Новый Бог

Если суждено встретиться, то встреча обязательно будет, какими бы долгими путями мы не шли…

30.07.2030 Лос-Анджелес, США

Ночью всегда было особенно холодно. Ночью всегда хорошо. Ночь видела много слёз и боли. Под покровом ночи Томоэ действительно мог на секунду забыть обо всем и почувствовать себя свободным, ведь ночь, в отличие ото дня, умела хранить тайны. Именно в приятно обволакивающей прохладе, под светом луны на фоне ярких звёзд, в тишине, прерываемой лишь дуновением ветра, Томоэ всегда думал. О далеком прошлом, странном настоящем и неопределённом будущем. Только так он мог разложить всё по полочкам и решить, что делать дальше. Но теперь он не может даже просто разобраться в себе. Особенно когда позади, буквально в трёх шагах от него стоит та, которая, собственно, стала причиной всей этой запутанной истории. — Я хочу кое-что у тебя спросить… — осторожно прошептала она, как будто на этой пустой улице находился ещё кто-то кроме них и редко проезжающих машин, кто мог бы их услышать. Судзуки глубоко вдохнул морозный воздух. Сейчас отвечать на её вопросы не было ни сил, ни желания. — Ты любишь меня?

      Бывают разные моменты в жизни. Иногда светлые, иногда тёмные. Там, где есть свет, обязательно можно найти тьму. И там, где не видно ничего, кроме беспросветной темноты, можно заметить отблеск света. Порою эти две противоположности, неспособные существовать одновременно, но и быть порознь, смешиваются и приобретают серые оттенки. И то, какого именно цвета будет серый: тёмно-серый или светло-серый, — напрямую зависит от того, кто живёт этой жизнью. Поэтому человек, и только человек решает то, каким будем его жизнь. Какой именно цвет будет преобладать над другим цветом. Белый над чёрным? Или чёрный над белым?       Томоэ Судзуки мог бы твёрдо сказать, что его жизнь целиком и полностью принадлежит к светлому цвету, если бы не один раздражающий до колик в одном укромном месте факт и прошлое. Ну, действительно, на что ему жаловаться? В свои двадцать девять лет он добился огромных успехов в сфере общественности. Стал одним из самых высокооплачиваемых актёров во всём мире. Добился признания социума. Имеет такое состояние, о котором можно только мечтать. Самые шикарные особняки и виллы нескольких стран, в том числе и Японии, принадлежат его фамилии. В огромных гаражах гордо «восседают» последних моделей машины самых дорогостоящих марок, а предложения на новые проекты, где гонорары просто с ума сводящие своими, казалось, бесконечными нулями, всё поступают и поступают без остановки. Женским вниманием обсыпан вдоль и поперёк, верные друзья и родные всегда под боком, проблемы сами обходят его стороной, красота и здоровье находятся в руках. В общем, не жизнь, а сказка!       Но…       А как же без этого назойливого «НО»?       Как уже было сказано, даже в самой светлой жизни можно найти точечную тьму.       Тьмой Томоэ Судзуки было прошлое и одна таинственность, которая, казалось, ему никогда не будет подвластна. Это была такая штука, без которой жизнь, особенно у такой популярной на весь мир персоны, как у него, вполне себе возможна, но не имеет смысла. Но он старался не думать об этом. Потому что знал — чем глубже будет копаться в этом деле, тем больнее себе же сделает. Ибо за последнее время он убедился в том, что здесь что-то не чисто. Но не суть.       Несмотря на плотный график, который каждое утро заставлял актёра измученно вздыхать и думать, почему же он девять лет назад принял предложение того режиссёра сняться в его первом фильме «Приятно познакомиться», что в последствии принес ему бешеную славу, хотя в актерской индустрии никогда не был заинтересован, Судзуки всегда откапывал себе хотя бы шесть часов сна и три-четыре часа свободного времени, чтобы по уши не погрузиться в свою бурную работу, которая высасывала из него всевозможные силы под конец дня. С утра он еле как успевал позавтракать, добежать до съёмочной площадки, отыграть свои сцены, заглянуть по пути домой к родителям и друзьям и уже доплестись в час ночи к своей прохладной постели. Ну, это его самые «лучшие» дни. Кошмаром в жизни были те дни, когда сниматься приходилось в ночное время суток и ещё интервью давать какому-то там модному журнальчику.       Но это утро для Томоэ было особенным. А почему? Может, потому что он чисто случайно проснулся от очередного тревожного сна и, вспомнив, что ему никуда сегодня не надо идти, вновь с наслаждением положил голову на подушку? Или потому что телефон с утра пораньше не разрывался от звонков ассистентки, которая пыталась таким образом его разбудить (даже если он спит, делает кому-то предложение руки и сердца или находится на вершине Эвереста, он просто обязан ответит на её звонок, иначе с утра пораньше двухчасовой тирады «исчадья ада» не избежать) и дистанционно дотащить до ванной комнаты, чтобы он умылся и добрался до места работы? Нет, нет и ещё раз нет. Всё потому, что он наконец-то добился долгожданного отпуска спустя долгие четыре года изнурительной работы над тремя успешными проектами! Но по закону подлости на настенных часах показывало пять утра, а спать ему совсем не хотелось. Вот чёрт, а ведь ещё две недели назад, когда он снимал свои последние заключительные сцены, он с вселенской силой заставлял себя оторвать пятую точку от постели. Порою Мэй Самуре, ассистентке, самой приходилось наведываться к нему домой в самую рань, чтобы разбудить и дать пару пинков под зад. Но теперь по каким-то там непонятным причинам ему совсем не хотелось спать.       — А порою со слезами на глазах вставал! — с укором раздраженно фыркнул Судзуки и, отбросив простынь в сторону, устало потянулся. Ладно, хоть никуда не надо торопиться, одеваться, кушать, читать и разговаривать по телефону прямо на ходу.       И всё-таки… жизнь действительно кардинально изменилась у него. Ещё только десять лет назад, именно в этот день, тридцатого июля, он вышел из своей коморки, именуемой домом, и просто пошёл в гипермаркет, где столкнулся с Азуми, режиссёром, которая в дальнейшем предложила ему роль в своем фильме, ссылаясь на огромную похожесть с её героем. Конечно, Томоэ эти дела были совсем не интересны. Он и актёрство? Пф, бред. Да он же в этом деле и слухом не слыхивал, и видом не видывал! Совсем ничего, полный ноль! Но эта девушка была настойчива и прилипчива: просто так на одном его отказе не смирилась со своей участью и продолжила месяцами бороться за его согласие. Все его окружающие только поддакивали ей, услужливо шепча на ушко, какое же будущее его ждёт. Да и сама перспектива богатства и славы как-то неосознанно подтолкнула к тому, что в конечном итоге он сдался на волю Азуми и сыграл эту главную роль, предварительно взяв курсы актёрского мастерства.       Конечно, изначально Томоэ совсем не рассчитывал на такую бешеную популярность. Разве может какой-то двухчасовой фильм перевернуть весь его мир на ноги? Оказывается, может.       Девять лет назад он был в глуши, жил в непригодном для жилья доме, а сейчас находится в самом дорогостоящем особняке Лос-Анджелеса. Просыпался на жёсткой, скрипучей кровати, а сейчас сидит на огромной мягкой двуспальной кровати, которая так и манит лечь обратно. Первое, что он видел, так это пожелтевший потолок и рваные обои с местами потресканой штукатуркой, а сейчас в его элитном доме нет и признака чего-то сломанного. Приходилось пахать как лошадь, чтобы заработать себе на жизнь, а сейчас он просто валяется на постели и зарабатывает миллионы. Единственное, что в его жизни никоим образом не изменилось — недосып. Как и тогда, десять лет назад, так и сейчас, спустя долгие годы.       Но если десять лет назад было как-то естественно, что он нормально не мог уснуть в своей коморке, то почему же сейчас, при всех идеальных условиях для сна, не может себя заставить нормально сомкнуть глаз? Почему же каждый божий день он судорожно вздрагивает и резко раскрывает глаза, будто кто-то хотел его убить во сне? Почему всё так происходит?       Может, всё дело именно в этих странных снах? Хотя, можно ли было их назвать снами? Ведь в любых снах есть доля фантастики и неестественности, а сны, которые видел Томоэ, были совсем не фантастическими или какими-либо ещё. Самые настоящие, будто отрывки из прошлой жизни, будто сам Бог хотел ему о чём-то рассказать, донести до него какую-то истину. Но Судзуки был уверен, что не существует ни каких-то там прошлых жизней, ни Богов. Но всё же эти сны…       И ладно бы, если бы это был просто сон с участием его знакомых. Но нет! Постоянно одно и то же. Постоянно в его снах присутствовала какая-то девушка, чьё имя он до сих пор так и не смог узнать, да и лицо её туманно — не разглядеть. Это было так странно. Во снах он с ней состоял в болезненных отношениях: постоянно ссорились, ругались, нормально даже не разговаривали. Всё это было очень странно. Особенно если учесть тот факт, что эти сны крепко связаны между собой — одна и та же девушка, какой-то храм и несколько каких-то незнакомых ему людей. И среди всего этого он лишь смог понять то, что у этой девушки очень красивые карие глаза с золотыми крапинками… как у его покойной матери. И… вроде он был влюблён в неё…       Вдруг раздался дверной звонок, заставивший Судзуки нервно шелохнуться и вырвать самого себя же из глубин мрачных раздумий. Звонок вновь повторился, с утра пораньше раздражая нервную систему хозяина сего особняка, где не было ни одной живой души, поскольку ещё давно он всему персоналу дал отпуск на пару дней. Раздраженно выругавшись и пообещав самому себе оторвать голову тому, кто посмел помешать его спокойствию в этот выходной день, Томоэ лениво поднялся с нагретой постели и потащил себя на первый этаж, чтобы открыть этому виновнику дверь.       Проклятый звонок вновь повторился.       — Да иду я! — раздраженно крикнул он, нечаянно споткнувшись об дорогую вазу, которую на двадцатипятилетие дарила Кэтсуми. Хорошо, хоть не разбилась, а то потом бывшая одноклассница его бы разбила, ведь ей, как рассказывала она сама, пришлось пройти через огонь и воду, чтобы заполучить этот сувенир.       Даже и не спросив, кому же приспичило так рано его побеспокоить (хотя, в голове уже был образ этого человека), Судзуки с самым недовольным выражением лица резко распахнул дверь и, всем своим видом выражая свое недовольство, взглянул на девушку, стоящую напротив.       — Вижу, ты мне не очень-то и рад, — весьма строгим голосом проговорила девушка, лет так похожая на двадцать пять, в строгом классическом прикиде в виде высоких туфлей, чёрной юбки-карандаша, белой блузки и собранных в высокий хвост светлых волос. Судзуки впервые за долгие годы работы с этой персоной мысленно отметил, что она была намного женственнее и прекраснее, чем он думал ранее. Но никакие потусторонние мысли его больше не посетили: Мэй была ему как сестра, лучший друг, хороший мотиватор, тот, кто даст хороших пинков и своеобразно поддержит в трудную минуту.       — Я тебе каждое утро не рад, — недовольным голосом осведомил парень, захлопнув дверь за девушкой, которая, еле держа на руках какие-то папки и громко стуча высокими каблуками, так бесцеремонно прошла мимо него вовнутрь дома. — Просто не ожидал именно тебя здесь увидеть.       — То, что ты получил свой отпуск, совсем не значит, что можешь спать себе спокойно до десяти утра, — Самура с трудом положила на поверхность стеклянного стола все папки и оглянулась по сторонам. Хорошо хоть её работодатель не был из числа тех холостых людей, в чьих домах вечный беспорядок. Томоэ любил чистоту и порядок. Девушка достала из своих папок какой-то блокнот и, заметив на себе обречённый взгляд хозяина сего особняка, развернула его. — Собирайся, в двенадцать у тебя интервью в компании «UOMO», в два часа дня фотосессия, в пять встреча с президентом компании того благотворительного фонда и в девять вновь интервью с журналисткой Юкино Ёсимура. Для этого надо возвращаться в Японию. Я уже позвонила в авиакомпанию и попросила их подготовить твой самолёт. Через час вылетаем. И надо разобраться с этими новыми поступившими проектами.       Под конец Мэй взглядом указала на папки на столе и медленно захлопнула блокнот.       — Да ну Мэй!.. — жалобным голосом пропищал Томоэ и обречённым на гибель видом скатился на кафельную поверхность пола. Чёрт, вот когда всё было так прекрасно и чудесно, откуда появилась эта Годзилла? А он уже хотел сегодня поваляться в постели, прогуляться по улицам Лос-Анджелеса, чего он не делал с тех пор, как ступил на эти земли, отдохнуть, провести хотя бы один час за прослушкой музыки из старого плейлиста, чтобы ностальгия хлынула, но нет. Когда это за последние пять лет эта девушка оставляла его в покое, чтобы сейчас оставлять?       — Никаких «Мэй»! — однако, та была непреклонна, терпеливо глядя прямо на его развалившийся вид. И не скажешь ведь, что этому человеку через какие-то три-четыре месяца стукнет уже тридцать. Как ребёнок, честно слово. — Беги, давай!       Порою Томоэ задумывался, он тут работодатель или она? Просто потому что такие ощущения, что в их отношениях она была работодателем, без конца и без края отдавая приказы, а он ассистентом, из раза в раз получая от неё всё новые и новые бесконечные приказы. И ведь не получается перечить — будет визжать, как истеричная баба, и башку оторвёт. А этого ему с утра пораньше уж точно не хотелось.       — Ладно, — лениво протянув первую гласную, Судзуки медленно поднялся с места. — Отмени хотя бы первое интервью или перенеси на другой день. Ненавижу эту компанию сплетников. А за место них договорись с президентом благотворительного фонда пораньше встретиться.       — Хорошо… И да, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты одевался, прежде чем открывать кому-то дверь?

***

      Смогут ли деньги сделать человека счастливым? Томоэ Судзуки мог определённо сказать, что нет. Да, с деньгами проще живётся, нет тех нужд, которые беспокоили его в те периоды жизни, когда он был беден, но… Он был уверен, что именно в те периоды жизни был на самом деле счастлив. Просто в те моменты жизни он действительно жил, а сейчас разве это жизнь? Разве можно назвать жизнью дни, которые проходят от съёмок очередных сцен до следующих съёмок? Разве можно назвать жизнью, когда ты спокойно без надёжного телохранителя не можешь выйти на улицу, ведь там тебя поджидает толпа фанатов, желающих автографов и фоток, и отдохнуть от всей этой суеты, как делал раньше? Когда из раза в раз поступают всё новые и новые проекты с ошеломляющими гонорарами и ненормальными режиссёрами, которые не отставали до тех пор, пока ты не согласишься на эти работы? Когда журналисты бесстыдно задают весьма личные вопросы, ожидая, будто он действительно даст на них честный ответ? Когда в фотоссесиях приходится часами позировать для очередного модного журнала, с которым ты когда-то давно подписал контракт? Когда под конец дня без сил и желания продолжать такие однообразные дни буквально валишься с ног, но ты должен держаться, ведь кто ты такой, чтобы уставать? Но Томоэ действительно не жаловался на всё это. По крайней мере, хоть есть ему, чем себя занять, когда всё-таки появляется это столь желанное свободное время. Да и, казалось, чего ему в жизни не хватает? Всё что захочет, тут же будет перед его ногами. Но разве всё ли можно купить за деньги? Счастье можно купить? Каков его цена? А любовь?

Томоэ замолчал. Он прекрасно понимал всю важность и опасность данной ситуации, и что-то ему подсказывало, что впереди их ждут нелёгкие деньки. Но, всего один раз взглянув в эти карие глаза, Судзуки в очередной раз убедился, что способен всё перебороть. Пусть он никогда и не получит ответ на свои чувства, пусть их жизнь никогда не будет спокойной, Томоэ всё равно желал быть рядом с ней. Просыпать от её недовольного голоса, мол, что он спит без задних ног до обеда. Вдыхать обалденный аромат лаванды и любимого супчика, приготовленного её же рукой. Выслушивать её приказы, но не выполнять их. Перечить ей, чтобы с ума сходила, а самому хохотать от её недовольного выражения лица и истерик. Впервые он действительно хоть как-то был доволен своей жизнью. Судзуки невозмутимо поднялся с места и подошёл к ней. Появилось острое желание стереть из её глаз встревоженность. Успокоить. Защитить. И, в конце-то концов, просто обнять. Но всё, что он мог себе позволить, так это присесть на колени у её ног, взять её теплые руки в свои холодные и нежно взглянуть в самые глубины карих глаз. — Всё будет хорошо, — тихо так прошептал он, глядя снизу вверх на её потеплевший взгляд. — Я… я знаю, что ты очень сильная. Он медленно поднялся с места, за руки потянув за собой и её. Слишком близкое расстояние не давало ему разобраться со своими мыслями в голове и сформулировать то, что хотел сказать. Взгляд непроизвольно опустился на чуть приоткрытые губы. — Я не дам тебя в обиду. Руки медленно поднялись вверх и легонько легли на её щёки. Он попытался оторвать взгляд от притягательных губ, но никак не мог себя заставить. Как будто он являлся магнитом, а она — металлом, и его просто притягивало к этим губам. В этих прикосновениях, в этих взглядах, в этих словах было столько нежности и тепла, что Судзуки мысленно понял, что у них никогда не получалось вот так вот спокойно разговаривать друг с другом, не поругавшись. И Томоэ несказанно был рад этому. — Мы будем бороться вместе.

      Судзуки тяжко вздохнул и слегка махнул головой, чтобы снять накатившееся наваждение. Чёрт, почему из раза в раз он видит какие-то необъяснимые отрывки, будто из прошлой жизни? Но это же немыслимо! Какая, чёрт побери, прошлая жизнь? Такого не бывает. Но… тогда что всё это такое? Что они означают и что хотят ему сказать? Почему эти отрывки появляются в самые неожиданные моменты и никак не могу собраться в единый пазл событий? Непонятно.       Парень вновь вздохнул и посмотрел на себя в отражении тонированных стен элитного ресторана в центре Токио. За последние девять лет он ничуть не изменился внешне. Разве только круги под глазами стали темнее и виднее. А так, весь мир задавался вопросом, чью же кровь он пьёт, что на протяжении стольких лет сохраняет свою молодость и всё также похож на того двадцатидвухлетнего парня, сыгравшего главную роль в мировом блокбастере. Если честно, Томоэ и сам недоумевал, почему же он не походит внешне на свои годы?       Взгляд уставших лиловых глаз медленно опустился на мраморный круглый стол, за которым он одиноко сидел и обедал. Когда в последний раз он ел действительно вкусную домашнюю еду? Ну, вроде в этих отрывках из параллельной Вселенной эта девушка с карими глазами готовила вкусную стряпню. А если взять воспоминания из действительности, то, наверное, несколько месяцев назад, когда действительно нашёл свободное время и сходил в гости к отцу, где Микаге, нынче его мачеха, приготовила любимый суп.       «А, может, сходить к ним?»       Ну, а почему бы и нет? Ведь он давно там не был, а свое ценное свободное время он не собирался тратить попусту. Резко поднявшись на ноги и достав из внутреннего кармана пиджака толстый кошелёк, Судзуки оставил на столе, где стоял совсем нетронутый обед, пару купюр крупного номинала и под пристальным взглядом окружающих вышел из заведения, где его также встретили восторженными взглядами, охами и ахами. Как же это бесит.       Но это и есть цена самого популярного высокооплачиваемого актёра. Внимание. Внимание. И ещё раз внимание.

***

      Судзуки одним резким движением захлопнул двери своего чёрного Bugatti, которое он только вчера в поте лица приобрёл за крупную сумму, и, сняв чёрные очки, оглядел дом, в котором проживали его родители. Это был небольшой двухэтажный домик у моря, предназначенный для проживания влюблённым парам. Когда-то давно, девять лет назад, когда он получил свой первый ошеломляющий гонорар от блокбастера «Приятно познакомиться», первое, что сделал Судзуки, так это купил на то время уже поженившемуся отцу дом, в котором и сам некоторое время проживал. А сейчас, по всему миру у него десятки самых лучших особняков и вилл, но ни в одну из них не хотелось бежать так, как он бежал сюда. Зачем ему те шикарные холодные стены, если есть вот этот маленький уютный домик, в котором всегда накормят и согреют?       Оглянувшись по сторонам и убедившись, что по близости нет никого подозрительного, кто его сфотографирует, а на завтрашний день все заголовки газет будут пестрить новостью, мол, популярный актёр решил заглянуть к родителям, Томоэ быстрыми шагами добрался до калитки, которую тут же открыл, и дошёл до дверей дома.       Отчего-то сердце начало биться быстрее, а руки в ожидании предвкушения задрожали. Впрочем, Судзуки и не удивлялся подобной реакции тела — частенько такое происходит.       Осторожно постучав по чёрной поверхности двери, Томоэ, весь дрожа от ожидания, встал прямо и глубоко вздохнул — это всегда помогает успокоиться, хотя были исключительные случаи.       — Томоэ! — парень и не сразу заметил, как дверь прямо перед его носом распахнулась, и на него уставилась пара добрых серых глаз, а в нос ударил приятный запах уюта и его любимого супа. — Дорогой мой, как ты? — очнулся он только тогда, когда Микаге, счастливо улыбаясь и вся светясь от радости, бросилась ему в объятья, попутно что-то спрашивая о его здоровье, каким боком его сюда занесло, как же рада она его видеть и так далее и тому подобное по списку. — Проходи-проходи!       — О, лев мой пришёл, — из-за угла выглянул потирающий полотенцем руки отец. — Добро пожаловать!       Это было так странно. Впрочем, в его жизни многое странно. Ещё только десять лет назад он и видеть даже не хотел этого человека, который стоял напротив и так добродушно улыбался ему своей самой настоящей искренней улыбкой. Ведь из-за него рассыпалась на прах его и без того разбитая жизнь. Именно из-за его слабости, нежелания жить дальше после смерти матери и ежедневных пьяных дней Томоэ было абсолютно всё равно, существует он на этом свете или нет. Ведь зачем ему такой отец, который по самые уши погряз в долгах и без конца и без края проводил свое бессмысленное существование за бутылками алкоголя и пачкой сигарет? Но однажды надежда появилась буквально из ниоткуда. Та, что смогла разжечь в сердце никчёмного старика огонёк, словно град посреди чистого солнечного дня ворвалась в их жизни и всё перевернула с головы на ногу. Да-да, именно с головы на ногу! Именно Микаге смогла перевернуть в правильное положение то, что было перевёрнуто с ног на голову. Отец по уши влюбился в эту женщину и, чтобы добиться её расположения, кардинально изменил свой образ жизни. И теперь, именно в эту минуту, да и во всей оставшейся жизни, Микаге, которая заменила ему мать, и отец были самыми авторитетными, уважаемыми и любимыми его людьми в жизни. Ведь именно они общими усилиями привели его к тому, кем он является сейчас. И хотя он до сих пор не мог понять, доволен ли своей нынешней жизнью или нет, всё равно был благодарен.       — Здравствуйте, — с небывалой теплотой во взгляде и голосе прошептал Судзуки, когда Микаге отстранилась от него и посмотрела на рядом стоящего мужа.       — На волне своей славы ты уже и позабыл о нас! — с демонстративной обидой и заметной улыбкой на уголках губ проговорил Тоширо и крепко пожал руку своему сыну.       — Тоширо! — однако, тут же получил в свой адрес недовольный насмешливый взгляд серых глаз жены.       Отец изменился. Это был совсем не тот человек, которого он знал на протяжении долгих семи-восьми лет после смерти матери. Да и даже не тот Тоширо Судзуки, которым он был до смерти матери. Сейчас напротив него стоял в свои годы намного моложе выглядящий харизматичный мужчина, сумевший измениться во имя своей любви и жизни. И всё благодаря только одной женщине, что как снег на голову неожиданно свалилась на них. Именно из-за этого Томоэ был бесценно благодарен Микаге. Ведь, повлияв на отца самым лучшим образом, она также косвенно повлияла и на него.       — Да оставьте его, Микаге, вы как? — заметив, что эти двое прямо у порога дома собираются устроить спор на весь белый свет, Судзуки усмехнулся и, нежно обхватив плечи своей мачехи, повёл её вовнутрь дома.       — Ой, сыночек, ты не представляешь, — с негодованием начала женщина, изображая вид измученной жизнью и мужем хозяйки. — Я скоро с твоим отцом поседею.       — Разве такое возможно! Вы вечно выглядите молодо и прекрасно. В чём ваш секрет?

***

      Вроде жизнь течёт своей чередой. Ничто не стоит на месте. Растения из совсем ещё маленьких росточков превращаются в могучие деревья с крепкими стволами и завораживающими кронами. Маленькие детишки, которые ещё только вчера кричали и бегали за окном, выросли в высоких ответственных юношей и прекрасных девушек, не забывая о своем счастливом детстве. Старушки, что некогда сидели на лавочках и грызли семечки, обсуждая всё и вся на свете, ныне лежали под холодной землей, упокоившись с миром и оставив позади себя родных и близких. Дома, которые когда-то давно казались убежищем от холода и тьмы, теперь были похожи на старые сооружения с вывалившейся штукатуркой и разрушенным бетоном. Но, чёрт, даже эти заброшенные дома и площадки с заржавевшими качелями и горками казались куда роднее и лучше, чем те роскошные дома и различные шикарные места, в которых ныне обитал самый популярный актёр.       Судзуки трепетно вдохнул здешний воздух. Самый настоящий запах детства. Запах тех времён, когда он был ещё совсем молодым, с детскими проблемами и весь в драках. А теперь он здесь, стоит напротив своего дома, в котором проживал на протяжении долгих восемнадцати лет, в дорогой фирменной одежде, купленных в официальном магазине за крупную цену. Интересно, каким боком его сюда занесло? Просто какая-то «неведомая сила» уговорила его пораньше выбраться из дома родителей и прийти сюда. Какое-то ужасно сильное притяжение заставило его повернуть руль машины не налево, как было обычно, а направо, что в итоге привело его к заброшенному бедному району, где уже давно никто не проживал.       Осторожно сделав два шага назад, парень заметил, что ступил на небольшую лужу и испортил свои совсем ещё новые белые кроссовки, ценою в среднестатистическую годовую зарплату какого-либо человека. Но ему было наплевать на них.       Ещё пару лет назад, когда люди из правительства решили в этом районе построить торговый центр, Судзуки не позволил этому случиться и специально выкупил эту местность, чтобы сохранить свои воспоминания. Но он неоднократно слышал от окружающих, что «воспоминания не хранить надо, превращая их в то, что тянет вниз, а сжигать, чтобы идти вперёд» . И сейчас Томоэ задумался: а может эта неопределенность в жизни именно из-за этого? Может именно из-за этого чёртового дома и детской площадки, где он провёл свое детство, не может понять, рад ли он тому, кем является сейчас или нет. Может он на самом деле просто боится потерять себя среди всей этой роскоши и славы, если сожжёт эти воспоминания?       Возможно, надо просто двигаться вперёд и не оглядываться назад… только будет ли он потом тем Томоэ Судзуки, каким был десять лет назад?       Судзуки в очередной раз за сегодняшний день тяжело вздохнул и посмотрел на наручные часы. Время было уже почти восемь.       — Чёрт, у меня же ещё в девять интервью, — тихо прошептал Судзуки и оглянулся по сторонам. Вокруг вообще ни единой живой души. Лишь этот чуть ли не разваленный в щепки родной дом, покачивающиеся благодаря лёгким порывам ветра качели и огромное дубовое дерево.       Как бы там ни было, именно благодаря этим местам, этим воспоминаниям он является тем, кем является сейчас. И пусть Томоэ до сих пор не мог понять, удовлетворен ли полностью своей жизнью, это совсем ничего не меняло. По крайней мере, ему не отвратительно от самого себя же. А эти места… он их любой ценой сохранит.       Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, Судзуки засунул руки в глубокие карманы спортивных штанов и побрёл куда-то в неизвестное направление. На самом деле ему надо было немедленно пойти в ту сторону, где он припарковал свою машину, чтобы сразу же отправиться на интервью, но почему-то совсем не хотелось идти туда. Юкино Ёсимура была самой популярной журналисткой не только в Японии, но и за её пределами, а потому для таких личностей, как он, было честью получить приглашение на беседу с ней. Но Томоэ было наплевать на это дело точно так же, как и плевать он хотел на мнение других. Он просто лютой ненавистью ненавидел эти вопросы-ответы, ненавидел, когда лезли в его личную жизнь, ненавидел, когда задают весьма бестактные вопросы, ненавидел всех, кто смел про него в прессе хоть слово написать. Но что поделать, туда он вынужденно идёт только потому, что Мэй заставляет и может убить в мгновение ока, если ей позвонят с вопросами, а где же шляется её работодатель. А, как уже известно, это исчадье ада в юбке даже из-под земли достанет тщательно припрятанную муху, если понадобиться.       Но сейчас, спустя долгое время, Томоэ просто хотелось отдохнуть от мирской суеты и побыть наедине. Хотелось просто элементарно спокойно ходить по улице, чтобы каждый прохожий с восхищением и визжанием не кидался к нему, моля сфотографироваться с ним и дать автограф. Хотелось гулять по родным улицам и не видеть на каждом углу афиши, рекламы и постеры с его лицом. Хотелось скинуть с себя тяжёлую корону самого популярного актёра. Хотелось чего-нибудь обычного. То, что привычно для большинства населения планеты. Но не получалось. Томоэ просто не имел представления, как добиться того, чего сам на самом деле хочет.       За своими глубокими раздумьями Судзуки даже и не заметил, как развернулся в ту сторону, где оставил часом ранее свою машину, и сейчас стоял в забытом самим человечеством парке. Точнее в бывшем парке. В нынешнее время это какая-то местность со мхом на разбитом асфальте, некрасиво заросшими деревьями, заржавевшими, местами поломанными фонарями и одиноко стоящей в целости и сохранности лавочке под огромным деревом. Как же здесь тихо и уютно.       Но Мэй была бы не Мэй, если бы не разрушила своим звонком подобную идиллию.       Судзуки лениво достал из кармана вибрирующий телефон и нехотя принял вызов.       — Ты где?       — В аду.       — Немедленно выбирайся из своей естественной среды обитания и возвращайся в нормальный человеческий мир. Я перенесла интервью на полчаса раньше положенного времени, поэтому в какой бы точке Вселенной ты не находился, немедленно поднимай свою пятую точку и беги в офис. У тебя полчаса.       Отбой.       Судзуки обречённо вздохнул и засунул телефон обратно в карман спортивных штанов. Эта девушка определенно поставила себе цель в жизни свести его с ума и отправить на тот свет. В этом он убедился давно, но почему-то полностью осознал только сейчас.       К сожалению, придётся оставить на время всю эту прекрасную обстановку. Старинная лавочка так и манила присесть и отдохнуть, легкий ветерок игрался на светлых волосах, зачесанных вверх, слух ласкали песни птичек и лёгкий шелест зелёных листьев, что в сумме давали успокаивающую мелодию, которая среди пустоты придавала обворожительность этому месту, хоть как-то делая её живее. Эта мелодия была колыбелью для плачущей души. Клеем для разбитых сердец. Лекарством для уничтоженных нервов. Она успокаивала. Она тешила. Придавала сил. Но бывают такие моменты в жизни, такие удары судьбы, когда даже шелест листьев и птички не способны зашить огромную рану.       Томоэ не сразу заметил, когда успел присесть на деревянную скамейку и уйти глубоко в себя. Он резко распахнул лиловые глаза и вдохнул на весь объём лёгких кислорода, словно спустя несколько минут вынырнув из толщи воды. Почему эта обстановка кажется ему знакомой? Будто когда-то давно он уже слышал подобные звуки природы… Но когда?       Однако если он ещё хоть на минуту задержится, размышляя о том, что за странные наваждения его постоянно посещают, то точно опоздает. Надо бы Мэй сказать, чтобы она записала его на приём к психотерапевту, а то Судзуки уже реально начал задумываться над своим психологическим здоровьем. Может, у него раздвоение личности, и эти непонятные отрывки — воспоминания его второй личности?       Томоэ с обречённым видом поднялся со скамейки и медленно побрёл по разбитому асфальту в сторону своей машины, находящейся далеко от этого места. И что могло надоумить эту Мэй перенести интервью на полчаса раньше? Чёрт, да кто знает этих девушек!       Краем уха Судзуки услышал, как к нему навстречу неспешными шагами идёт какой-то человек. Чёрт, вот сейчас начнётся «О! Это же сам Томоэ Судзуки! Можно сфотографироваться?! Дайте автограф! Вы так классно сыграли в этом фильме! Очуметь!» и так далее и тому подобное по огромному списку. Как же он всё это ненавидел. А потому, чтобы хотя бы попытаться избежать всего этого, Томоэ низко опустил голову и постарался ускорить шаги, дабы быстро прошмыгнуть к своей машине, ждущей его верой и правдой в нескольких метрах.

Он будет просыпаться ранним утром, вылезет из неудобной постели в леденеющий, тёмный мир, полный всяких тварей и проблем. Вспомнит, что надо принять душ. Ступит на холодный кафель. Включит ледяную воду, которая стремительно впитается в лохматые волосы и покатится вниз по спине, по которой мгновенно пробегутся мурашки, и обопрётся об стену, подставив лицо этим холодным брызгам, а мыслям позволяя съедать его изнутри. В холодильнике будет как всегда пусто. Гостиная встретит его звенящей тишиной и отвратительным запахом алкоголя и сигарет из комнаты отца. Он, спотыкаясь об стеклянные бутылки и упаковки всякой всячины, выйдет из этого «дома» и отправится в школу, где пройдёт его основное время, а после забежит в спортивную секцию. По пути обратно он с трудом найдёт в себе силы заглянуть в ближайший ларёк, купить что-нибудь из фаст-фуда, вернуться обратно в холодные стены и вновь лечь на эту неудобную холодную постель. Томоэ не хотел вновь возвращаться в эти серые безжизненные дни. Как бы это эгоистично не звучало. — Однажды одним деньком случайно буду идти в её сторону, она замрёт, а я просто пройду мимо неё, как будто её вовсе никогда и не существовало… как будто не из-за неё я горел целый год. А она? Она будет всё помнить, обернётся в мою сторону, а я даже и не замечу её взгляда, полного слезами и печалью…

      Этот человек медленно прошёл мимо него, слегка коснувшись плечом. В нос мгновенно ударил приятный запах лаванды, а лиловые глаза еле заметили длинные каштановые волосы. Крепкая мужская рука, словно отдельная часть тела, автоматически резко дёрнулась и схватила хрупкое девичье плечо. И только когда прямо перед ухом раздался звук, подобный испуганному писку, Томоэ вынырнул от очередного чёртового наваждения, хлынувшего на него лавиной так не вовремя, и заметил, что его рука мёртвой хваткой держит чьё-то плечо. Медленно подняв взгляд, он понял, что до чёртиков перепугал какую-то юную девушку с красивыми карими глазами.       — Извините… — растерянно прошептал Судзуки, ослабив хватку и с небывалой внимательностью разглядывая лицо незнакомки.       В голове что-то ёкнуло. Почему он так неожиданно, как маньяк свою жертву, схватил эту девушку и сейчас, вместо того, чтобы с нормальным человеческим видом извиниться перед ней и пойти по своим срочным делам, вот так стоит здесь и пристально вглядывается в эти карие глаза, в которых для полной красоты только золотых крапинок не хватает?       Но эти утончённые черты. Эти длинные каштановые волосы, от которых приятно пахло лавандой. Эти карие глаза, переполненные испугом и… печалью. И эти пухлые искусанные губы. Почему эта девушка кажется столь знакомой?       Судзуки растерянно моргнул и, заметив, что всё также расслабленно держит плечо этой девушки, не позволяя ей сделать и шага, медленно окончательно расслабил пальцы рук, позволив той отойти от него на приличное расстояние, и сам как-то неловко почесал затылок. Надо что-нибудь сказать!       — Возможно, я сейчас задам глупый вопрос, но… — каким-то охрипшим голосом медленно проговорил он, стараясь не показаться каким-то помешанным. — Мы с вами, случаем, не знакомы?       Девушка опустила взгляд себе под ноги, затаив дыхание, а после взглянула на него. Как же этот взгляд казался знакомым… А этот запах…       — Нет, не знакомы, — тихо прошептала она и сделала пару шагов назад. — Вы, наверное, путаете меня с кем-то.       Лиловые глаза внимательно следили за каждым движением её губ и ресниц.       — Наверное… — неловкая улыбка просочилась сама собой, а руки рваными движениями опустились в глубокие карманы спортивных штанов. Может, они в детстве играли в одной песочнице? Ну, а что? Это наиболее правдоподобный вариант развития событий! Может, она жила когда-то давно в этих районах и они неоднократно пересекались десять лет назад, а потому лицо как-то запомнилось? Тем более как можно не запомнить такие черты лица… — Ладно, извините, если напугал.       Девушка по-детски кивнула и медленно развернулась, дабы уйти отсюда прочь. Но Судзуки так и не смог заметить, как с её прекрасных карих глаз сорвались две крупные капли слезы…

***

      — В премьере вашего последнего фильма «С высоты» вы взорвали прессу новостью, что взяли отпуск и не собираетесь ближайшее время выходить на экраны телевидения. На какое время?       Томоэ никогда не мог понять, зачем окружающим что-то знать о его жизни. Вот просто зачем? Что они от этого получат? Что-то изменится в их жизни? Да вроде нет. Но вот в его жизни некоторые детали изменятся: растраченное попусту время на это бессмысленное занятие, за место которого можно было бы сделать что-нибудь более важное и полезное, нервные клетки, что нещадно разрушались от каждого задаваемого вопроса журналиста, плохое настроение под конец всего этого дела и много другое. Но тогда зачем он идёт на эти чёртовы интервью и разоблачает всему миру свою жизнь? Зачем ему это надо? А всё просто и легко: Мэй может добиться своей цели отправить его на тот свет, если вдруг он вовремя не окажется у дверей офиса, и, если он не будет на своих двух ногах целым и невредимым приходить в просторное помещение и спокойно отвечать на вопросы, то придётся встречать в любое время суток назойливых журналистов у дверей своего особняка и в любом другом месте, которое по воле судьбы он случайно посетит (тогда уж точно придётся обзавестись пару тройкой телохранителей, которых, опять же, Судзуки терпеть не мог). Ирония судьбы. У него есть всё на свете, но только не возможность отклеить от себя эту пристальную слежку.       Судзуки удобнее уселся на кожаном диване, уже морально готовясь к самым бестактным вопросам и к тому, что он здесь будет сидеть долгое время. Ну, ничего, и не через такое проходили.       — Честно говоря, — с натянутой улыбкой начал он, — ближайшее время, ну, несколько месяцев, я планирую отдохнуть от всей этой суеты. Чисто устал вставать в шесть утра, плестись в съёмочные площадки и изображать из себя брутального мужика.       — И чем же вы планируете заняться?       — Вообще… думаю, буду путешествовать по всему миру с родителями… А ещё я давно хотел слететь в космос. Ну, а там дальше уже посмотрим по обстоятельствам.       Журналистка что-то неспешно зачиркала у себя в толстом блокноте и, на мгновение взглянув в лиловые глаза собеседника, поправила коротко стриженные чёрные волосы.       — Какие проекты в вашей творческой карьере были самыми сложными?       — Несмотря на то, что фильм «Противоречие» был наиболее сложным и драматическим, ну, там было очень много сцен депрессивного характера, порою приходилось заставлять себя плакать, что мне всегда даётся очень трудно, были очень сложные физические трюки, иногда за весь день мы могли отснять только две-три минуты фильма… для меня всё равно остаётся самым сложным проектом именно «Приятно познакомиться». Всё же это был мой первый проект, первый опыт, на эту работу я вложил всего себя. Было сложно проявлять нужные эмоции, скрывать свою тревогу, некоторые сцены приходилось переснимать раз десять, если только не двадцать. Но всё же на съёмочной площадке было много доброжелателей, которые терпели мои выходки и поддерживали… и фильм превзошёл все наши ожидания.       Юкино Ёсимура, славящаяся по всему миру самыми лучшими «разоблачающими» вопросами, закинула ногу на ногу и краешком губ усмехнулась, хоть и взгляд был весьма серьёзный и сосредоточенный.       Но Томоэ был бы не Томоэ, если бы не научился за последние десять лет видеть людей насквозь. Почему журналисты из раза в раз приглашают его на интервью, надеясь узнать какую-нибудь скандальную информацию, которая сотрясёт весь СМИ, но при этом забывают, кем он является по профессии? Он же актёр, а актёры прекрасно умеют притворяться, скрывать свои истинные эмоции и говорить то, что надо именно им, а не этим жадным людишкам, которым лишь бы лясы точить и кости всем на свете перемывать.       — Ходят легенды, что Азуми, режиссёр вашего первого проекта, случайно столкнулась с вами, когда вы шли в университет, и твёрдо решила, что именно вы будете её главным героем. Как вы думаете, это простое совпадение, воля Бога или судьба?       Томоэ опустил взгляд на свои руки, а после усмехнулся.       — Ну, во-первых, уточним тот факт, что я не верю в существование Бога, — первым делом уверенно сказал он, упрямо глядя прямо в эти большие чёрные глаза. — Во-вторых, я шёл не в университет, а в магазин. В-третьих, это судьба. В совпадения и случайности я также не верю. Азуми упала на мою многострадальную голову и перевернула всю мою жизнь.       — В какую сторону? Лучшую? Худшую?       В лучшую или худшую? Что изменилось за эти десять лет с того самого двух тысяча двадцатого года? Вроде изменилось совершенно всё до мельчайших деталей, но в то же время абсолютно ничего. Что этому послужило?       — Не знаю, — под пристальным взглядом девушки задумчиво проговорил актёр, — я сам до сих пор не смог дать себе определённый ответ. Если бы не Азуми то… — тихая усмешка и рассеянный взгляд, — я, наверное, не сидел бы здесь, а где-то за рабочим адвокатским столом, погряз бы в рутине и в бумагах, желая заработать на хлеб. Кто знает, может у меня была бы жена, дети и… возможно, я бы был действительно счастлив, хоть и без денег. А сейчас… — в голове огромными жирными словами всплыли вопросы: «А что сейчас? Счастлив?» , — сейчас у меня есть всё, я могу себе позволить всё, что захочу, одним лишь своим существованием я зарабатываю миллионы… но всё же есть ощущение, будто чего-то не хватает в моей жизни.       Юкино внимательно следила за каждым его вдохом и выдохом, за каждым жестом и словом. Внимательно и пристально. Будто могла упустить какую-то важную деталь, которая с виду будет казаться незначительной. Но разве что-то может ускользнуть от её раскосых чёрных глаз?       — Может это «чего-то» связано со спутницей жизни? — осторожно подсказала она.       Спутница жизни? Так странно. Почему всех на свете волнует именно этот вопрос?       — Кто его знает…       Несколько секунд повисла неловкая пауза, которая для Томоэ показалась вечностью. За это время он успел обдумать многое. К сожалению, его жизнь настолько измотала и выдрессировала, что за какие-то доли секунды в таких критических условиях научился обдумывать всё на свете, осознать всю суть дела и принять правильное решение.       — В своей жизни вы достигли всех высот, которых только можно было достигнуть. Изменила ли вас популярность?       На подобный вопрос Судзуки всегда мог с лёгкостью ответить.       — Нет, у меня всё тот же скверный характер, я не люблю интервью и слишком уж пристальной слежки в своей жизни.       Ёсимура слегка рассмеялась и перевернула листочек в блокноте.       — С чего начинать новичку, если он захочет пойти по вашим стопам?       — Идти постоянно по магазинам, чтобы на них наткнулась такая же сумасшедшая, как Азуми.       Вновь усмешка.       — Папарацци никогда не дремлют. За период вашей актёрской жизни у ваших фанаток разбиваются сердца каждый раз, когда заголовки прессы светятся очередной новостью о том, что вас застали за ручку с какой-нибудь леди, а их, прошу заметить, было огромное количество. Сколько вам было, когда вы впервые завели отношения? Сколько их у вас было за всю жизнь? Какие запомнились наиболее чётко?       Вот же он! Самый интересующий всех на свете вопрос — его личная жизнь!       Судзуки неловко рассмеялся и сменил свое расслабленное положение на более напряженное. Он почесал затылок и как-то тяжело вздохнул.       — Вообще я такой человек, который старается… точнее, старался держаться от отношений подальше, если нет каких-то конкретных чувств и взаимности. Впервые я испытал сильное влечение к одной своей однокласснице, которая на сегодняшний день является женой моего лучшего друга и матерью двоих детей. Но по каким-то таким непонятным причинам однажды утром я проснулся и понял, что исчезли всякие чувства, любовь, страсть и все дела. После этого я… — взгляд приобрёл нотки пустоты и задумчивости, — стал относиться к этому вопросу более легко. Поэтому начал крутить роман с любой девушкой, к которой появлялось хоть какое-то влечение. Если честно, то я даже и не помню, сколько их у меня было. Могу сказать, что уж точно больше двадцати. И… наиболее запомнилось отношение с вроде четвёртой по счёту девушкой. У нас там всё шло даже к свадьбе, но в самый последний момент мы оба поняли, что наши пути несовместимы.       — Жалеете ли вы о своем решении отказать от этой девушки?       — Нет… — губы растянулись в насмешливой ухмылке, а взгляд стал каким-то более простым и холодным. Как всегда. Любимая маска. — О чём мне жалеть, когда она сейчас счастлива со своим супругом, а я со своим одиночеством?       Журналистка ответно коротко усмехнулась и вновь вернулась к своему блокноту.       — Ваш финальный поцелуй с главной героиней, по версии «Egleir», назвали «самым страстным поцелуем года». Каким вам запомнился ваш первый поцелуй?

Томоэ с обречённым на погибель видом повалил девушку на холодную землю и, мысленно написав завещание (хотя что ему завещать-то?), несколько грубо впился в её губы, пока та пребывала в реально глубоком шоке. Судзуки и сам, если честно, был в шоке. Да его шок сам был в шоке. Но если эта ненормальная была в шоке от его поступка, то он был просто в ужасе от всего происходящего. Ещё только вчера всё было прекрасно: он жил самой скучной спокойной жизнью, а сейчас находится на другом свете и насильно целует какую-то незнакомку. Приплыли, называется! Но сейчас совсем не до этого. Вокруг её запястий образовались круги, словно оковы, и парень понял, что, видимо, план сработал и его жизнь спасена. Ну, что поделаешь, сам себе жизнь не спасёшь — никто не спасёт. Как говорится, под лежачий камень вода не течёт. Но всё-таки этот жуткий страх, заставляя всё нутро сжиматься и разжиматься в одну точку, нещадно грыз изнутри, поскольку девушка перестала брыкаться, и что-то ему подсказывало, что даже эти оковы его не спасут от неминуемой гибели. Медленно оторвавшись от онемевших губ, Судзуки, чуть отстранившись и с опасением взглянув на её бледное личико, наигранно мило-таки улыбнулся на половину лица и невзначай погладил её по мокрой голове. — Ну что ж, пошли домой?

      Его первый поцелуй? Каким он был? Действительно, а каким он был?       Томоэ тяжело вздохнул и насильно заставил себя оторваться от не вовремя накатившего наваждения. Чёрт, что же всё это может значить?       — Не помню… — растерянно прошептал он.       Заметив в его внешнем виде что-то странное, Юкино решила отложить этот вопрос на долгий ящик и не настаивать. Она расслабленно вздохнула и сменила позу.       — Какому жизненному принципу вы следуете?

Это конец… — Томоэ! — вновь повышенным тоном повторила она, но, так и не добившись от него обратной реакции, продолжила: — Помнишь слова, которые были высечены на надгробном камне твоей матери? — сердце билось с бешеной скоростью, а голос начал ужасно дрожать. — Ты всё время спрашивал самого себя: «Что же это?». Что же это «такое», за что стоит бороться до конца, а? Я, кажется, поняла, что она хотела сказать, — тон голоса стал значительнее ниже, но дрожь по всему телу не прекращался. Томоэ не знал почему, но почему-то обернулся к ней лицом и робко взглянул в эти глаза. — Есть на свете такое, за что стоит бороться до конца… И это семья. Я твоя семья, а ты — моя… Потому что борешься за меня, — голос предательски дрогнул в очередной раз, а перед глазами всё расплылось. — Со мной всё будет в порядке. Томоэ продолжал сохранять мёртвую тишину. Он прекрасно видел, как она с трудом сдерживала себя, чтобы не разреветься как маленькая девочка, потерявшая своих родителей, но старался не подавать виду. Он видел, как её лицо стремительно краснеет от этих чёртовых подавляемых слёз, но как всегда ничего не мог сделать, чтобы хоть как-то уменьшить её боль. Он видел мольбу в её глазах не делать всего этого, но лишь отвернулся к ней спиной, чтобы подавить желание всё бросить к чёртовой матери. Это конец…

      Судзуки, не отрывая внимательного пустого взгляда от своих пальцев и словно не соображая, что происходит вокруг, как будто в прострации медленно прошептал:       — Есть на свете такое, за что стоит бороться до конца… И это семья.       Это семья? Чёрт, да откуда он ещё это взял?       Томоэ тяжело вздохнул и почесал горячую голову. Определенно надо наведаться к своему психотерапевту.       — Как вы думаете, если бы перед вашим персонажем встал выбор между его опустошением и радостью многих людей, то что бы он выбрал?       — Ну, понятия даже не имею, ведь не я там был сценаристом и режиссёром, — нервно рассмеялся актёр и попытался угомонить отчего-то быстро бьющееся сердце. — Но всё же… я считаю, ну, с моей точки зрения, что мой персонаж выбрал бы радость других и свое опустошение, ведь…

— Так легко? — Судзуки усмехнулся и сжал в руках все эти вещи. А Анжелла промолчала. Молчала, а потом, словно понимая, что за буря происходит у него внутри, тяжело вздохнула: — А легко ли? Легко? Легко ли оторвать часть своей души и поджечь? Легко ли всё вынужденно оставить? Легко ли оставлять её позади себя? — Если бы…

      — Ведь? — заметив, что собеседник вновь выпал из реальности, Юкино внимательнее пригляделась в пустые лиловые глаза и вскинула бровь.

«Это конец…» — мысленно прошептал Судзуки и, миллиарды раз в голове попросив прощения у любимой девушки, резко замахнулся и что есть силы выбросил мешок в океан. — Я всегда буду любить тебя! — с карих глаз хлынули крупные капли слёз, а голос сорвался на некий отчаянный крик. Не сумев сдержаться, она резко выбралась из плена, что есть силы подбежала к своему любимому, который тут же обернулся к ней всем телом, и прыгнула к нему в объятья. — Я до последнего своего вздоха буду любить только тебя! На доли секунды застыв на месте, Судзуки с небывалым отчаянием крепко прижал к себе возлюбленную и глубоко вдохнул её аромат лаванды. — Я тоже… — горячо прошептал Томоэ, как никогда раньше желая продлить этот момент хотя бы на одну секунду. Но кто он такой, чтобы исполнять его желания? — Очень, очень сильно люблю тебя! Звук бушующих волн уже перестал производить успокаивающий эффект, превратившись лишь в какой-то вой. Сильный ветер со свистом игрался на светлых волосах, медленно окрашивающихся в первые лучи солнца.

      — Ведь… кто я такой, чтобы быть счастливым?

***

      Сначала ты рождаешься и тебе всё равно абсолютно на всё, что происходит вокруг. Попа сухая, животик наполнен и отличнo! Складки симметричные, мамa рядом — замечательно! И ты сам по себе лежишь, развиваешься и пахнешь молоком и какой–то вкусняшкой.       Лежишь и растешь. Корней нет, a всё равнo растешь. B длину, в ширину и даже мозг. A все вокруг в постоянном восхищении и умилении. Ты — центp. Нет никогo, ктo лучше тебя, и когo лучше ты. Тебе всё равнo. Ты — центp, и ты в центре. Ты ни c кем себя не сравниваешь, ни с кем не соперничаешь, ни из-зa чегo не переживаешь. Ну разве что o сухости попы, о еде и o маме. Ты просто есть и это счастье. Ты нe думаешь, что о тебе подумают, чтo скажут, как посмотрят. Ты естественен дo кончиков ресниц. Сама непосредственность и раскованность. Самa чистотa. Чище не бывает.       Проходит время… Ты растешь. Еще больше! И в длину, и в ширину, и даже мозг. Тебя отдают в садик. А там много-много таких же ребят, как и ты. Высоких, низких, весёлых, замкнутых, красивых и крутых. Ho не суть. Так вот, оказавшись в садике, ты тоже сначалa ничегo не понимаешь. Какие-тo люди… режим… запеканкa… Иногдa утренники и тебе говорят: «Пой!» И ты поешь. Стараешься! Немножкo стесняешься. И страшнo. Особогo удовольствия нет, но сказали: «Пой!». А ты послушный. Ты уже научился быть послушным, тебе уже не все равнo. И попa давнo сухая. И мамa нa работе. И пахнет убежавшим молоком. Поешь. A хотел рисовать.       Еще в садике ты понимаешь, что есть школa. И начинаешь очень-очень тудa хотеть! Как будто это нe школa, а какое-то волшебное место. Ты еще ничего не понимаешь, но уже хочешь. Потому что веришь. Ты еще очень доверчивый. Тебе рассказывают, и ты веришь. Всему! Чтo Земля круглая, водa мокрая, люди хорошие, а школa — этo прекраснo. Только взрослые туда ходят! И тебе начинает жутко хотеться стать взрослым, нo ты еще не понимаешь, чтo это — быть взрослым. Простo все говорят, что этo здоровo, и ты веришь. Ведь люди не врут! Если сказали, что это здорово, значит здорово!       И бац — первый звонок. Ты в школьной форме и в мурашкаx. Весь радостный и в то же время нервный. Таких как ты очень много, и воздуx пропитан иx нервной радостью и дождем. Это иx день сегодня. Этo они сегодня стали взрослыми. Ты стоишь и вдруг страшно хочется домой. Нo нельзя. Школа же!       Впереди многo лет, когдa ты будешь страшно гордиться, тем, чтo школьник. Идешь и курткa нараспашку. Чтобы все видели! Ты в форме! И c галстуком! И сопли нa морозе замерзли… Нo этo не важнo совсем. Ты же взрослый! Еще самый главный отличительный признак взрослого — отсутствие шапки. Ты так думаешь. И снимаешь ее, как толькo завернешь зa угол дома. Тут же! С гордостью поднимаешь светлую голову и широкими шагами ступаешь по мокрому асфальту.       Где-то с девятого клacca ты начинаешь мечтать повзрослеть ещё больше — стать студентом! Тебе кажется, чтo ну кудa уже взрослее-тo? Последний уровень в мечтаx! Всё. Дальше старость. Кажется, чтo весь миp сразу же обрушится к твоим ногам. Весь! И любовь сразу случится. Счастливая, долгая и взаимная. И одеждa… И деньги… И вино… И никто-никтo тебе ничего не скажет. И даже про шапку не скажет! Хоть голым ходи. И ты смотришь нa выпускников так, будто это не люди, a Боги. Они такие серьезные и важные, чтo даже пройти мимo страшнo. Надулись от взрослости и курят на школьном крыльце. Без шапок, конечнo же. И без курток. Хорошo, чтo ты тоже заранее ее снял и расстегнулся! A тo позop был бы страшный… Идешь сквозь дым, глазa опустил и сверлишь ими крыльцo. A первоклашек ты уже даже не замечаешь. И давнo уже не смотришь на ниx снисходительно. Так… дети просто… A ты медленнo и важнo идешь. Нo! Если ты в девятом классе, тo на восьмой смотришь c высока. Очень c высокa! Целый год разницы! Пропасть между вами! Ты вон уже где, a они… Малолетки, одним словом.       A потом первый куpc и первая лекция. Кучa людей. В свободной одежде, без нервных тиков и улыбок по самые уши. A некоторые даже в шапках. Немножкo потерянные, нo очень ответственные. Как же! Такая взрослость резко обрушилась. Студенты! Школьники — это вообще дети… A вот студенты — этo дa! Очень серьезный народ.       А потом раз, и уже последний курс! Жизнь вечно кудa-то спешит… Здесь ты не просто взрослый. Ты как ветеран. Уже простo по глазам виднo, чтo взрослый, поэтому можнo застегнуться и шапку надеть. Холодно же! И выбирая тему для диплома, нa первокурсников смотришь, как на детей. Зеленые-то какие… И нарядные… И счастливые очень. Ну a ты чтo? Ты взрослый. Тебе на работу скоро.       A потом понеслась… Ты уже не растешь в длину. Если толькo в ширину и мозг. И студенты тебе кажутся детьми, хотя еще год назад сам дрожал перед дверью c зачеткой. А сейчac стоишь в пробке… Встал зa полчасa дo выходa, проглотил кофе, на ходу помыл лицо и понесся вo взрослую жизнь. И всем все равнo, в шапке ты или нет. И тебе тоже. Плевать, что думают люди. Плевать, как выглядишь сам. На всё уже наплевать.       A потом вдруг исполнится тридцать… И тридцать один, и тридцать два, и тридцать три даже! A ты понимаешь, чтo ты такой ребенок ещё. Такой зеленый. Впереди так многo и так интересно! И вся этo свистопляскa только ради одного. Чтобы понять, чтo ты — центр. И ты в центре. Чтo Земля круглая, водa мокрая, a люди хорошие. Не понять, a вспомнить. Ведь пока ты пытался построить из себя такого важного взрослого человека, забыл, что детство никогда больше не вернуть. Что детство — это вот, какие-то семь-восемь лет, и эти годы надо неспешно прожить по максимуму. Но уже ведь поздно. Ты ведь уже взрослый.       Поэтому, чтобы потом в тридцать лет не стоять перед зеркалом с опухшим лицом и синяками под глазами и не думать, куда же пропало твое детство, не спеши взрослеть. Даже если тебе тридцать оставайся ребёнком. Взрослых в мире достаточно. А детей катастрофически мало.       Как правило, именно дети приносят в мир счастье и радость.       Судзуки медленно убрал телефон в сторону и задумчиво прикрыл глаза. За последнее время он начал замечать за собой бешеную страсть к различным высказываниям малоизвестных авторов, а потому, прочитав очередной отрывок, расслабленно вздохнул и глубоко погрузился в свои мысли. Но разве можно быть расслабленным и погрузиться в свои мысли, когда музыка грохочет с невероятной мощью, а рядом сидит пьяная невменяемая Мэй. Подождите, что? Мэй пьяная?       Томоэ резко распахнул веки и пристально поглядел на свою ассистентку, обсушивающую бокал за бокалом высококачественного алкоголя. Когда они вообще успели прийти в бар? И с каких пор эта девушка пьёт без конца и без края? Тем более Мэй. О черти, куда катится мир! Мэй пьёт! Пьёт! И что дальше будет? Чёрный цвет станет белым? Томоэ найдёт свою любовь? Конец света? Что будет?!       Самура со спокойным выражением лица нещадно выпила очередной бокал и с грохотом поставила его на стеклянную поверхность стола. Вид её был крайне плох, и Судзуки начал постепенно понимать, что должен вмешаться в это бесконтрольное дело. Но почему-то он лишь напряженно сидел на кожаном диване и с удивлением смотрел на то, как его ассистентка потянулась уже за второй бутылкой крепкого алкоголя. Да что на неё нашло? Позвала его ни с того ни с сего в этот бар, заказала VIP-комнату, молча села за стол и просто начала пить. И ладно бы, если бы он действительно знал, в чём причина такого бешеного желания выпить, но нет. Она молчала. Даже когда он спрашивал, что происходит, молчала.       Но так дело не пойдёт. Томоэ хорошо знал свою ассистентку. Без конкретной серьёзной причины она в жизни не станет прибегать к таким методам «расслабления» души. Да последний раз она пила что-то крепкое пять лет назад, когда отец её ушёл из жизни! Именно в тот для неё злополучный день они познакомились в этом баре. Вроде тогда кто-то к ней начал клеиться, а он чисто случайно проходил мимо и как истинный джентльмен пару раз врезал этому типу, забрал ещё совсем молодую девушку и выбежал из заведения. Так они и познакомились. Но, а сейчас? Что сейчас случилось? Нет, так дело не пойдёт, нужно вмешиваться.       Резко поднявшись с места, Судзуки с самым равнодушным выражением лица захлопнул двери VIP-комнаты, чтобы музыка с основного зала не пробиралась в это помещение, полностью выключил музыку в этом помещении, которая уже конкретно начала действовать на нервы, и попутно выхватил из рук Самуры литровую бутылку алкоголя. Не хватало ему тут своих проблем, а здесь ещё и эта напивается, как истинная алкоголичка. Но разве он может оставить эту девушку одну со своими проблемами и заняться своими? Конечно же, нет. Мэй была ему не просто ассистенткой и занозой в заднице, но и советчиком, сестрой и лучшим другом. А потому он не может оставить её одну, когда она находится в таком состоянии.       Выхватив из её рук и вторую бутылку, за которой она потянулась, Томоэ сосредоточенно пригляделся к её невменяемому лицу и присел напротив, раздвинув ноги в разные стороны и облокотившись локтями о них.       — Что происходит? — спокойным тоном спросил он.       Музыка из основного зала доходила как-то приглушённо, темнота в комнате не позволяла что-то увидеть на расстоянии двух метров. Судзуки начал замечать, что в атмосфере так и витает запах напряжения и недосказанности. А ведь такого раньше никогда не было. Сколько он себя помнил, так рядом с этой девушкой он всегда находил своё спокойствие и умиротворение. А сейчас? А что сейчас?       — Ничего… — невнятно пробубнила Мэй и стянула резинку с волос, отчего светлые пряди волнами легли на хрупкие плечи. Спустя ещё пару секунд она расстегнула пару верхних пуговиц бордовой блузки, чуть ли не оголив грудь, сняла туфли на высоком каблуке и нагло закинула ноги на стеклянный стол.       Нет, определенно его ассистентку подменили. Судзуки с нервно подёргивающимся глазом следил за каждым её движением, искренне надеясь, что она придёт в себя. Но этого не случалось. Ни тогда, когда он вновь спросил, что случилось, ни тогда, когда она вновь отмахнулась, сказав что-то про напряжённый день. Но Томоэ ни единому её слову не собирался верить. Да хоть если эта девушка будет целый день бегать туда-сюда — всё равно не устанет. А сегодня для неё уж явно был самый простой рабочий день и устать тут просто нереально.       В конечном итоге когда Томоэ сдался и решил оставить всё так, как есть, и завтра потом, когда она будет в трезвом состоянии, расспросить о том, что могло произойти в её жизни, Мэй резко поднялась с места и, несмотря на свое алкогольное опьянение, вполне себе на собственных ногах, не шатаясь из стороны в сторону, обогнула стол и прямо встала прямо напротив него. А после, несколько секунд поглядев на него сверху-вниз пристальным затуманенным взглядом… бесцеремонно присела на его колени.       По напряженному телу пробежались электрические импульсы, лиловые глаза широко распахнулись, а сознание как-то неожиданно помутнело.       — Ты!.. — Судзуки резко дёрнулся в сторону, но был придавлен обратно на свое место сильными руками девушки. Конечно, он мог с лёгкостью избавиться от неё, но что-то ему подсказывало, чуть ли не кричало, что не стоит делать подобное, а лучше терпеливо подождать и выслушать.       — Знаешь… — затуманенный взгляд чёрных, как сама ночь, глаз пугал и в то же время притягивал своей обворожительностью. — А я люблю тебя.       В светлой голове, откуда мгновенно исчезли всякие мысли, появилось лишь одно отчаянное слово: «Нет».       — Я полюбила тебя в ту ночь, когда ты избил того урода и приволок меня к себе домой, — смех, подобный истеричному смеху. По щеке покатилась крупная слеза и разбилась о крепкие мужские руки. — А ты на протяжении стольких лет так и не заметил, да? Всё же я у тебя научилась скрывать свои истинные эмоции. Может, и мне надо было податься в актерское мастерство?       Слов бывает много и мало. Слова бывают лишними и нужными. Выразить мысль коротко и по делу — особый талант. А выразить её так, чтобы поняли все — так и вовсе магия. Но если множества слов может рассказать ни о чём, то одно-два слова может перевернуть весь мир наизнанку. Вот и мир Томоэ в очередной раз сделал резкий кувырок, отчего он в очередной раз задавался вопросом: «За что?». За что у него отбирают ассистентку, лучшую подругу, сестру в одном лице? Как эта девушка может его любить, в то время как он смотрел на неё только с братской любовью? Почему она это сделала?       Но разве сердцу можно приказать не делать этого? Разве можно сказать ему, чтобы заткнулся?       — Мэй, — растерянно прошептал Судзуки и чуть ли не придавил себя в этот кожаный диван, надеясь хоть в нём найти свою опору и поддержку. Она находилась слишком близко. Слишком. — Ты мне как…       — Заткнись, Судзуки, — резко перебила девушка, силой заткнув ему рот ладонью, — если не можешь сказать то, что хочу услышать я, то лучше вообще ничего не говори.       В её взгляде всегда была безусловная строгость и ледяной холод. Это было впервые, когда Томоэ в них ничего, кроме застывших слёз, тоски и боли не видел. Так ведь странно. Ещё только днём всё было безупречно и прекрасно, а сейчас… Зачем она это сделала?       Девушка по-детски протерла мокрые щёки тыльной стороной руки и резко поднялась с его колен. Ей было уже нечего сказать. А что можно было ещё сказать? На что она надеялась? С губ сорвалась усмешка. Она никогда ни на что даже и не надеялась.       Самура рваными движениями подобрала с пола свои туфли и, ещё немного почесав светлые волосы, отчего они стали куда лохматее, чем раньше, медленно побрела к выходу. Она даже и мысленно уже не желала, чтобы Судзуки остановил её. Им обоим уже было это ни к чему.       А Томоэ с мольбой во взгляде смотрел на каждое её рваное движение и просто не имел понятия, что сказать, что сделать. Он продолжал всё также сидеть на своём месте и обдумывать сложившуюся ситуацию, искренне надеясь, что это один из частей его бредового сна.       — Мэй!.. — охрипшим голосом позвал её Судзуки и медленно поднялся с дивана. Ноги предательски пригрозили ему не выдержать навалившуюся на его плечи тяжким грузом ситуацию.       — Ничего страшного, — тихо прошептала девушка, так и не обернувшись к нему лицом. — Я тебе это сказала не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Я просто хотела, чтоб ты знал… — гробовое молчание, и даже приглушённая музыка из основного зала не мог перебить эту отвратительную тишину. — И ещё знал то, что я увольняюсь.       Нет, нет, только не это. Где он ещё найдёт такую ассистентку? Где ещё можно найти такого прекрасного человека? Но, чёрт, не эгоистичны ли его мысли? Держать её при себе ради своего же блага, в то время как она каждую секунду будет чувствовать себя паршиво?       — Мэй, не делай так, прошу, — с мольбой во взгляде прошептал Судзуки, сделав шаг вперёд. Но дальше он больше не смог пойти. Не получалось. Словно между ними кто-то воздвигнул высокую непробиваемую стену.       — Я не могу, Томоэ, не получается, — с жалостью покачала она головой и, уже подходя к дверям, слегка обернулась к нему лицом. — Я всегда считала, что чем дальше ты от того, кого любишь, тем крепче становятся твои чувства, и наоборот, чем ближе к возлюбленному, тем слабее любовь. Может, я ошиблась?       Дверь захлопнулась. И Судзуки впервые за долгое время понял, что такое разбивать женское сердце. Это как разбить собственную совесть.

Томоэ с хорошо припрятанной где-то в глубинах лиловых глаз усмешкой глядел на Анжеллу. Она молчала. А что она могла сказать-то? — Знаешь, мне честно за себя вообще не страшно. Я ведь после запечатывания ничего не буду помнить, вернусь в свои «счастливые» времена, забуду тебя, всех своих знакомых из этого мира: Микаге, Хироми, Курама, Ицуя, Азуми… её… Будто ничего никогда и не было. Буду жить как раньше, у меня будут девушки, которых я никогда не смогу полюбить. Я буду спрашивать самого себя: «Почему? Почему, Томоэ, ты не можешь их полюбить? Почему ты делаешь им больно?». Откуда Томоэ знать, что когда-то давно он пожертвовал своим сердцем во благо Вселенной? Откуда я буду знать, что где-то на этой планете есть девушка, которая стала причиной моего несчастья на личном? Но ведь не мне-то будет больно, а ей. Она будет знать, она будет помнить всё до единого… и она будет страдать вечность, точно также как и я с тех пор, как её полюбил.

      Судзуки гневно покачал головой и что есть силы ударил кулаком по стеклянному столу, отчего та разбилась в тысяча осколков. Почему он не может полюбить кого-то? Почему он делает им больно? Из раза в раз.       Уже окровавленной рукой, шипя от лёгкой боли, Томоэ одной рукой достал из кармана спортивных штанов телефон и набрал номер одного из своих телохранителей.       — Сай, ты внизу? Сейчас выйдет Мэй… любыми способами затащи её в машину и проводи до дома. Не отходи от неё до завтрашнего дня.

***

Время. Какое же это странное явление в жизни всего сущего, не так ли? В одну секунду ты можешь радоваться до потери пульса, быть счастливым, улыбаться, дико смеяться, а в другую — чувствовать себя задыхающимся от переполняющей боли, кусать губы до крови, сидеть на холодном полу и пустым взглядом покрасневших глаз от недавно пролитых слёз смотреть в одну точку, в то время как в голове будет абсолютная пустота. И всё это может случиться с тобой за какие-то доли секунды. Вроде бы минуту назад ты был счастлив как никогда раньше, но вот буквально через секунду ты обессиленно отчаянно падаешь на пол, думая, что после очередного удара судьбы больше не сможешь подняться на ноги и улыбаться точно так же, как и минутой ранее. Такое странное явление. Время. Он ничего не сказал. Да и она не спешила заговаривать. Так и шло время. Это странное безжалостное время… — Я думал о пытке, которую использовали в средневековой Франции… — неожиданно заговорил Судзуки. Его голос был необычным. Такой вроде бы и спокойный, но в то же время с нотками раздробленности. Словно по его горлу провели лезвиями меча, из-за чего было невероятно трудно произносить какие-либо звуки. — Человека привязывали за руки и ноги к четырем лошадям и направляли их в разные стороны… Судзуки медленно поднялся с места и на ватных ногах подошёл к ней. На расстояние меньше вытянутой руки. Намного меньше. — Вот так я себя чувствую, — прямо глядя в её глаза, Томоэ сквозь боль в горле сглотнул и сжал челюсть. — Вот на что похоже, когда влюбляешься в кого-то безответно… когда не знаешь, кем ты являешься… когда твоё прошлое — это сплошная иллюзия…

      Томоэ не знал, что именно стало причиной его пробуждения — этот отвратительный непонятный сон, который уже стоит поперёк горла, или звонок неумолкающего телефон, где уже восемнадцать пропущенных вызовов? Но ему на данный момент было абсолютно наплевать, что именно его разбудило, — безжалостно убьёт всех.       Тяжело вздохнув и потерев ладонями лицо, Судзуки потянулся к тумбочке за своим телефоном… и тут же голову посетила мысль, что это может быть Мэй. Резко поднявшись с постели, он расплывающимся взором поглядел на яркий экран дисплея и лишь тогда, когда увидел «Хироми», грустно поник и вновь откинулся на постель.       — Сколько раз я просил не звонить с утра пораньше? — невнятно пробубнил он, тщетно стараясь восстановить все детали вчерашнего дня. Вроде домой он вернулся лишь в шесть утра и от усталости сразу же прямо в одежде и без снятой обуви ложился спать.       — С утра? — до ушей донёсся насмешливый голос лучшего друга. — Парень, да на часах уже семь вечера!       — Ну и что? Для меня это ещё утро!.. Подожди, что?! Семь вечера?       Глаза вылезли на лоб, а брови от удивления красовались на макушке. Судзуки резко подпрыгнул с тёплой мягкой постели и взглянул на настенные часы, где показывало ровно половину восьмого. Чёрт, он что, весь день проспал что ли? Целых почти четырнадцать часов! Да он даже в утробе матери столько не спал! Вот что значит жить без таких девушек, как Мэй…       — Видимо, ты потерялся в реальности, — коротко расхохотался Хироми, параллельно что-то говоря мешающему сыну. — Ты давай спускайся с небес и приходи к нам домой. Мэй тоже захвати. Намечается дружеский вечер.

***

      — Дети, не бегайте!       — Кэтрин, да уложи Сэма спать!       — Я занята, Нави, отлипни от этого телевизора и займись ребёнком!       — Чёрт побери, какого хрена, Хана! Ты что наделала?!       — Хироми! Сколько раз я тебе говорила не выражаться перед детьми?!       — Да Кэтсуми, она нагадила на ковре! Вот почему Хаджиме спокойно сидит на месте, а эта проказница ищет приключения себе?       — Ты кого с кем сравниваешь? Хаджиме уже девять лет, а Хане ещё только два года.       — Кэтсуми, не обращай на них внимания! Ты разве не знаешь, какие эти мужики?       То, что для некоторых считается обыденностью, для других является странностью. Есть мужчины, которые не могу хранить верность одной единственной, боятся брачной жизни и детей, а есть мужчины, которые хранят и оберегают свою семью, не считают кольцо на безымянном пальце оковами. Есть счастливые и полноценные семьи, где нет недопонимания и ненависти, а лишь любовь, взаимопонимание и поддержка, и есть такие семьи, члены которых между собой подобны чужим, незнакомым людям. Есть такие женщины, которые так и не смогли стать матерью, и есть такие женщины, которых хотят все мужчины с целью создать счастливую семью. Одним повезло больше, другим меньше. Одни добились в своей жизни всего, другие либо упали, либо ещё только поднимаются.       Томоэ наклонил голову чуть в бок, с еле заметной улыбкой на губах следя за своими друзьями и их детьми. Что общего между ним, Томоэ Судзуки, высокооплачиваемым актёром, имеющим всё на свете, и этими людьми, которые уже давно нашли своих вторых половинок, создали семью и стали родителями прекрасных детишек? Если так подумать, то их связывали только узы дружбы и ничто более. Томоэ был одиноким человеком, который за двадцать девять лет жизни так и не смог понять настоящие «прелести жизни». Под этим названием крылось далеко не богатство, женщины, слава, общественная любовь. Отнюдь. Настоящими прелестями жизни для Судзуки были именно семья, дети и любимая девушка. Казалось, если посмотреть со стороны, то он походил на тех мужчин, которые лишь под пятьдесят лет брали в жёны девушек, в разы моложе их по возрасту. Ведь, как считают многие, семья — это лотерея, где мужчина ставит на кон свою свободу, а женщина — счастье. И вряд ли бы такому харизматичному мужчине захотелось бы нянчиться с детьми и терпеть капризы жены, в то время как можно провести свое время в наслаждениях и богатстве. Но таким Томоэ казался лишь со стороны. Настоящую его душу видели далеко не все, лишь самые родные и близкие.       За последние несколько лет он неоднократно задумывался над созданием собственной семьи. Ему хотелось просто элементарно возвращаться из рабочего трудового дня домой, где его встретят топотом маленьких ножек и поцелуями от любимой супруги. Хотелось питаться не где-то по дороге и в дорогих ресторанах, а как нормальные люди кушать вкусную еду жены. Ложиться не в холодную постель, а туда, где обнимут, согреют, выслушают и зашьют раны. Спать в обнимку с любимой и детишками, которые будут кричать: «Папа!» и мешать нормально уснуть. Хотелось всего лишь-то душевного спокойствия, любви и семьи. Но, к сожалению, этого нет. Как будто ценой богатства и славы является несчастье на личном и угнетение души.       Так странно. Одни мечтают о богатстве и славе, при этом имея любимую жену и детей, а другие, восседая на огромных количествах купюр, хотят всего лишь-то семью и настоящую любовь. Это показатель того, что люди совсем не ценят то, что имеют.       Судзуки усмехнулся и мысленно шлёпнул себя по лбу, следя за тем, как Нави пытается одновременно угомонить своего новорожденного сына, приготовить смесь, чтобы накормить его, даёт распоряжения своему девятилетнему сыну и смотрит матч по огромному телевизору. Только он был на такое способен. Не то, что Хироми, который так и не мог разобраться с «биологическими отходами» своего ребёнка, сидел и отчаянно смотрел на улыбающуюся дочурку. Повернув голову чуть направо, Судзуки увидел Кэтсуми и Кэтрин, которые во всю орудовали на кухне.       — Ооо! — между делом заметив стоящего у дверного проёма друга, Нави широко улыбнулся и дал бутылку со смесью своему старшему сыну, чтобы тот накормил младшего. — Настоящая гордость отечественного кинематографа явился!       Томоэ с трудом оторвал пустой взгляд от чёрного паркета и как-то счастливо взглянул на друзей, которые тут же бросили все свои дела и подбежали встречать его, попутно обнимая и приглашая его в дом, а не стоять на пороге. Судзуки в очередной раз убедился, что ему невероятно повезло в том, что у него есть такие прекрасные настоящие друзья, которые всегда позаботятся о нём.       — А Мэй где? — уже когда он поздоровался со всеми, спросила Кэтсуми, переглянувшись со своим мужем.       Судзуки тяжело печально вздохнул.       — Она уволилась…       На него уставились четыре пары ошарашенных глаз.       — Что?       — Кто?       — Мэй?       — Ты до сих пор спишь?

***

      — Ну, так что там с Мэй?       Судзуки одним резким движением руки выпил до дна бокал бронзового алкоголя и слегка поморщился, когда напротив него, на кресло в саду, плюхнулся Хироми и пристально пригляделся так, будто заглядывал ему в душу. Да уж, этого типа никто никогда не сможет обмануть.       — Я же говорил, что она нашла другую работу… — нехотя начал отмахиваться он, но тут же был перебит собеседником.       — Парень, да перестань, — спокойно проговорил Хироми и налил себе в бокал немного алкоголя. — Думаешь, кто-то поверит этому бреду? Особенно я? — он преподнёс бокал к губам и, прежде чем выпить, спросил: — Что произошло?       Томоэ шумно вздохнул и оглянулся по сторонам. Из всего огромного дома семейства Утахара, где проживали его лучший друг, одноклассница и двое их детей, он любил именно их задний двор, где располагался огромный сад с небольшим фонтаном, бассейном, высокими деревьями, кустами и пару диванами со столиком, где можно было идеально провести время. Особенно здесь было волшебно красиво именно в ночное время суток, когда яркие звёзды над головой мерцали, вода в фонтане, где располагались различные светодиодные лампы, создавая небывалую красоту, журчала, деревья шуршали своими листьями, а в воздухе витал запах свободы. Здесь было по-домашнему уютно. Здесь пахло счастьем и любовью.       Конечно, в особняках, которые принадлежали фамилии Судзуки, были сады и виды лучше, намного даже лучше, но всё же ни одно место на свете не может заменить этот сад, где топают маленькие ножки и раздаётся детские вскрики и смех. Это место можно было с уверенностью назвать идиллией.       — Вчера ночью она… позвала меня в один из твоих клубов, — тихо проговорил Томоэ, под пристальным взглядом друга наливая себе бронзовой жидкости. Как же не хотелось вновь вспоминать прошлую ночь. — Всю ночь молчала и пила, потом…       — Потом? — нетерпеливому Хироми уже начинало немного надоедать то, что этот парень напротив говорит как пожилая бабушка — растягивая каждое слово, ужасно медленно.       Вновь шумный вздох.       — Потом сказала, что любит, что не может уже находиться рядом со мной, что хочет уволиться и всякое такое.       Мрачной тенью на них упала мерзкая тишина, заставляющая прогибаться под тяжестью того, что вызвало эту тишину. Судзуки усмехнулся от нервного взгляда друга и выпил немного алкоголя. Если даже он так удивился, узнав вчера обо всём этом, то как они-то не удивятся?       — Вот так дела… — присвистнул Утахара и откинулся на спинку дивана.       — Хироми, — спустя продолжительную тишину вновь заговорил Томоэ, думая, стоит ли говорить или нет, поймёт или нет, выслушает или нет. Но если на свете такой психолог, который был бы лучше его друга? — Почему у меня не получается полюбить хоть кого-то? Не получается… — взгляд лиловых глаз вдруг так неожиданно стали пустыми, а руки уже сами по себе автоматически наливали в бокал побольше алкоголя и преподносили к губам. — Я хочу создать свою семью, полюбить, стать отцом, но не получается. Почему так?       Голос стал ужасно охрипшим, а Томоэ уже и не соображал, что, собственно, говорит. Всё на свете соединилось в одну серую массу, и лишь большие карие глаза с золотыми крапинками выделялись из этой толпы. На них хотелось смотреть бесконечно долго. Хотелось подойти и поглубже взглянуть в них. Но чем ближе он становился, тем дальше уходили эти чёртовы глаза.       Почему-то неожиданно голову посетил образ той самой девушки, с которой он столкнулся вчера вечером.       — С тех пор как я начал видеть эти сны и наваждения, я почему-то неспокоен…       — Подожди, — словно очнувшись от долгого сна и только сейчас поняв, что его собеседник что-то ещё говорит, Хироми сменил свою расслабленную позу и присел на краешек кресла, пристально взглянув в пустые лиловые глаза. — Какие ещё сны и наваждения?       Томоэ по старой доброй привычке тяжело вздохнул и уже вспотевшими ладонями потёр напряженное лицо, которое уже постепенно начало приобретать признаки алкогольного опьянения. Недолго подумав над тем, стоит ли загружать голову друга всем тем бредом, который происходит с ним за последние одиннадцать месяцев, Судзуки всё же понял, что никто его не поймёт так хорошо, как лучший друг, а потому решил всё рассказать. Начал он с того, что сны начали ему сниться с ночи первого сентября двух тысяча двадцать девятого года, и если раньше они не особо его беспокоили, то за последнее время стали вызывать сильное ощущение дискомфорта, появляясь не только в виде снов, но также всяких там галлюцинаций и наваждений. Также Судзуки рассказал о том, что понял из всех этих отрывков: он по каким-то непонятным причинам живёт в чужом доме, безответно влюблён в одну кареглазую девушку, образ которой он так и не смог распознать, и имеет очень-очень много проблем.       — Мне порою кажется, будто я забыл что-то очень важное, будто какие-то небесные силы через сны пытаются мне что-то сказать, — с бледных губ сорвалась усмешка, и Томоэ почему-то почувствовал себя таким безнадёжным и психологически больным. — Но я ведь знаю, что не существует никаких Богов и «небесных сил». Я не понимаю, что это такое, что это означает. Не понимаю. Такие чувства, словно я потерял память и сейчас постепенно вспоминаю забытое. Но…       Томоэ всегда всё знал. Ему не надо было прикладывать особых усилий, чтобы откопать какую-либо информацию или что-нибудь важное узнать, понять. И, чёрт, за последние десять лет на его памяти это было впервые, когда что-то было столь непонятливым и необъяснимым. А это приводило лишь к безнадёжности, после в отчаяние — самые ненавистные ощущения.       — Вчера, где-то ближе к вечеру, я сходил в свой родной район, поностальгировал и так далее. Потом… потом увидел одну молодую девушку, — тон голоса приобрёл ужасные пустые нотки, перемешанные с напряжёнными, отчего он казался будто мёртвым и холодным. Пленённые пустотой лиловые глаза смотрели в одну единственную точку. Один лишь Хироми тщательно прислушивался к каждому сказанному слову и следил за любым изменением мимики лица. — Мне кажется, что она как-то связана с этими снами. У неё… у неё были такие же красивые карие глаза, как и у той девушки, в которую по идее я влюблён в этих снах.       Утахара побледнел, а в зелёных глазах появились признаки настороженности.       — Я с ума схожу, — наконец Судзуки тяжело вздохнул и оторвал взгляд от бутылки алкоголя, стоящего на поверхности стеклянного стола. Как же бредово кажется со стороны всё то, что он сейчас рассказал.       Однако Хироми неумолимо молчал и смотрел прямо на собеседника, хотя, если приглядеться, можно было заметить, что он смотрит сквозь него, в пустоту, будто производя в голове сложные математические вычисления. Будто ему поведали мировую тайну, которую он должен будет хранить в секрете и унести вместе с собой в могилу. Но не прошло и минуты, как он резко оживился и подался чуть вперёд.       — Предлагаю тебе сходить к…       — Психотерапевту?       — Нет, к ней.       — К кому?       — К этой девушке.       — Зачем?

***

      — И что я здесь делаю?       Томоэ всегда отдавал отчёт своим действиям. Если он делал что-то определённое, то на то у него всегда были конкретные причины и цели. Не было у него ещё в жизни за последние десять лет таких спонтанных решений, которые могли бы не быть обдуманы им раз пятьсот. Да и тем более он не мог позволить себе такую роскошь — взять и ни с того ни с сего свалить в закат! В связи со своей карьерой и множества контрактами, которые со всех сторон ограничивали его свободу и время, он не мог сделать подобное как бы там ни хотелось. Но сейчас, стоя посреди именно того парка, в котором он был ещё только вчера, Судзуки начал постепенно осознавать, что на самом деле может себе позволить сходить куда-нибудь по первому «зову сердца». Но, чёрт, ладно бы, если бы это было какое-либо адекватное решение, которое не повлечёт за собой негативных последствий, но нет! Припёр свою пятую точку невесть куда и, только сейчас чувствуя себя дураком, с великим осознанием своей тупости оглядывается по сторонам, искренне надеясь, что его «гениальная» головушка в компании «разумного» сердца скажут ему, зачем же притащили его в это забытое всеми живыми существами место.       Однако ответ, который дали ему головушка и сердце, совсем не удовлетворили недовольство Томоэ, отчего он с досадой схватился за светлые волосы, давно уже потерявшие свою форму, и опустился на деревянную скамью. Он что, действительно надеялся прийти сюда и вновь столкнуться с той девушкой? Правда? Этой девушке что, делать больше нечего? Как будто ходит здесь постоянно, зная, что однажды какой-то там тип придёт сюда, как маленький дитя, искренне надеясь найти её.       — Да эти наваждения скоро тебя в могилу сведут… — усмехаясь над собственным же положением, тихо прошептал Судзуки и оглянулся по сторонам: кроме темноты больше ничего и не было.       Но вдруг он неожиданно вспомнил одну деталь: первый странный сон, который посетил его ночью первого сентября, был связан именно с этим парком. Именно эти места он увидел, какой-то чемодан и спортивная чёрная одежда на нём. Но из этого кратковременного начала всех остальных непонятных кошмаров Судзуки ничего не смог понять. Вроде он на что-то был зол… и с какой-то женщиной разговаривал. Но на что и с кем?       Внезапно где-то слева зашуршали листья и раздались какие-то странные звуки, отчего сердце ушло в пятки, а в голове появилась надежда. В темноте ночи приглядевшись к тому месту, откуда раздались эти непонятные звуки, Судзуки заметил серого кота, который, увидев его, на секунду упал в обморок, тут же пришёл в себя и убежал восвояси. Да так, что только пятки сверкали. Вот и прекрасно, только коты от него ещё не убегали! Неужели он настолько плохо выглядит?       Таким образом, Томоэ просидел в этом месте часов два, а после уснул на этом же месте, проснувшись лишь под утро. С болью в спине и гудящей головой он с великим трудом смог дозвониться до своего телохранителя, которому отправил свой адрес и попросил забрать его, поскольку в таком состоянии он не мог спокойно сам доехать до дома, где у ворот его обязательно поджидают назойливые журналисты. А в таком положении уж явно не хочется высвечиваться в СМИ.       Вернувшись обратно домой, он с трудом добрался до свой комнаты, находящейся на третьем этаже, попутно сказав одной из своих горничных приготовить ему что-нибудь от похмелья, и сразу же полез в душ.

Боль. Жуткая, отвратительная, невыносимая боль, которую Томоэ даже Акуре (врагу) бы не пожелал. Казалось, словно при каждом его движении какая-то невидимая сущность, сидящая в его голове, которая, видимо, держала на него зла, безжалостно била его кувалдой по вискам, отчего появилось ощущение, словно мозг бьётся о стенки черепной коробки. Парень схватился за голову и, пару раз вздохнув и выдохнув, словно перед прыжком в бездну, отдал самому себе приказ подняться с нагретого футона и пойти под холодный душ, чтобы затупить эту мерзкую боль. Однако приказ преодолел этот путь от мозга до пункта назначения настолько медленно, что даже черепашья скорость казалась быстрее. — Чёрт бы побрал этого Хироми… — пробурчал себе под нос Томоэ, нашарив в карманах рядом лежащей куртки свой телефон. Он посмотрел на экран, который своей яркостью дисплея заставил бедного парня зажмуриться и почувствовать очередную волну тупой боли. Немного привыкнув к свету, Томоэ понял, что перед ним встала очередная проблема: всё перед глазами плыло. С великими нечеловеческими усилиями Судзуки смог добиться ясности зрения и мышления и уже через минуты две охнул от удивления. Время показывало пять вечера, хотя он только что проснулся. Интересно, почему она не разбудила своим фирменным приёмчиком? Странно. Осторожно, так, чтобы головой особо не мотать и не обращать внимания на тупой стук в висках, а также на тело, которое словно залили свинцом, Судзуки поднялся с места и для начала решил помыться. И он даже представить себе не мог, что это дело займёт так много времени, ибо, когда он вышел и посмотрел на часы, показывало уже семь вечера. Томоэ тихо и очень даже осторожно присел за стол в кухне. Всю проделанную дорогу от своей комнаты и до кухни он никого не заметил по пути. Парень одновременно был и рад, и расстроен этому: рад, потому что никто не шумит и не прибавляет ему головной боли, расстроен, потому что нет никого, кто помог бы ему припомнить, что вчера произошло и как ему справиться с этой болью по всему телу, а также откуда-то взявшейся тошнотой. В кухню кто-то тихо, без лишних слов и шумных действий, вошёл. В усталое лицо Томоэ, которое до этого выражало вселенскую измученность и хроническое недовольство, прибавились ещё две эмоции: пристальное удивление и надоедающее непонимание. Это была молодая девушка с завязанными в два хвостика каштановыми длинными волосами, которая держала у себя в руках какой-то медный тазик. «Не понял. Кто это?» Судзуки оценивающим взглядом посмотрел на девушку с ног до головы. До него не сразу дошло, что рядом с раковиной стоит она. Юноша прошёлся ладонью по немного после душа влажным волосам и вздохнул. — Я думала, ты больше никогда не проснёшься, — подала она голос, спиной почувствовав его изучающий взгляд. Она осторожно положила на плиту чайник, куда добавила всякие листья и с помощью своего огня на кончике указательного пальца включила газ. Она медленно обернулась к нему лицом. Её карие глаза были подозрительно спокойны. — Мне кажется, что я до сих пор не проснулся… У меня голова тошнит. Есть какая-нибудь таблетка от живота, чтоб зуб не болел?

      Судзуки резко покачал головой, отчего та поблагодарила его тупой болью по всему телу и желанием оторвать свои руки за то, что так много выпил вчера вечером. Вот ведь знает, что ему становится плохо после выпитого, но всё равно пьёт.       Но сейчас, стоя под прохладными струями воды, Томоэ вдруг так явственно увидел те карие глаза. Если раньше в своих наваждениях он видел лицо той девушки ужасно смутным, то теперь он увидел куда больше, чем в прошлые разы. У неё были длинные каштановые волосы, ростом примерно где-то метр семьдесят, стройная, с большими красивыми карими глазами. Чёрт. Так было странно. Вроде вот в голове вертелся её полный образ, но он никак не мог увидеть её, подойти ближе, сполна вдохнуть аромат лаванды, коснуться.       Но зато он мог сделать совсем другое.       Найти ту девушку во что бы то ни стало и понять, связана ли она как-нибудь со всем этим делом. Является ли она причиной того, что он вот уже на протяжении долгих десяти лет после Кэтсуми не может полюбить другую…       Быстро выбравшись из душа, Томоэ переоделся зачем-то во всё чёрное, выпил таблетки и настой каких-то трав, которые ему подала горничная, схватил со стола в огромной роскошной гостиной сочное зелёное яблоко и спустился в гараж. Посреди семнадцати самых дорогостоящих и каждый по-своему лучших машин Судзуки приметил чёрную спортивную тонированную Lamborghini, откусил немного яблока и тут же прыгнул в авто. Резко выехав из гаража, он заметил неподалёку стоящих журналистов с фотоаппаратами и камерами в руках.       На телефоне время показывало уже час дня. На голове уже не было привычной причёски — зачёсанные вверх волосы. Чёрная кепка в сочетании с чёрными очками хоть немного скрывали его личность, благодаря которым Судзуки не было надобности прятаться от каждого прохожего, когда он вылез из чёрного спорткара и побрёл в сторону своего старого района.       Он брёл. Просто брёл в неизвестном направлении. Обшарил каждый угол своего района, заглянул под каждый камень, иногда у старушек спрашивал про кареглазую девушку с длинными каштановыми волосами, а те лишь пожимали плечами, говоря что-то о том, что таких полно вокруг, тут же спрашивая, а не Томоэ Судзуки ли он. Но если для них было полно таких девушек, которых он описал, то для Томоэ была одна единственная. Её ни с кем не попутаешь. Заметишь среди сотен таких же девушек со схожими внешними параметрами. Она как белое пятно посреди тёмной глади. Она была одной единственной. Одной, к которой имелся какой-то нездоровый интерес.       Но, к сожалению, именно этой одной единственной не было. Её нигде не было. На часах время показывало уже девять вечера, а её он так и не смог найти. Выбравшись на секунду в более жилые места своего района, Томоэ заглянул в первый попавшийся на глаза старый магазин, купил пару пачек чипсов и сока, спросил у пожилой продавщицы, не видела ли она такой девушки, которую он описал, и, получив отрицательный ответ, вышел из заведения.       Ступая по разбитому асфальту в сторону заброшенного парка, Томоэ думал, а там ли ищет? Он всего один раз пересекался с этой девушкой, и это ведь не означает, что она живёт именно в этих местах. Совсем. Может, она также как и он живёт в центре Токио, в другом районе, в другом городе, да вообще в другой стране, и просто чисто случайно забрела в тот парк? Чёрт, да если его предположения будут верны, то он в жизни не найдёт её. Но почему тогда его сердце кричит, чтоб он не останавливался, продолжал поиски? Почему его ноги вновь привели его к этому чёртовому парку, в который никто больше кроме него не заглядывает? Почему его душа тянется к этому образу?       Солнце медленно уходило за горизонт, окрашивая перистые облака багровым оттенком. Насколько этот вид был завораживающим, настолько и печальным. Ведь больше никогда человечество не сможет вернуть такой день. Первого августа двух тысяча тридцатого года.       Вдруг где-то справа раздались неспешные шаги, заставившие его сердце забиться с тройной силой. Резко поднявшись со старой скамейки (да так, что аж в глазах потемнело), на которую он уже и не помнил, когда успел сесть, Судзуки пристально посмотрел в ту сторону, откуда слышались шаги. Но, к сожалению, к нему навстречу шла совсем не та девушка, которую он с таким рвением ждал, а…       Какая-то незнакомая, но в то же время ужасно знакомая девушка.

Судзуки синхронно сделал два шага назад и, позабыв о том, как правильно дышать, широко распахнутыми глазами посмотрел на эту незнакомую девушку как на что-то нереальное. Хотя, это действительно было что-то нереальное. Хрупкая, буквально сияющая своей невероятной красотой девушка, которая на секунду показалась ему прозрачной. Но лишь на секунду.

      Парень грубо покачал головой и сильно сжал веки, в попытках отогнать нахлынувшее наваждение.

С каждым сделанным ею шагом Томоэ чувствовал, что его сердце забивается всё сильнее и сильнее, а ноги подкашиваются. На секунду ему показалось, что он вот-вот упадёт на колени перед этой восхитительной юной леди, заставившая всё его нутро сжиматься в одну мелкую точку. Но этого не происходило. Он как истукан продолжал стоять на месте и бесцеремонно пялиться прямо в её большие глаза, неопределенного, завораживающего цвета.

      Но эти отрывки чего-то непонятного всё больше и больше давали о себе знать, отчего он чуть ли не разрывался между реальностью и этими наваждениями.

— Вы… вы кто? Незнакомка остановилась в метре от него и растянула губы в милой улыбке. Она смотрела на него так, будто давно его знала. Будто… они были давними друзьями, расставшиеся много-много лет назад. Но это было не так. Томоэ точно не знал такую девушку. Настолько она была прекрасна и изящна. Настолько ослепительна и чиста. Судзуки где-то на задворках подсознания понимал, что уже несколько минут бесцеремонно пристально пялиться на эту девчушку, но ничего с собой не мог поделать. Какая-то непонятная сила не позволяла ему оторвать взгляд от этой слишком уж на вид прекрасной девушки, которая казалась ему чем-то нереальным. Разве кто-то может быть настолько красивым и привлекательным? Разве эти глаза могут быть настолько завораживающими?

      Томоэ судорожно снял с головы чёрную кепку, схватился за светлые волосы и начал как обезумевший оттягивать их в разные стороны. Чёрт, почему от этих отрывков вдруг так стало невыносимо больно? Такое было впервые…       Вновь подняв взгляд на таинственную девушку, Судзуки понял, что это именно та девушка, которая за последнее время часто посещает его во снах. Вроде её имя как-то ассоциировалось с Ангелом… Как её там?       — Иди за мной, — мёртвым голосом прошептала девушка и медленно развернулась в противоположную от себя сторону. Казалось, что в темноте парка она светится изнутри. Как маленькая фея.       — Вы кто? — очнувшись от этих раздирающих на клочья наваждений, Томоэ тут же сделал шаг вперёд, но почему-то не смог пойти дальше.       — Я та, которая может дать ответы на все твои вопросы…       Страх перед неопределённостью сковал его в своих тисках, заставляя голову разрываться от огромного количества вопросов. Где-то в районе груди образовалась чёрная дыра, яростно кричащая о том, что скоро он узнает обо всём, что его беспокоило.       Так было всегда. Когда люди подходят к концу своего пути, начинают бояться, переживать, чувствовать холодную пустоту внутри. Неважно, смерть это или правда. Неважно совсем.       И сейчас Томоэ явственно чувствовал, что он подходит к концу всего того ужаса, что не оставляло его в покое на протяжении долгих одиннадцати месяцев. И это отчего-то невероятно пугало. Следуя за загадочной девушкой, которая на вид казалась будто призраком, Судзуки мысленно попрощался со всеми своими знакомыми и написал завещание. Кто знает, что его будет поджидать в конце этого пути.       И в итоге они забрели в какой-то дикий лес.       Её босые ноги, казалось, совсем не ступали на поверхность неровного асфальта, который постепенно переходил на землю, покрытой мхом и травой. Жуткие, зловещие высокие деревья совсем неприветливо царапали своими ветвями лицо, а толстые корни, что выбились из почвы, в ночное время суток пугали гостей своим видом снаружи, но Томоэ ещё и умудрялся об них спотыкаться и чуть ли не падать всем телом на землю. Когда прошло чуть больше часа с тех пор, как он слепо шёл за этой как будто бы сияющей девушкой, Судзуки начал задумываться, где именно он потерял свои мозги. Нет, ну серьёзно! Какой нормальный человек, который является чуть ли не самым богатым человеком страны, высокооплачиваемым, популярным и знатным актёром, попрётся за какой-то странной незнакомкой в надежде, что она действительно что-то знает? А может, она сейчас заведёт его вглубь леса и убьёт? Ведь сколько у него фанатов и доброжелателей, столько же ненавистников! Но чёрт, почему глупое сердце кричит, чтобы он не отставал и шёл за ней, говорит, что она что-то знает, что она приведёт его к истине? Почему?       — Мы пришли…       До Судзуки не с первого раза дошло, что её голос звучит только у него в голове, ведь губы её совсем не шевелились. И это не на шутку начинало пугать. Куда же он забрёл? Медленно повернув голову направо, он увидел… храм?       — Храм? Серьёзно? — левый глаз сам по себе начал нервно дёргаться, а внутри медленно пробуждалось что-то такое, чего сам Судзуки совсем не жаловал в гости. На что он надеялся, слепо следуя за ней? — Ты меня притащила сюда, чтоб я помолился?       — Там ты найдёшь настоящего себя…       Томоэ тяжело вздохнул и сделал вид, будто понял смысл её слов. Хотя ни черта он не понял. В смысле «настоящего себя»? А сейчас он что, ненастоящий что ли? Или как? Что она имела ввиду? Но спросить у неё, к сожалению, больше не было возможности. Поскольку как только на секунду Судзуки обернулся и посмотрел на храм, она тут же исчезла, благодаря чему лишь укрепила его желание сходить к психологу, а лучше сразу к психотерапевту лечиться.       С видом брошенного в пасть огромного зверя котёнка, Томоэ нервно почесал голову, достал телефон, посмотрел на время, где показывало ровно полночь, засунул его обратно и уверенными шаги начал подниматься по разваленным ступенькам ближе к дверям почти что разрушенного храма, по пути заметив на одном столбе старую афишу, на котором крупным планом можно было увидеть его лицо. Эта девушка реально живёт в этом месте?       Сердце начало биться как ненормальное, будто желая пробить грудную клетку, перед глазами из раза в раз всплывали эти чёртовы кадры чего-то не понятного, а после сознание мутнело, из-за чего он неоднократно терялся в реальности и ощущал, словно падает в глубокую пропасть. Может, оно так и было? Разрываясь меж двух миров, что-то или кто-то пошатнул его привычный образ жизни, и теперь он здесь: в двенадцать часов ночи непонятно где ступает по уничтоженным ступенькам к полуразваленному храму, который в темноте ночи казался невероятно устрашающим местом. Но даже все эти обстоятельства не смогли заставить непоколебимый дух Томоэ остановиться и уйти отсюда прочь.       И сейчас, стоя напротив двери, которой кто знает, сколько столетий, Судзуки в очередной раз твёрдо убедился, что ранее он здесь был. Но когда?       Медленно возымев руку вверх, Томоэ не сразу смог отважиться постучать по двери, которую, казалось, если коснуться, то она тут же развалится. Минут две ему уж точно понадобилось, чтобы собраться со своими разбросанными в разные стороны мыслями и решиться на столь простое действие — стук.       Судзуки не знал почему, но почему-то до последнего момента искренне надеялся, что эта развалюха в виде двери не шелохнётся. Но, к большому его сожалению, не прошлое больше десяти секунд, как эта преграда медленно исчезла с глаз и напротив предстала она.       Неловкая тишина тянулась как эластичная лента для фитнеса, но ни он, ни она не собирались сотрясать воздух хоть одним звуком. Вроде ведь всё, он добился своей цели — нашёл эту девушку. Но теперь-то что? Что теперь встало перед ним? Что уничтожило тот воинственный дух, с которым он постучал в эти двери?       — Ты извини, что беспокою в такое время… — неловко улыбнувшись и даже мысленно не представляя, что сказать, Судзуки в поисках посторонней опоры (помимо собственных двух ног) облокотился локтем о дверной косяк, тем самым сократив расстояние с этой девушкой в разы, и облизнул нижнюю губу, смотря лишь иногда в эти пытливые огромные карие глаза. Это была определённо именно та, что беспокоила его на протяжении долгих одиннадцати месяцев. — Но мне кажется, что мы всё-таки знакомы.       В голове Томоэ всегда представлял образ этой девушки необычным, идеальным, но даже эти фантазии не могли сравниться с красотой реальности. Разве могут самые обычные карие глаза быть настолько завораживающими и привлекательными?       — Я же говорила, что мы не знакомы. — Девушка сглотнула и, не подавая виду, что эта близость с ним немного напрягает, сделала пару неуверенных шагов назад, растерянно бегая глазами из стороны в сторону. — Я вас вообще впервые вижу.       Судзуки отчего-то захотелось расхохотаться в голос. То, как она растерянно хлопает и бегает глазами из стороны в сторону, до покраснения кусает губы, сжимает сломанную ручку двери, выглядит чересчур бледной и встревоженной — всё это яростно кричало лишь о том, что она врёт. Да и тем более, как можно его не знать?       — Как ты можешь впервые видеть самого популярного актёра? — как будто издеваясь, усмехнулся Томоэ и зачем-то понизил тон голоса до громкого шёпота.       — Я не смотрю телевизоры.       — Даже если ты самая ярая нелюбительница современного мира, современных технологий, телевизоров, кино и так далее, то ты, так или иначе, должна знать меня хотя бы в лицо, потому что мои фотки развешаны даже вон на том столбе, — Судзуки указательным пальцем махнул назад, где одиноко стоял высокий столб, обклеенный всякими рекламными листовками, афишами и прочей ерундой.       — Я не смотрела на тот столб, — опустив взгляд ещё ниже, девушка всем своим видом пыталась сказать, что совсем не рада незваному гостю, который вдруг так посреди ночи навалился на её шею тяжким грузом. Однако поняв всю бредовость собственных слов, она неловко улыбнулась краешком алых губ и тут же поджала их.       И Томоэ вдруг так случайно загляделся на эту кратковременную улыбку. Как же ей шло это.       — Да что ты говоришь? Ещё скажи, что ты ни разу не выходила из этого храма.       — Я не выходила.       — А позавчера я твоего призрака видел что ли?       — Идите, пожалуйста, туда, откуда пришли.       Только поняв, что этот разговор плавно перетёк на какой-то бред, Судзуки коротко расхохотался, а девушка, заразившись его настроением, стыдливо улыбнулась. Но Томоэ рассмеялся не потому, что действительно было отчего-то смешно, а лишь для того, чтобы вновь увидеть эту её сияющую улыбку, которую хотелось видеть бесконечно долго.       — Ты так красиво улыбнулась, что я забыл, откуда пришёл, — с небывалой нежностью во взгляде и голосе прошептал Судзуки, тем самым заставив эту девушку взглянуть прямо ему в глаза.

А она продолжала смотреть на него таким взглядом. Таким, будто вот-вот расплачется от небывалого счастья. И видя её такую улыбающуюся, скромную, простую, изящную и просто невероятно прекрасную, Судзуки сам улыбнулся, сжав листочек в кулак. Если подумать, то он впервые видел её настоящую улыбку и сияющие любовью глаза. — Как ты так красиво улыбаешься? — немного охрипшим голосом прошептал Томоэ, как-то странно перекачиваясь с пятки на носок и склонив голову чуть вбок. Неожиданно, словно цунами, обрушившееся на берег, на него также обрушились воспоминания всех этих месяцев, которых он прожил непонятно как. Теперь ведь всё это превратится ни во что. И пока у него остались эти последние минуты, Судзуки хотел провести их вместе с ней. В её объятиях и теплоте. Нежности и любви. С ней. И только с ней. — Чёрт, Нанами… — резкие два шага и вот уже хрупкое девичье тело крепко прижато к его груди. С жадностью и страстью. С небывалым желанием и любовью. Нанами, встав на носочки, с тем же рвением плотно прижалась к его телу, обвив шею руками и прижавшись носом к его волосам. Так будто они не виделись с тех самых пятьсот лет.

      Нанами?       Дыхание участилось, перед глазами образ прекрасной девушки начал медленно расплываться, превратившись в какое-то тёмное пятно, а голова разрывалась от разом нахлынувших наваждений.

Томоэ достал из кармана верхней одежды телефон и заметил, как вместе с ним выпал и какой-то листочек, который он тут же с интересом поднял и прочитал содержимое:

Нанами + = ?? ОДНО ЦЕЛОЕ Томоэ

Нанами? — Да что за бред? — Судзуки усмехнулся и, превратив листочек в комок макулатуры, вернулся к своему телефону.

      Нанами?       — Нанами…       Сознание медленно погрузилось в беспросветную темноту, перед глазами так и встало обеспокоенное лицо его любимой девушки, Нанами, и последнее, что он услышал — её испуганный полукрик:       — Томоэ!       — Нанами…

***

      Иногда чувствовать боль и отчаяние намного лучше, чем ничего. Боль — показатель того, что человек ещё жив, умеет чувствовать, понимать и воспринимать самого себя в окружающей среде. Да, это страшно, боль — это далеко не удовольствие. Но куда страшнее, когда человек не чувствует ровным счётом ничего. Это состояние абсолютной апатии, когда всё тело разрывается прямо на глазах, а ты не чувствуешь ровным счётом ничего. Может, это происходит из-за того, что внутренняя боль преобладает над физической, благодаря чему она притупляется и совсем не чувствуется?       Томоэ не чувствовал совсем ничего. Он как будто являлся пустой оболочкой, обделенный всякими видами эмоций и чувств. Словно он не то, чтобы жить, а просто даже элементарно не существует. Просто как какой-то безликий призрак ходит вокруг всех, но его никто не замечает. Это было мучительно страшно. Намного страшнее боли.       Медленно поднявшись с лежачего положения, Судзуки заметил неподалёку от себя яркое пятно посреди бесконечной темноты. Приглядевшись, он понял, что это не какое-то бесформенное пятно, а та девушка, которая сопроводила его до храма. В голове само собой всплыл её образ и имя.       — Анжелла… — охрипшим голосом тихо прошептал он и оглянулся по сторонам. Где они? — Что происходит?       Девушка шелохнулась и медленно развернулась к нему лицом. Абсолютно пустые лиловые глаза скользнули снизу вверх по миниатюрной фигуре.       — Ты хочешь всё вспомнить? — таким же апатичным голосом спросила она, отчего-то не смея приближаться к нему.       — Вспомнить что? — Томоэ нахмурился. Но совсем не чувствовал самого себя. Неужели он умер?       Анжелла склонила голову чуть в бок, выглядя так, словно хотела спать.       — Не хочешь вспомнить те моменты, которых отрывками видишь во снах? Понять, почему за все десять лет ты ни разу не смог полюбить кого-либо? Вспомнить ту девушку, которая ждёт тебя сейчас? Не хочешь вспомнить, кем ты являешься на самом деле?       Кто он?       — Кто я?       Отчего-то каким-то странным образом начало клонить ко сну: веки словно залились свинцом и теперь слипались, а сознание полностью перестало реагировать на происходящее. О чём она говорит? Про какую девушку идёт речь? И что с ним не так?       — Ты вспомнишь, но тебе будет очень больно, — всё вокруг стало намного темнее, чем секундами ранее. Послышался какой-то девичий подавляемый плач, который казался столь знакомым и родным. В груди ужасно медленно начала зарождаться боль. Острая. Невыносимая. — Переживёшь эту боль — обретёшь счастье…

***

Живи… Одно слово, четыре буквы, а сколько боли. Одно застрявшее в голове простое слово, насквозь пропитанное отчаянием и безысходностью. Одно слово… простое слово. А сколько смысла. «Живи». Одно слово, звучащее как что-то нереальное, невозможное. Что такое «живи»? В смысле «живи»? Как это «живи»? «Живи». Так странно. А ведь не просят о многом, просто живи и будь рядом. «Живи». Но разве это жизнь? Разве можно назвать жизнью дни, когда ты просыпаешься от кошмаров, а всё последующее время до глубокой ночи проводишь в неком забытье? «Живи». За этим словом скрывается куда больший смысл, чем бессмысленное существование; смысл, заставляющий задыхаться, когда, наконец, его понимаешь. «Живи». Это не значит ходить, дышать, кушать, спать, вставать. «Живи». Это жить. Каждое утро просыпаться не с мыслью: «Как мне жить дальше?», а с твёрдым намерением оторваться по полной программе. «Живи». Это когда ты утром гладишь по головке дружелюбного кота, с улыбкой и поцелуями будишь любимого человека встать позавтракать. «Живи». В течение рабочего дня звонишь родителям, дабы спросить всё ли у них хорошо, а после обедаешь с близкими друзьями. «Живи». Это когда после похода в кино ты ещё на протяжении нескольких минут находишься под впечатлением просмотра и долго-долго обсуждаешь премьеру с любимым. «Живи». Это по-настоящему жить. «Живи». Это не тогда, когда ты засыпаешь с нежеланием проснуться наутро и увидеть себя в отражении зеркала. «Живи». Ложиться спать в обнимку с дорогой сердцу душе и с твёрдым намерением проснуться утром. Вот это жизнь. Вот что значит «живи». А сейчас она попросила его о чём-то нереальном. Поскольку «жить» и «существовать» для него это две параллели, которые никогда не пересекутся.

      Человеку нужен человек. Чтобы просыпаться вместе в одной постели, разговаривать о всяком, мечтать о далёком совместном будущем, смеяться и плакать вместе, жить вместе. Если у человека нет такой родственной души, рядом с которым можно быть самим собой, то он одинок, он не живёт, а существует. А «жить» и «существовать» — это две параллели, которые никогда не пересекутся.       Нанами на протяжении долгих десяти лет просто существовала. Она потеряла ту ниточку жизни, за которой тянулась, чтобы обрести свое счастье, смысл жизни, заставляющий её каждое утро просыпаться и делать шаги вперёд — к будущему. После той проклятой ночи, второго августа двух тысяча двадцатого года, она потеряла то, что заставляло её двигаться дальше. Все дни стали похожи на предыдущие, а каждые предыдущие — на следующие. Все дни приобрели серые, грязные оттенки. Но теперь…       Теперь ровно десять лет спустя, ночь второго августа двух тысяча тридцатого года, рядом с ней в бессознательном состоянии лежит тот, кто одним своим существованием мог либо сделать её самой счастливой девушкой на свете, либо просто-напросто уничтожить. И за последние десять лет всё, что он неосознанно делал — уничтожал её.       В голове сумбурные мысли никак не могли собраться в одну кучу и понять, чего хотят, что означают, а что-то твёрдое с невероятной мощью давило на глотку, отчего хотелось отчаянно выть и плакать безостановочно. Дышать стало намного труднее. Хотя, если так подумать, то Нанами за последние десять лет ни разу свободно не смогла вздохнуть.       Раздался медленный противный скрип двери, и в просторную комнату заглянули две любопытные детские головушки.       — Госпожа Нанами, — по помещению раздался робкий волнительный голосок, — что с Господином Томоэ?       — И что Господин Томоэ здесь делает?       Девушка судорожно вздохнула, вытерла влагу с мокрых щёк и поднялась с места. Голова закружилась, и она не сразу смогла увидеть, что на настенных часах комнаты её бывшего хозяина, где не присутствовала ни одна живая душа за последние десять лет, время показывало уже четыре утра. Совсем немного осталось до рассвета…       — Я не знаю, — осипшим голосом прошептала Нанами, глядя на умиротворенное лицо её любимого. Сильно покрасневшие карие глаза горели от пролитых слёз, а ноги предательски дрожали, грозясь не выдержать груз, обрушившийся на её плечи. Почему он искал её? — Вы уйдите пока из храма… Даже если сейчас и живёт простой человеческой жизнью, он всё равно остаётся Богом… — минута молчания и мерзкое жжение в груди, — может вас увидеть.       — Как прикажите, Госпожа Нанами, — тихо прошептал Котецу, переглянувшись с Оникири. — Нам предупредить Госпожу Микаге и Господина Тоширо?       Вновь молчание. Что же могло случиться с ним?       — Нет, идите к Хироми. Он должен знать обо всём…       Тихий хлопок дверью заставило Нанами вырвать саму себя из мрачных раздумий и привести себя в нормальное состояние. Глубоко вздохнув и делая круги вокруг кресла, она резко провела холодными руками по лицу и попыталась собрать волосы в одну кучу, чтобы они не лезли, куда им только приспичит. В попытках завязать длинные непослушные волосы в высокий хвост девушка не сразу заметила подозрительное движение на двуспальной кровати и тихое болезненное мычание. Когда Нанами почувствовала, что позади неё что-то происходит, тут же оставила свои волосы в покое, которых так и не смогла завязать в три оборота, а лишь в два, отчего причёска опустилась, придавая ей небрежный вид. Она медленно обернулась через плечо и заметила, что с её незваным гостем что-то происходит: он как-то странно дёргался, шептал что-то себе под нос и тяжело дышал. Уже когда подобная странность начала немного пугать, она взобралась на другую часть кровати и испуганным взглядом уставилась на его болезненное выражение лица.       Сильная боль медленно начала зарождаться в груди, отчего капилляры в глазах лопнули, и белок лиловых глаз приобрел красный оттенок точно так же, как и всё лицо. Будто находясь в самом центре уничтожающего ада, Томоэ широко распахнул покрасневшие глаза, разучившись правильно дышать, и просто-напросто закричал от нахлынувшей невыносимой боли.       — Томоэ… — Нанами испуганно нависла над багровым лицом Судзуки и судорожно положила холодные руки на его горящие самим пламенем из ада щёки. — Томоэ! Что с тобой?       Вены выступили на лбу, а боль возрастала в геометрической прогрессии. Его била крупная дрожь, словно сотни тысяч раскалённых игл пронзили тело, а кто-то безжалостно один за другим отрывал ногти, тем самым разрушая напряженные нервы. Дикий крик, который безостановочно вырывался из эпицентра сего пожара, заставлял Нанами в растерянности оглядывать страдающего с ног до головы и желать забрать его боль себе.       — Томоэ! — перед глазами всё как-то расплылось в невнятную массу, и Нанами крепко сжала веки, отчего две крупные капли упали на красное мучающееся лицо, чтобы вернуть ясность зрения. Она положила руки ему на плечи, чтобы угомонить его брыкающее тело, но это было абсолютнейшим образом бесполезно. — Скажи хоть что-нибудь, прошу! Что с тобой?       Однако из-за диких криков, заставляющих сердце судорожно дрожать и обливаться кровью, тот упорно не слышал её, обезумевшим взглядом глядя куда-то в пустоту. Но вдруг сквозь слёзы в глазах девушка заметила, как в районе его груди становится мокро, и тёмная ткань футболки становится какой-то красноватой.       — Нет, нет, нет, — как в бреду зашептала Нанами, уже ничего и вовсе не соображая. Она одним резким движением разорвала ткань футболки и заметила, как его плоть в области сердца медленно разрывается, словно кто-то невидимой рукой безжалостно резал его кожу, отчего кровь резко хлынула чуть ли не фонтаном. — Томоэ! — голос начал ужасно дрожать, а дикие крики сбивали с толку все мысли.       Резко вспыхнув зелёным лечебным пламенем, Нанами положила холодные дрожащие руки на место раны и все свои существующие и несуществующие силы направила на лечение раны, которая одним своим видом заставляла чуть ли не падать в обморок.       — На… Нанами…       С карих глаз падали крупные капли слёз, в ушах звенело, а в мыслях так и стояло лишь одно: «Отдайте его боль мне».       — Держись, умоляю тебя, любимый, держись! — уже и вовсе не соображая, что говорит в припадке последних сил, девушка смотрела то на расширяющуюся с каждой секундой рану, то на болезненное лицо страдающего, который никак не переставал дёргаться и пытаться подняться с лежачего положения. — Томоэ, умоляю тебя, прошу… держись, любимый, держись… — нижняя губа предательски задрожала, а зелёный свет стал ещё ярче, тем самым полностью осветив просторную комнату и целиком объяв мужское и женское тела. Рана стала значительнее медленнее расти в размерах, но от этого Судзуки ничуть легче не становилось. — Умоляю тебя, Томоэ, жизнь моя, держись…       Девушка судорожно вздохнула и ещё больше увеличила свои лечебные действия, отчего силы стремительно начали покидать её. Но ей было плевать. Пусть хоть все силы до последней крупицы отберут у неё. Всё равно. Главное, чтобы с ним всё стало в порядке.       Вдруг неожиданно рана на груди начала стремительно затягиваться так, будто её вовсе и не было. Разрывающая боль по всему телу, которая, казалось, никогда не прекратится и будет длиться вечность, начала медленно, ужасно медленно отступать, но благодаря лечебным действиям девушки этот процесс хоть немного ускорился. Дикий крик плавно перетёк на поверхностное прерывистое дыхание, а багровое лицо с выступившими венами на лбу медленно начали возвращать себе естественность. Покрасневшие лиловые глаза оставались всё такими же красными с полопанными капиллярами, но теперь они смотрели не в пустоту, а в столь знакомое родное прекрасное лицо.       — Нанами…       Нанами вырвала саму себя из глубин мрачных мыслей и заплаканными глазами посмотрела на тяжело дышащего Томоэ, на лице которого присутствовала еле заметная измученная улыбка. Оставив в покое уже почти полностью затянувшуюся рану, которая всего минуту назад чуть ли не расчленила его туловище на две части, девушка нежно обхватила дрожащими ладонями стремительно бледнеющее лицо любимого и приблизилась к нему.       — Я здесь, посмотри на меня, я здесь, я рядом… — охрипший голос плавно перетёк на невменяемый шёпот, а сердце не переставало гулко биться. Волосы, которые так плохо были завязаны, липли к лицу, а разум до сих пор не мог отойти от случившегося и осознать всё происходящее. — Я никуда не ушла, Томоэ, я рядом с тобой.       — Нанами…       — Что? Томоэ, что? Я здесь. Смотри, я здесь. Я рядом с тобой.       — Нанами, я всё вспомнил!

Flashback

      На доли секунды застыв на месте, Судзуки с небывалым отчаянием крепко прижал к себе возлюбленную и глубоко вдохнул её аромат лаванды.       — Я тоже… — прошептал Томоэ, как никогда раньше желая продлить этот момент хотя бы на одну секунду. Но кто он такой, чтобы исполнять его желания? — Очень, очень сильно люблю тебя!       Звук бушующих волн уже перестал производить успокаивающий эффект, превратившись лишь в какой-то вой. Сильный ветер со свистом игрался на светлых волосах, медленно окрашивающихся в первые лучи солнца. Судзуки ещё крепче прижал к себе любимую девушку, вспоминая всё пережитое, и краем глаза заметил умиротворенное лицо Анжеллы, которая смотрела на него с благодарностью и загадочно улыбалась. А после в голове появился её голос:       — Знаешь, Томоэ, ты оказался сильным парнем. Я до последнего момента думала, что ты не сделаешь этого, но всё же… ты превзошёл все мои ожидания, если честно. Разве могу теперь я оставить твои старания и пожертвования вот так, не отблагодарив? Через десять лет, ровно в это же мгновение ты всё вспомнишь… Не недооценивай силу прародителей. А теперь прощай, будь счастлив. Вы оба этого заслужили… Встретимся через десять лет.       Лиловые глаза широко распахнулись, а тело буквально онемело. Через десять лет?       Тело Томоэ Судзуки медленно начало рассыпать на прах.

End Flashback

      В тишине комнаты, куда пробирались первые лучи дневного светила, едва слышно раздавались тяжёлые вздохи и выдохи. Яркий зелёный свет, который так явственно освещал помещение, медленно бледнел и уже вскоре абсолютно исчез из-за полностью иссякших сил девушки.       Нанами медленно убрала свои холодные ладони от мужского лица и с окаменевшим выражением лица отошла от него на приличное расстояние, до сих пор не осознавая полного смысла услышанных слов. Будто находясь в некой абстракции и не понимая, что происходит вокруг, она устало и рассеянно оглянулась по сторонам и вновь расплывающимся от непрошеных слёз взором взглянула на измученного чем-то непонятным Томоэ. Что он сказал?       — Я вспомнил, — будто услышав её мысли, в подтверждении тяжело прошептал Судзуки и медленно поднялся с лежачего положения, прижавшись спиной к изголовью кровати.       Так было странно. И ведь весь мир вовсе не перевернулся, а наоборот, всё встало на свои места.       — Нанами… не плачь, — видя её неверующее выражение лица и карие глаза, с которых капали крупные капли слёз, он подался чуть вперёд и нежно коснулся холодной рукой её мокрую щеку. — Тебе не идут слёзы… ты только улыбайся, хорошо?       Губы задрожали и растянулись в счастливую улыбку. Карие глаза вновь приобрели золотые крапинки.       — Дурак…       — И я тебя очень сильно люблю.