо ругается Чонгук по ту сторону экрана. — Бля, час ночи уже, ну хен.       Он ерошит волосы, которые мыл около часа назад, и мельком поглядывает на себя в маленьком окошке видеосвязи. Чонгука видно по плечи в белой мятой футболке, на смуглой шее видны чуть вздувшиеся вены, а в ушах поблескивают любимые «колечки». Тэхену откровенно нравится с перетекающим в не совсем хорошее «хочется». Поэтому Тэхен на развернутом экране беззастенчиво улыбается, наблюдая за младшим во все глаза, которые уже подернуты сонной дымкой, и опускает язвительный комментарий:       — Да хорош ты, хорош, — Чонгук почти незаметно краснеет и спешит вернуться к просмотру открытой в браузере странички, свернув смущающего хена в угол с глаз долой одним кликом. — Просто прекрасен.       Тэхен все никак не уймется, продолжая делать комплименты — не без доли язвы, конечно, но Чонгук слишком долго его знает, чтобы обижаться. Чон увлекается тредом какой-то девочки из твиттера, листает мемы и не замечает, как наблюдающий за ним Тэ незаметно сглатывает и проводит кончиком языка по потрескавшейся нижней губе, через мгновение снова возвращая выражение беззлобной усмешки.       — Хорошенький Чонгук-и, — лепечет Тэхен чуть громче, привлекая внимание отвлекшегося младшего.       — Ну хен! — а этому самому хену доставляет наблюдать за еле порозовевшими кончиками ушей юноши.       — Поистине красивый мальчик, не любящий комплиментов от Тэхени-хена, — Кима все больше и больше забавляет эта ситуация и обессиленные смешки, которые слетают с губ Чонгука, когда он прикрывает глаза и смешно трет ладошками щеки. — Неужели и самого Тэхени-хена тоже не любит?       Тэхен пытается удерживать эту легкую и непринужденную вуаль «шуточек», а у самого что-то царапнуло неприятно где-то внутри, когда Чонгук замялся с ответом. Тэхен вдруг поджимает губы и переключает внимание на свою новостную ленту, пролистывая какие-то статьи и стараясь не выдавать свою нервозность.       Чонгук неловко кашляет, откидываясь на спинку старого кресла, и Тэ практически буквально слышит, как вместе со старой мебелью скрипнуло замешательство, повисшее между ними.       — Люблю я Тэхени-хена, о чем речь, — негромко говорит Чонгук, сглотнув комок из «Блять, Тэтэ-хен, ты бы только знал, насколько я тебя люблю. И, черт, не как «милый тонсэн Чонгук-и», а грязно, мокро и глубоко». У Тэхена с глухим свистом что-то ухнуло вниз, и он просит о том, чтобы это было последним из «Чон Чонгук, распахни свои блядские глаза и пойми, что чертов хен хочет тебя себе и в себя уже херову тучу времени».       Но Тэхен молчит, открывая свой плейлист. Чонгук клацает мышкой, напевая какой-то незамысловатый мотив под нос, когда у Кима начинает фоном играть песня из колонок.       — Я бы просто хотел проводить ночи с тобой, — коряво подпевает Тэ на припеве, уже не особо заботясь о том, что Чонгук услышит и, главное, поймет вселенские отсылки в лице или голосе одного КимТэ. Потому что раз уж он не воспринимает открытого флирта, песни не сработают и подавно.       Тэхен настолько близок к отчаянию, что видит только один исход — поцеловать взасос с разгона, чтоб с чувством хаоса и руками, сначала застывшими в воздухе по обе стороны, а потом — при чудесном и наиболее желанном раскладе, — с неловко запутавшимися в волосах чужими длинными пальцами. Ну, мечтать же не вредно, и это единственное, чем тешит себя Тэ. А отчаяние берет начало с пары глотков чего-нибудь крепкого из разряда «для храбрости», которой в Тэхене нет настолько, что даже не хватает на покупку бутылки-другой этой самой «жидкой решительности».       Поэтому он ждет манны небесной или контакта с потусторонней силой, собираясь только осторожно намекать с тонкой мольбой о том, чтобы до Чонгука хоть на капельку начало доходить самостоятельно.       Тот же только усмехается, когда слышит своего подпевающего хена, и разворачивает экран с ним обратно.       — Тэхен-а, опять эта песня, — старший по ту сторону широко улыбается и прибавляет громкость, снова завывая на припеве про совместные ночи. — Да-да, я бы тоже провёл с тобой ночи, да хоть сутки, но заканчивай, а, — и почти не врёт — ни в первой части своей фразы, ни во второй. Тут уж только контекст правильно припиши, и правда сама обрисуется.       — Правда, Чонгук-и? — контакт с потусторонней силой, видимо, все же был установлен, потому что Тэхен ведёт себя так, будто собрал свои нерешительные яйца в кулак и собрался-таки менять жизнь к лучшему.       Втягивать в нее Чонгука по самую макушку, которую тот намыл любимым шампунем сегодняшней ночью. Если это конечно считается изменением к лучшему, а не переворачиванием всего к херам и переписыванию того, что «до» черты с манящим именем.       Но Тэхен, каким бы ебаным клише не была его история, почему-то готов и хочет, чтобы Чон Чонгук ворвался и все разрушил, потому что Тэхену надоело разрушать и разрушаться в одиночестве.       Чонгук было усмехается, выдыхая тихое «бля, хен» и снова не смотрит ни в пыльную вебку, ни на монитор, пялясь теперь на стеллаж перед собой. Слова старшего, замазанные этими проклятыми хихи да хаха, бьют под дых, подбивая ценные замочки, которые держат правду в душе и разуме Чонгука. Так себе держат, если быть откровенным, и Чон уже почти не боится сам вставить ключ в расхлябанные скважины.       — Конечно, блять, правда, — тихо отвечает Чонгук, всё-таки смотря на Тэхена через камеру. — Ты что это, забыл, как мы торчали сутки напролет в запертой квартире Юнги-хена после той тупой вечеринки? Ты вроде и старше всего на два года, а память уже…       Тэхен перебивает его звонким «заткнись, мелкий придурок» и ржет, прикрывая рот сведенной ладонью. Чонгук снова ловит себя на безумно сопливой херне о том, что ему нравится слушать и смотреть на то, как Тэхен смеётся.       Как Тэхен смеётся, когда именно Чонгук его веселит.       Как два ряда тёмных ресниц смыкаются в забавном прищуре, как сама фигурка хена чуть подрагивает в мелодичном хохоте, как за сомкнутыми изящными пальцами скрываются пухлые розовые губы и нос с точкой родинки на кончике. Чонгук бы отвел ладошку в сторону, мягко сжав ее в своей, и, счастливо улыбаясь Тэтэ-хену, трепетно бы осыпал любимое лицо легкими поцелуями, вызывая еще более широкую улыбку и бархатистое «ах, Чонгук-а».       — Серьезно, такую херню конечно даже в самом страшном сне не забудешь, — соглашается Тэхен. — Хорошие у нас друзья всё-таки, — язвительно добавляет в конце и тихо прыскает. Чонгук еще несколько секунд смотрит, как монитор отбрасывает синеватые тени на лицо хена — как скулы чуть выделяются, а кожа, всегда немного жирнящаяся у Тэхена, чуть поблескивает. Они наконец «приятно молчат», как кажется им обоим, но вуаль неловкости не рассеялась под влиянием смешных воспоминаний из прошлого.       Чонгук рассматривает родинки, шрамики и покраснения от прыщиков, когда хен морщит нос и чуть жмурится, зевая. Влажные ладошки сложились в плотный замок, а в животе что-то тепло перевернулось, и Чонгук слегка упустил момент, когда, все еще во все глаза смотря на Тэхена, негромко, но четко сказал:       — Из хороших друзей получаются самые лучшие пары.       И, едва осознание сказанного коснулось периферии разума, Чонгук захотел провалиться прямиком к предкам под холодную землю. Ну, или хотя бы забрать слова с договором о дальнейшем неразглашении.       — Ну, неудивительно, что Чимин с Хосок-хеном всё-таки сошлись тогда, — Чонгука заметно попускает, потому что Тэхен, видимо, не воспринял это с тем контекстом, под которым Чон неосознанно все это подал. — Вон, как два сапога пара, оба раздолбаи.       Если Чонгук и смеётся после этого вполне искренне, — по крайней мере, так считает Тэ, очаровательно жмурясь и выставляя напоказ чуть выпирающие передние зубы, то сам Тэхен сдерживает нарастающее волнение и давит неутвердительную улыбку, опуская глаза и чуть заметно краснея щеками.       У Чонгука же на деле внутри разрываются микро-Вселенные с Ким Тэхеном в центре, любовь к которому и провоцирует разрушительные процессы в сложившемся мироздании. Чонгук чувствует, что опасно балансирует на грани, когда уже осознанно продолжает копать вглубь табуированной им самим же темы:       — А помнишь, как мы прикалывались над ними еще в колледже, пока они тупили, как маленькие.       — А, точняк, — у Тэхена глаза блестят искрами веселья, а с губ слетают смешки, когда он взволнованно перебивает младшего и продолжает наплыв приятных — или не очень, но в любом случае смешных, воспоминаний из юности: — мы же тогда еще какие-то хитровыебанные планы пытались придумывать, эх, сами не лучше этих «маленьких» были.       — А в итоге Хосок-хен напился в день рождения Чимина и ввалился под ночь с тем ебаным букетом роз, — Чонгук уже не сдерживает смеха, утыкаясь в сложенные на столе руки, не в силах закончить предложение.       — На которые у Чимина аллергия всю жизнь, — Тэхен, зная эту историю буквально наизусть, все-таки договаривает концовку и вторит Чону, заходясь в гоготе. Они столько раз вспоминали об этом, но постоянно смеются так, как будто впервые. — Он тогда конечно хотел его отпиздить и за букет, от которого потом чесался две недели и чихал как заведенный — ой бля, добрая душа, чтоб его. Как щас помню, ныл мне в плечо, что нихуя уже не помогает, а на предложения выбросить дулся и агрессивно чихал очередью — что ты, какой там, «Хосокки» же подарил, эх, — Тэхен отвлекается, пускаясь в радужные воспоминания. — А, и за то, что хен бухой к нему приперся в любви объясняться, Хосоку-то тоже грозили пиздюли, а вот «Хосокки»-хену тогда только предложили ночлежку и смущенное «я тебя тоже люблю, балда» наутро под аспиринчик. Бля, хвала Иисусу, что я тогда в шесть утра от них и съебался, когда услышал их воркование.       — Э, а че я этого не помню, — Чонгук утирает выступившие в уголках слезы. Доселе неизвестное ему продолжение этой истории интригует и немножко шокирует. — Мы ж вроде вместе тогда на пьянку к Чимин-хену пришли. Да, точно вместе, — вспоминает Чонгук через секунду. — Я тогда еще у матери соджу спер для него.       — Да потому что я тебя дрыхнущего в углу тогда оставил, — объясняет Тэхен и ржет, когда видит распахнутые глаза младшего с плещущимися наигранным разочарованием и обидой в тёмных радужках. — Ну, а че я должен был делать по-твоему, ты же накануне имениннику громче всех желал здоровья и «счастья в личной жизни». Вот и утомился, видимо.       — Ну бля, хен, — сквозь смех тянет Чон, все еще пытаясь удержать хоть каплю разочарованного тона. — Мог бы и пихнуть меня своим острым локтем, чтоб я хоть что-нибудь знал из этого.       — Да тебе не похер ли, а? — Тэхен наклоняет голову чуть вбок и заискивающе выгибает одну бровь. — Главное, что сейчас эти два чудика везде друг за другом хвостом.       — Это да, — на выдохе говорит Чон, откинувшись на спинку жалобно скрипнувшего кресла и сложив руки за головой. — Я даже рад, что после того, как они сошлись, Хосок-хен хоть немного перестал шутить про тебя и нас с тобой.       Тэхен на мгновение замирает, с некоторой настороженностью глядя на Чонгука через камеру.       — А что он там про нас с тобой-то шутил, напомни-ка по старой памяти, раз уж пустились в бурную молодость.       А у самого плоская задница сжалась и ноги под столом чуть дрогнули в коленях. Тэхен, умышленно не привлекая лишнего внимания к «про тебя», все равно уже почти приготовился к самой мерзкой и разоблачающей хуйне, которую он изливал любимому хену по пьяной дурости.       Которая, к тому же, почти во всех случаях имела прямые отсылки к «тупому Чонгуку», который всю голову и душу ему извел своей холодностью.       И плевать с высокой колокольни на то, что Хосок пытался образумить пьяного Тэ и оправдать своего брата тем, что Чонгуку пока в лоб не скажешь, так он и останется в наивном неведении хлопать глазками и взаимно страдать, но уже в плечо Чимину.       Тот, кстати, тоже стабильно слушает про «чертового Тэтэ-хена» каждую пятницу под холодное пиво, а потом, лежа с Хосоком под тупое ночное кино, рассказывает и слушает, обещая и беря обещание ничего не рассказывать о друг друге этим двоим. А то двойной сердечный приступ своих же тонсэнов Хосоку с Чимином не пережить.       Пусть как-нибудь сами, через тупость и метания, но инопланетный контакт, который наконец подтолкнет их неприкаянные души к одному материку, словят без вмешательства других.       Тэхен опять чувствует привкус собственного проеба, потому что Чонгук как-то стыдливо отводит глаза и трет уши. Ким почти готов разыграть помехи связи и накатать болтливому Хосок-хену гневную простыню за подорванное доверие и наглое разглашение алкогольных откровений направо и налево.       Прошлое на то и остается где-то далеко «за», чтобы хоронить под собой собственные ошибки.       С того времени, в принципе, мало что изменилось — Тэхен по-прежнему мучается и удивляется тупостью любимого во всех смыслах и плоскостях тонсэна и при этом не замечает своей. И это уж либо трещина в прошлом, которая пропустила любовь к Чонгуку в болезненное настоящее, либо эта самая любовь настолько настырная, что сама прорвалась через плотную завесу.       Болтливость же, видимо, передается в семействе Чон либо по наследству, от которого никуда не деться, либо воздушно-капельно, от которого никак не вылечиться.       Чонгук мысленно дает брату точным поджопником по мягкому месту и почти не стыдится. Ну, мысленно же все.       А вот в реальности приходится выворачиваться из неприятного положения как можно скорее, чтобы не усугубить и без того шаткое настроение между ними, которое покатилось куда-то не туда начиная смущающими шуточками Тэхена, вообще-то.       — Да там… — Чон мнется в нерешительности, бегая глазами по корешкам книг на стеллаже. — Всякое с бодуна бывает, сам знаешь же.       — Он ничего не рассказывал тебе, Чонгук-а? — нетерпеливо конкретизирует Тэхен, подогнув одну ногу под себя и внимательно следя за младшим. Нервно закусывает губу и почти не боится быть пойманным с «Чонгучным».       Но младший только чуть хмурится, щурясь и снова запуская руку в волосы, уже окончательно просохшие. Тэхен, кажется, ловит звезды, а индикатор инопланетных контактов орет во весь голос и горит красным через щеки и кончики ушей.       — А что должен был? — интересуется в ответ Чонгук, наклоняясь к камере чуть ниже, и смотрит прямо на хена. А тот смотрит куда-то сквозь и будто бы чуть сжимается под испытующим взглядом. — Тэхен, все в порядке? Ты какой-то нервный.       Тэхен тихо мямлит, что «все заебись», и скрывает окошко с Чонгуком в угол от греха подальше. Он открывает браузер и зачем-то делает музыку еще тише, хотя куда уж там.       — Так какие твои вселенские тайны знает мой брат, но, видимо, не знаю я, а, хен? — хитро спрашивает Чон через несколько тэхеновых истеричных обновлений ленты твиттера, а у самого сердце где-то у кадыка бьётся. — А я-то думал, лучший друг называется… — за последовавшим драматичным вздохом скрылся привкус горечи от избитого сочетания.       Чонгук бы с радостью избавился от него, но, избавившись от двух заветных слов, новые три останутся висеть между ним и проебанной дружбой с Тэтэ-хеном. Без ответа и привета, как говорится.       Знал бы только Чонгук, насколько сильно потусторонние силы в нем хотят наказать его же за неизмеримую нерешительность, и насколько сам Тэ давно и долго, по самую крашеную макушку, влюблен, и все в него, в Чонгука же, боже ты мой.       — Да хуйня, — неохотно отнекивается Тэхен. — Не бери в голову, бухло делало свое дело и все такое. Ты же тоже с Чимином зависаешь в баре по пятницам и наверняка не только шутки шутишь.       Упоминание о Чимине кольнуло почему-то обоих. Тэхена — неуместной ревностью, потому что будь Ким смелее, а Чонгук — умнее, то пятницы бы они проводили вместе и точно уж не шутки шутили, а Чона — ненужной завистью, потому что после их посиделок Чимин едет к старшему хену под теплый бок, а Чонгук — к родителям и голодному коту.       — Хочешь сказать, я скрываю от своего самого близкого друга какие-то проблемы? Серьезно, Тэхен-а? — Чонгуку стыдно, очень, по правде говоря. Потому что скрывает — то самое «грязно, мокро и глубоко», стыдливо запрятанное в душе и подкармливаемое безуспешным «да скоро, скоро я признаюсь, хорош зудеть» ради того, чтобы успокоилось до поры до времени. Но все это почему-то срабатывает в обратную сторону и грозит рвануть, причем в самый неподходящий момент.       Чонгуку определенно стыдно.       — Я че думаешь, знаю что ли? — непонимающе бормочет Тэхен и старается игнорировать растущее напряжение. — Твоя голова для меня все еще закрыта. И тот раз, когда я видел тебя с раной от макушки до затылка, не считается — удовольствия мало, знаешь ли, видеть, как из тебя хлещет кровища. Брр.       Чонгук позволяет себе усмехнуться и решает не углубляться в щекотливые для хена темы, потому что видит, как Тэ все чаще запускает пальцы в отросшую челку, оттягивая ее вверх практически машинально. За много лет Чонгук выяснил — помимо того, что это вызывает легкую дрожь восторга в кончиках его пальцев, это еще и является маленькой хеновой привычкой при волнении.       Они снова молчат, втыкая в экраны своих компьютеров и не решаясь развеять повисшее молчание. Тэхен ловит себя на мысли, что это один из самых смущающих и неловких вечеров в скайпе с Чонгуком, и решает прибавить музыку.       — Бля, у тебя по второму кругу что ли пошло, — подмечает Чонгук, слыша знакомую мелодию из динамиков. — Переключи, а.       А Тэхен, решивший повредничать, выкручивает громкость чуть ли ни на максимум и вторит стонам на припеве во весь голос. Чонгук же, только заслышав старательные выстанывания из своих колонок, убавляет динамик на минимум и смотрит на вполне довольного Тэхена с некоторым шоком.       — Ты че воешь-то, дикий что ли, — практически шепотом возмущается Чонгук, одновременно сдерживая глупый смех, когда слышит из соседней комнаты неожиданное покашливание. — Я так-то не один все еще.       — Ах, Чонгук-а, — фраза режет по слуху не теми интонациями, и Чонгук гасит в животе нехорошо перекатывающееся тепло. У Тэхена, видимо, проснулось второе дыхание, подмяв под себя желание спать, и он, тенью мелькающий в свете монитора, тянется к настольной лампе. Чонгук мельком наблюдает за хеном в тусклом желтом свете, стараясь не цепляться за ключицы, чуть выпирающие и теперь подсвеченные от лампы. — Еще только два ночи, а ты уже ворчишь на меня.       — Как подростки сидим, ей-богу, — Чонгук говорит чуть громче, вспомнив о своем возрасте, и перебивает очередные завывания в микрофон от Тэ. — Да ты заебал, хен, — беззлобно бросает он, когда Тэхен переводит дыхание в проигрыше, чтобы как можно более задушевно начать припев. — Иди уже на боковую.       — Мне не нужен сон, я — твоя прекрасная катастрофа, детка, — Тэхен нагло игнорирует Чона, наконец дождавшись припева. Уже первая строчка заставляет екнуть несчастное сердце Чонгука где-то внутри, потому что ее с таким («жизненным, сука», — невольно мелькает в голове) смыслом поет такой Тэхен, что Чонгук даже через камеру жжется о пускаемые искры.       И еще это пресловутое «детка» с блядским придыханием в конце — Чонгук чувствует, что готов ловить и бесконечно падать под целыми метеоритами, которые в него посылает Ким Тэхен, сам того не ведая.       Тэ, прикрыв глаза и спрятав искры в карих радужках за пушистыми ресницами, на полтона ниже поет что-то о руках на своём теле, и Чонгуку только его низкого бархатного голоса, патокой растекающегося по ушам, хватает, чтобы быстро обрисовать в распаленном сознании не только руки, но и другие не менее интересные вещи на теле хена.       По скромному мнению в лице одного жюри, после рук уверенную победу одержали губы.       — Что, настолько хочешь? — настоящий Чонгук, видимо, уже мирно сопит в постельке, а с Тэхеном сидеть в скайпе осталась бесстыжая и по уши влипшая в этого самого Ким Тэхена девчуля из подсознания Чона, которая очень старается не делать из глаз сердечки и не кричать в динамик слишком громко, когда:       — А вот и хочу, — Тэхен окончательно теряет тормоза, даже не выйдя в путь, и нахально ухмыляется, когда видит Чонгука, который расслабленно откинулся на кресле и лукаво склонил голову вбок, все еще неотрывно глядя прямо на Кима. — Чтобы чьи-то сильные руки держали и обнимали крепко-крепко.       Тэхен мысленно подмечает, что прямо сейчас балансирует над пропастью, с одной стороны которой понимание Чонгука и дальнейшее прекращение любого общения, а с другой — личная смерть Тэхена за ручку с Чонгуком, который понял бы все так, как стоило бы уже давно, и бросился бы вместе с Тэ в эту пропасть под названием «взаимная любовь».       Чтоб ее, чертовку.       Гребаная утопия, как кажется Тэхену, поэтому он понимает, что ему вполне было бы достаточно хотя бы какого-никакого общения с младшим впоследствии.       А у самого Чонгука сердце заходится у самого горла, потому что Тэхен мало того, что говорит такое, так еще и наклоняется чуть ниже — из ворота футболки теперь нагло выглядывает грудь, — и проводит языком по нижней губе, снова прикрывая глаза и неразборчиво мыча припев. Чонгук тяжело сглатывает возможные необдуманные ответы и больше не пытается отвести взгляд, потому что вкус грядущего пиздеца уже витает где-то совсем рядом.       А Тэхен, судя по всему, снова проебался, потому что вовсе не следит за тем, что слетает с длинного языка, а стоило бы. Полезно, говорят, сначала думать, а потом говорить, потому что:       — Очень, блять, хочу, Чон Чонгук. Тебя, — последнее сказано с надеждой на то, что у Тэ не настолько чувствительный микрофон, чтобы ловить совсем уж шепот.       Видимо, все же чувствительный.       Чонгук немного застыл в полнейшем ахуе и пытается сдержать уже агрессивно визжащую девчулю внутри. Тэхен, широко распахнув глаза с читающимся в них «Спалился, сука!» бегущей строкой, бубнит что-то наподобие «бляяя, пизда рулям», и сидит, замерев и старательно опуская взгляд на поцарапанный стол.       На фоне в последний раз звучит треклятое «я — твоя прекрасная катастрофа», красиво перетекающее в скрипичный проигрыш.       Чонгук, сглотнув ком в горле и все еще сохраняя глаза по монетке с вону, не решается что-либо сказать, потому что в голове ровными строчками выводится только «Бля, неужели я настолько по уши в любви, что завожусь с пол-оборота и хочу-хочу-хочу».       Чонгук чувствует себя маленьким ребенком с недетскими проблемами, потому что иначе свои упертые «хотелки» он объяснить не может. А хочется-то хоть прямо сейчас. Даже особенно сейчас, когда возбуждение горячей волной уже охватывает низ живота.       Тэхен уже знает, что проебался окончательно, когда Чонгук вдруг сбрасывает вызов вместе с началом другой песни.       Да уж, вот это конечно всем катастрофам катастрофа. Прекрасная, что пиздец.