Новый Бог

Всё не так, как мы хотим…

      Впервые было так тихо. Даже когда реально было тихо, она не чувствовала такую пугающую тишину, которая крепко схватила её цепкими руками за шею. Почему? Может, потому что она знала, чем или кем вызвано это одиночество? Скорее всего. От этого осознания хотелось отчаянно выть, стереть себе память, чтобы не помнить, что произошло совсем недавно, как всегда за последние пятьсот лет спокойно подняться с постели и пойти по своим бытовым делам. Но, к сожалению, больше ничто не будет так, как было. Возможно, это в последний раз, когда у неё есть такая возможность — раскрыть карие глаза и увидеть белоснежный потолок.       В следующий раз у неё уже не будет такой возможности. Уснёт и больше не проснётся. Никогда.       Отчего-то по вискам покатилась горячая слеза, а что-то очень тяжёлое, горячее надавило на её глотку. Но не из-за того, что перед глазами явственно встала картина её последних часов жизни, а только потому, что она вспомнила то, что так хотелось вспомнить на протяжении долгих пятьсот лет жизни.       Нанами не чувствовала никакой боли. Голова не гудела, мышцы не ныли, руки и ноги на месте, разве только перед глазами всё расплывалось от непролитых слёз и тяжёлый ком встал поперёк горла. Но всё же тревожное чувство не отпускало её душу из своих угнетающих объятий, заставляя её каждую секунду думать о своей предстоящей смерти. Однако Нанами не думала об этом. Она видела уже не белоснежный потолок… а его.       Его лиловые глаза, всегда сияющие радостью и любовью. Его запах. Его голос. Его руки.       Всё могло бы быть совсем иначе. Она должна была в это время ложиться в постель с мыслью о том, всё ли с ним в порядке, как упростить ему жизнь, как облегчить его боль. Проснуться рано утром и первым делом зайти в его комнату, чтобы проверить его состояние. Убедившись, что он всё ещё спит, она должна была пойти в кухню и приготовить что-нибудь на завтрак. Увидеть его наблюдающим за ней у дверного проёма с еле видной улыбкой на измученном лице, пригласить сесть за стол и, разговаривая обо всём на свете, уютно позавтракать. Но теперь… Теперь больше ничто не будет так, как было. Как минимум потому, что теперь она чувствует к нему совсем не то, что чувствовала до этого.       — Томоэ…

***

К чёрту вашу идеальность. Добро пожаловать в реальность…

      Его лиловые глаза, залитые кровью всех тех, кого он убил за всё время своего существования, пугали всё сущее… даже неминуемо стремительно угасающее пламя. Бледные губы растянулись в ужасающей ухмылке, не предвещающей ничего хорошего, а взгляд опасно, точно как у хищника, загнавший в угол свою жертву и уже представляющий то, как сейчас насытится, сверкнул. Острые когти прошлись по толстому стволу дерева, а вокруг так и царствовал запах смерти.       Дьявол нагло облизнул нижнюю губу и осмотрел окружающую местность: все деревья, детские площадки, столбы и дома в радиусе одного километра были обращены в пепел. Всё до единого было обугленным и чёрным. А ведь даже и не пахло пожаром, да и огня вовсе не было видать. Но ему не надо было пользоваться своей силой, чтобы уничтожить всё вокруг себя. Одно его присутствие заставляло эти тонкие веточки превращаться в пепел. Настолько это зрелище было ужасным, что любое существо, наделенное разумом, обходили эту местность стороной, чувствуя ужасающую опасность.       — Добро пожаловать, Господин, — раздался смутно знакомый голос где-то под боком.       Дьявол ухмыльнулся и слегка дёрнул пальцем. Единственное дерево, которое по прихоти разрушителя осталось целым среди всего этого хаоса, мгновенно вспыхнуло, как спичка, и сгорело. Безжалостно.       — Я знал, что однажды вы выберетесь из этого заточения. Что прикажите сделать? Привести к вашим ногам Нанами и Томоэ?       Дьявол слегка прикрыл глаза, поднял голову к звёздному небу и, медленно распахнув веки, опасным взглядом посмотрел на кровавую луну.       — Нет, — медленно протянул он и развернулся к своему слуге. — Они сами придут ко мне. И она тоже придёт.       — Не сочтите за наглость, Господин, но кто эта «она»?       — Давняя знакомая, с которой у меня свои счёты.       Акура-оу поднялся с колен и, не поднимая низко опущенную голову, резко исчез из поле зрения своего господина.       Дьявол полной грудью вдохнул столь обожаемый запах. Запах смерти и свободы. Он наклонил голову чуть в бок, отчего длинные платиновые пряди прикрыли половину его лица, и ностальгически улыбнулся. По-настоящему.       — Иди в объятья своих мучений, Анжелла…

***

Воспоминания являются злейшим врагом…

      В глубине зелёных глаз, подобных хвойному лесу в тёмное время суток, отчётливо можно было прочесть страх и негодование. Курама, имея способность ясновидения, которая даёт ей возможность чётко увидеть важные события в будущем, и предположить даже не могла, что этот проклятый день наступит именно сегодня. День, когда убийца её любимых и родных выберется на свободу.       Девушка гневно сжала кулаки и решительно мотнула головой, чтобы отогнать так и лезущие воспоминания о болезненном прошлом. Она медленно подняла голову и с высоты Небесного Дерева Токио взглянула на окрашенную кровью луну. Это явление ярко кричало о том, что Нанами не справилась со своей задачей, и сейчас Дьявол разгуливает на свободе, что невероятно опасно для всего сущего.       — К добру ли? — вдруг она услышала знакомый голос совсем рядом.       — Не думаю, — холодно отрезала девушка и тяжело вздохнула. Подул резкий порыв ветра, отчего коротко стриженые волосы хаотично развеялись.       Однако помимо холодной свежести, которая мгновенно исчезла, ветер принёс ещё и запах смерти.       Курама взглянула на Богиню Стихий и печально усмехнулась.       — Нанами хоть жить будет?       Азуми шумно вздохнула и провела ладонью по чёрным волосам. Её напряженные черты лица приобрели куда более напряженные нотки, чем прежде.       Увидев в её глазах немой ответ, Курама вновь посмотрела на кровавую луну и прикрыла глаза.       — Вряд ли…

***

И однажды худший из вариантов станет единственным верным…

      Он чувствовал, будто кто-то без капли жалости связал его по рукам и ногам, не дав права на выбор. Будто он самой судьбе ужасно насолил, из-за чего та, держа на него обиду, поклялась никогда не дать ему почувствовать на своих губах счастливую улыбку. И ладно бы он реально что-нибудь плохое сделал и сейчас расплачивался за это своим несчастьем, но нет. Сколько бы Судзуки не думал, всё равно не мог понять, за какой страшный грех на его голову всё это обрушилось, сровняв его с землёй.       Томоэ усмехнулся. Тихо так. Незаметно. Он покрасневшими глазами взглянул на чисто голубое небо над головой, осмысливая услышанное. Ему казалось, будто он остался совсем один во всём мире. Ощущение полной безысходности в данной ситуации надавило на мозги намного сильнее, чем когда-либо ещё.       На губах просочилась печальная улыбка. Блеск, что пару минутами ранее украшал лиловые глаза, бесследно исчез, без возражений уступив своё место беспросветной тьме и море лиловой печали. Так хотелось остановить время и просто где-нибудь в одиночестве полежать, воткнув в уши наушники. Но разве сейчас время и место? Но разве он может противостоять этому притяжению?       Парень без лишних эмоций и телодвижений присел на мягкую траву и просто уставился куда-то за горизонт. Его натянутая сквозь боль и слёзы улыбка казалась куда фальшивее и наиграннее, чем когда-либо ещё. Хотя, если приглядеться, то можно было заметить, что он не улыбался, а просто поджимал губы, чтобы не дать рвущим на мелкие куски эмоциям выбраться наружу. И от этого становилось невыносимо тесно и больно в груди.       — Я понимаю, Томоэ, это очень сложно. Но нет других вариантов, — рядом стоящая Анжелла сожалеюще вздохнула и низко опустила глаза на свои босые ноги. — Дело в том, что либо я с Дьяволом должны быть запечатаны, либо оба быть на свободе. Но этому типу нельзя оставаться на свободе, он всё уничтожит. А если его запечатать одного в ком-нибудь или где-нибудь, то это приведёт к разрушению Вселенной, поскольку мы вместе создавали всё сущее и вместе должны поддерживать всё это — в одиночку я не справляюсь. Поэтому остаётся лишь один вариант: запечатать нас обоих. Но побочный эффект этого в том, что тот, кто запечатает, потеряет память и вернётся в тот промежуток жизни, когда всё для него изменилось. Я готова пожертвовать своей свободой ради существования своих детей… — по небольшой опушке леса раздалось очередное тяжёлое дыхание. Всё вокруг замерло. Даже птички и сверчки, своеобразно исполняющие свои мелодии, почувствовали всю тяжесть и напряжение их беседы, а потому решили, что сейчас совсем не время для музыкального исполнения. — И это можешь сделать только ты.       С губ сорвалась усмешка. Только он?       — Знаешь, я не раз в жизни задавался вопросом: «Почему именно я?», — тихим голосом, растягивая и хорошо проговаривая каждое слово, проговорил Судзуки, так и не сумев оторвать взгляд от столь успокаивающего горизонта. — Но никогда не мог найти ответ, как бы там ни искал. И сейчас я понял кое-что… — секундная пауза, которая, казалось, продлилась целую вечность. — Я не там искал ответ. Не я должен давать ответ на этот вопрос, а ты… — он с трудом совладал над своими глазами и силой заставил себя взглянуть на девушку. — Так скажи же, Анжелла, почему именно я? Почему не кто-то там другой, а именно я?       Томоэ не понимал, с какой целью сейчас вообще задаёт подобные вопросы. Не понимал, на что надеется, чего ждёт. Сейчас он ничего не понимал.       А Анжелла долго отсутствующим взором смотрела на высокие сосновые деревья, в голове представляя как из маленького расточка вырос такой гигант. После она слегка покачала головой, словно подобным образом сможет оторвать себя от таких мыслей, и, не имея даже представления, куда смотреть, просто задрала голову вверх. В её завораживающих глазах отразилось лазурное небо с пушистыми облаками.       — Ты любишь девушку, в которой был запечатан Дьявол на протяжении долгих пятьсот лет. Ты сын двух Богов, унаследовавший их силу и волю. Ты тот, чей облик и душу перенял Дьявол. Запечатывание двух прародителей произойдет только в том случае, если тот, кто запечатывает, жертвует чем-то очень ценным. Ты жертвуешь самым дорогим в своей жизни — воспоминаниями и любовью.       Судзуки гневно сжал челюсть и кулаки. Как она может так спокойно говорить то, что заставляет его биться в истерике при одном лишь упоминании? Как можно вообще что-то говорить в его положении?       — Я не один такой! — сквозь зубы процедил Бог. Неужели во всем мире нет ни одного живого существа, у которого нет высоких ценностей?       — Один, поверь мне…       Вдруг он неожиданно шелохнулся и вытаращил глаза куда-то в пустоту, как будто поняв что-то очень серьёзное. Как будто он только сейчас понял, какие последствия будут, если он выберет тот или иной путь.       — Я не могу… — подавленным голосом твёрдо заявил парень, резко поднявшись на ноги. Томоэ автоматически потянулся руками к светлым волосам и больно сжал их, искренне надеясь, что эта боль отрезвит и смоет с него прилипшие напряжение и панику. Но он прекрасно знал — это никак не поможет. Чёрт, как он сможет сделать подобное? Как? Он тихо усмехнулся и точно как обезумевший человек начал ходить туда-сюда. — Я не хочу… — он с ужасом во взгляде потемневших лиловых глаз посмотрел на абсолютно спокойную девушку, с каждой секундой всё больше и больше осознавая всю степень ужаса последствий. Казалось, он до этого был в отключке и не понимал всего того, что ему говорила Анжелла, и теперь, когда он вновь приобрёл способность соображать, начал сходить с ума от понимания.       Чёрт побери, да он только сейчас понял, что по уши влюбился в неё ещё в тот день, когда впервые с ней столкнулся. Когда та случайно приняла его за Микаге. Когда напугала его до ужаса. Ещё тогда! Не в день Святого Валентина, когда он разбил сердце лучшей подруге, а в тот день. Первого сентября двух тысяча девятнадцатого года в одиннадцать часов ночи! Именно в ту ночь, в тот час, в ту минуту. — Нет, — с губ сорвалась печальная усмешка, а тон голоса значительно стал громче. — Чёрт, это кажется со стороны немного смешным, но я даже не ждал этого момента! Да, есть люди, живущие примерно семьдесят-восемьдесят лет, которые любят одну единственную все эти семьдесят-восемьдесят лет. И ты сейчас мне скажешь, что другие вон сколько ждут, а ты потерпел год и уже в таком отчаянии! Нет, Анжелла! Другие люди живут с надеждой, что однажды эта девушка проникнется к нему чувствами и примет их любовь, а потому день и ночь молятся, надеясь, что это однажды произойдет. А мне кому молиться надо было, а? Мне на что надеяться, когда я прекрасно понимал, что бесполезно всё это дело? Они живут семьдесят-восемьдесят лет с этой любовью внутри себя, а после уходят в мир иной. А я? Я всю вечность должен был жить с этой девушкой под одной крышей, каждый день видеть её и понимать, что не имею никакого чёртового права к ней прикоснуться, потому что она принадлежит другому. Каждый день! Вечность! Не какие-то там семьдесят-восемьдесят лет! Я сходил с ума, когда осознавал подобный факт! И сейчас… Сейчас, когда всё обернулось так, и я поднялся на ноги, ты… делаешь всё, чтобы я упал.       И ведь нет того, кто подаст ему руку. Нет того, кто окажется его спасителем.       Судзуки нервно потёр лицо, понимая, что мозг просто не в состоянии принять подобное. С тех пор, как он узнал о чувствах Нанами, прошло какие-то полчаса, и за какие-то тридцать минут он столько всего успел прокрутить в голове. Столько всего! Он бы хотел после всего этого ужаса вернуться к нормальной жизни. Начать жизнь с чистого листа. Ложиться в одну постель вместе с Нанами. Просыпаться от её поцелуев и вкусного запаха завтрака. Планировать свой день, где в каждой минуте будет обязательно присутствовать именно она.       Гулять с ней. Смеяться с ней. Плакать с ней. Сходить с ума с ней. Гореть с ней. Всё делать только с ней.       Но сейчас Анжелла безжалостно в доли секунды всё разбила точно так же, как и хрупкое зеркало разбивают с размаху.       Однако в то же время он прекрасно понимал, что поступает как самый ужасный эгоист, отказываясь помочь всему сущему, предпочитая оставаться в сторонке и не жертвовать чем-то дорогим. Но, чёрт, и так у него тоже не получалось. Как ему назойливая совесть позволит молча закрывать глаза на медленное разрушение Вселенной? И одновременно, как глупое сердце смирится с тем фактом, что ради спасения ему нужно будет подвергнуть любимую девушку мучениям?       — Чёрт, я понимаю, что начинаю просто бредить и показывать свою эгоистичность! — он стоял будто на иголках и уже даже не понимал, что говорит всё то, что только приходит в голову, даже и не задумываясь. Судзуки на минуту спиной развернулся к девушке, а потом вновь вернулся в исходное положение. Лиловые глаза с ужасом и непониманием взглянули в спокойные обворожительные глаза. — Но разве хотеть быть счастливым — это эгоистично? Неужели я многое хочу? Просто жить с любимой девушкой, как и все живые существа на этом свете!       Томоэ нервно хмыкнул и оттянул материал футболки вперёд, как бы так пытаясь дать коже доступ к кислороду. Но было бесполезно. Казалось, будто недавно здесь был пожар, и огонь сжёг весь витавший вокруг чистый воздух. Также этот пожар окончательно сжёг его, его мечты, надежды и воспоминания.       Он вспыльчивыми движениями то оборачивался спиной к Анжелле, то вновь возвращался в исходное положение, пытаясь собрать весь мусор в голове в одну кучу.       — Ладно-то я! — спустя пару секунд давящей тишины вновь повышенным тоном заговорил Томоэ, устремив гневный взгляд на девушку. — Про меня забудем, ведь кто я такой, чтобы быть счастливым! — с губ сорвалась злостная усмешка. — Ты мне скажи, как я с этой девушкой так поступлю, а? Она ждала меня пятьсот двадцать восемь лет! Целый год мы жили под одной крышей, и даже не подозревали, что именно меня она ждала! Что тот, кого она полюбила, находится прямо перед её носом. И ты сейчас мне говоришь, чтобы я оставил Нанами и ушёл. Как я пойду сейчас к ней и посмотрю ей в глаза в последний раз? Как я ей это скажу? Как я смогу вонзить ей кинжал прямо в сердце?       Томоэ с хорошо припрятанной где-то в глубинах лиловых глаз усмешкой глядел на прародительницу. Она молчала. А что она могла сказать-то?       — Знаешь, мне честно за себя вообще не страшно. Я ведь после запечатывания ничего не буду помнить, вернусь в свои «счастливые» времена, забуду тебя, всех своих знакомых из этого мира: Микаге, Хироми, Курама, Ицуя, Азуми… Нанами… Будто ничего никогда и не было. Буду жить как раньше, у меня будут девушки, которых я никогда не смогу полюбить. Я буду спрашивать самого себя: «Почему? Почему, Томоэ, ты не можешь их полюбить? Почему ты делаешь им больно?». Откуда Томоэ знать, что когда-то давно он пожертвовал своим сердцем во благо Вселенной? Откуда я буду знать, что где-то на этой планете есть девушка, которая стала причиной моего несчастья на личном? Но ведь не мне-то будет больно, а Нанами. Она будет знать, она будет помнить всё до единого… и она будет страдать вечность, точно также как и я с тех пор, как её полюбил.       Он будет просыпаться ранним утром, вылезет из неудобной постели в леденеющий, тёмный мир, полный всяких тварей и проблем. Вспомнит, что надо принять душ. Ступит на холодный кафель. Включит ледяную воду, которая стремительно впитается в лохматые волосы и покатится вниз по спине, по которой мгновенно пробегутся мурашки, и обопрётся об стену, подставив лицо этим холодным брызгам, а мыслям позволяя съедать его изнутри. В холодильнике будет как всегда пусто. Гостиная встретит его звенящей тишиной и отвратительным запахом алкоголя и сигарет из комнаты отца. Он, спотыкаясь об стеклянные бутылки и упаковки всякой всячины, выйдет из этого «дома» и отправится в школу, где пройдёт его основное время, а после забежит в спортивную секцию. По пути обратно он с трудом найдёт в себе силы заглянуть в ближайший ларёк, купить что-нибудь из фаст-фуда, вернуться обратно в холодные стены и вновь лечь на эту неудобную холодную постель.       Томоэ не хотел вновь возвращаться в эти серые безжизненные дни. Как бы это эгоистично не звучало.       — Однажды одним деньком случайно буду идти в её сторону, она замрёт, а я просто пройду мимо неё, как будто её вовсе никогда и не существовало… как будто не из-за неё я горел целый год. А она? Она будет всё помнить, обернётся в мою сторону, а я даже и не замечу её взгляда, полного слезами и печалью. Сейчас я вот думаю: лучше бы она действительно любила того подонка Акуру. Возможно, после запечатывания она бы расстроилась, но после она бы меня забыла, не мучилась бы. Но нет, сердце никогда не забудет…       Сердце никогда не забывает.       — Я не смогу подвергнуть её подобному Аду, потому что знаю, насколько это невыносимо ужасно и больно. И ты сейчас поставила перед фактом сознательно бросить Нанами в этот Ад, а самому стать тем, кто будет жить себе спокойно, даже и не подозревая, что я убил кого-то. Ты мне как будто сказала: «Уничтожь Нанами и сам ходи по земле убитым, либо сделай так, чтобы она молилась умереть, а сам забудь обо всём и живи себе спокойно!». Я видел, что будет в будущем, если я рискну… Но и другим вариантом я не могу подвергнуть Нанами подобным мучениям. Я просто хочу, чтобы она была счастлива, потому что заслуживает этого.       Какой вариант он не выбрал бы, это плохим образом коснётся Нанами. Выберет первый — Нанами будет жить, но с вечной тоской в сердце, выберет второй — она умрёт, но останется он. И что же ему делать? Эта Анжелла связала ему руки и ноги. Одними лишь словами и фактом.       — Чёрт, — гневно охрипшим голосом закричал парень, всплеснув руками, — да хоть душу мою заберите, но я не могу позволить, чтоб с Нанами такое произошло!       А Анжелла молчала. Может, он говорил далеко не все то, что было на душе, но она видела и понимала, что его боль с размером океана. И ведь Судзуки абсолютно прав — спору нет. Но даже ей, прародительнице, не всё под силу.       — Ты её так сильно любишь? — почти что не слышно прошептала она, спокойным взглядом следя за тем, как Бог мечется меж двух огней.       А Томоэ вдруг так застыл. Насколько же сильно он её любит?       — Я без неё и минуту своей жизни не могу представить, — тихо проговорил парень, нормализируя дыхание. Именно сейчас он не видел своё будущее. — Я не могу осознанно сделать шаг, который в дальнейшем поспособствует появлению хоть капельке слезы с её глаз.       — Время, Томоэ, время… Все получат то, что заслуживают. Доверься мне.       Время?       — Время? — с губ сорвалась еле видимая усмешка. — Время…       Они ещё долго молчали. В этой отвратительной тишине молчали и глядели куда угодно, но только не друг на друга, находясь под мрачным осадком выплеснутых эмоций Бога.       — Ладно, я подумаю, — решительно твёрдым голосом выговорил резко оживившийся Судзуки и стальным взглядом посмотрел на притихшую Анжеллу. А разве есть то, над чем надо думать? — Сейчас нам надо добраться до храма. Хочу увидеть Нанами…       «В последний раз…»       Томоэ, стараясь не подавать вида о своей ноющей боли где-то слева в груди и не задохнуться от этого тяжеленого камня в области горла, оглянулся по сторонам и уверенно рваными шагами двинулся к храму. Какая разница, что с ним станет после, не так ли? Главное, что теперь он наверняка знает, как спасти Нанами.       За своими тяжелыми мыслительными процессами парень даже и не заметил небольшой камень под ногами, об который он споткнулся и покатился вниз по невысокому склону. Пришёл в себя он только тогда, когда заметил над собой две любопытные головушки — Микаге и отец. Заметив, как он с измученным видом поднимается на ноги, Боги отошли чуть в сторонку и присели на деревянную скамью.       — Я нашёл камень! — судорожно повышенным тоном выкрикнул Судзуки, в упор глядя на спокойные лица этих двух. — Но ты оказался не прав, — взгляд остановился на отце, — этот камень лишь частично мне поможет, чтобы запечатать Дьявола. Но ничего страшного, я знаю, как сделать так, чтобы Нанами избавилась от этого козла и вернулась к жизни. Времени в обрез, мне срочно нужна Нанами. Где она? Почему вы не рядом с ней?       Томоэ недоуменно взглянул на Микаге и Тоширо, которые, в свою очередь, непонимающе глядели то друг на друга, то на него. Их взгляды были такими, будто они и вовсе не понимали, о чём он тут в припадке последних своих сил пытается до них тщательно донести, а взгляды вообще были чужими.       — Прости… а ты кто? — задала интересующих их обоих вопрос Микаге, тщательнее приглядевшись к незнакомцу. Однако слишком уж огромное внешнее сходство заставило их поднапрячь мозги.       Судзуки замер.       — Вы издеваетесь? — медленно прошептал он, не замечая, что не просто перестал моргать и двигаться, но и даже дышать. Однако заметив эти их взгляды, будто на того, кого видят впервые, Томоэ сам усомнился в своих же словах. — Это же я, пап… — он взглянул на отца, глаза которого расширились от удивления, и сквозь неприязнь и боль добавил: — Ваш сын, Томоэ Судзуки.       Но вдруг он задумался и огляделся по сторонам. Почему храм выглядит таким чистым и более в пригодном к проживанию состоянии? Вроде когда он отправлялся в прошлое, была почти полночь, а сейчас ясный день. Почему? И отец выглядит каким-то не таким.       «Так…» — Томоэ нервно провёл руками по затылку и огляделся назад. Чёрт, а куда пропала Анжелла?       — Слушайте, — он медленно вернулся обратно к недоуменно глядящим на него Богов и, стараясь разобраться в сложившейся ситуации, тяжело вздохнул, — а какой сейчас год?       «Какой сейчас год» — этот вопрос, наверное, уже стоит на первом месте, который он задаёт в непонятных и странных ситуациях.       — Ну… двухтысячный год… — неуверенно ответил Тоширо, переглянувшись с женщиной.       — Чёрт побери… — медленно протянул Судзуки и, резко развернувшись, чтобы уйти отсюда прочь и найти Анжеллу, нервно схватился за голову. Двухтысячный год! По идее, он должен родиться примерно через два года.       Однако вдруг Микаге схватила его за край футболки, заставив остановиться.       — Ты из будущего, да? — она как-то странно взглянула на Бога Беды, который выглядел не менее страннее, и с надеждой во взгляде посмотрела в столь похожие лиловые глаза. — Что значит, ты наш сын? И… ты правда знаешь, как спасти Нанами? Расскажи всё, пожалуйста.       И он рассказал обо всём. Начиная с того, как стал Богом и познакомился с Нанами и заканчивая тем, что случилось с ним за последние сутки. Парень рассказал обо всех важных и даже неважных деталях, стараясь не пропустить ни единую информацию. О знакомстве с Азуми, как она проникла в их храм и сказала ему «привет». О появлении в его жизни Бога Беды. О солнечном затмении, когда Нанами стало очень плохо. О том, как он впервые «удачно» попутешествовал во временах и познакомился с Дьяволом, а после почти месяц пролежал в коме. Рассказал о Семи Смертных Грехах и Акуре. О проклятой ночи двадцать седьмого марта, когда умерли его близкие. О своей депрессии, продлившейся более трёх месяцев. Об очередном путешествии в прошлом, когда, как оказалось, Нанами полюбила его. А после о «Проклятом напитке» Бога Беды. Конечно, о том, что было между ним и Нанами, он умолчал, поскольку это было слишком уж личная интимная тема, которая, как ему показалось, ничем не поможет отцу и Микаге. И закончил он последними свежими событиями: их появление и заявление о том, что он приходится их сыном, Акура, освобождение Дьявола и его недавнее отправление в прошлое. Завершил окончательно словами Анжеллы про то, как можно избавиться от Дьявола… и о своем выборе.       На всё это дело у него ушло от силы минут, наверное, тридцать-сорок, и всё это время его бессовестно мучила одна мысль, появившаяся на задворках подсознания сразу после того, как он начал рассказывать о своей жизни Бога.       Томоэ уже давно заметил за собой такую странную особенность: в самые неподходящие для данного положения моменты ему в голову всегда приходят дельные мысли. Конечно, эта концепция поначалу кажется какой-то глупой и нереальной, после постепенно становится каким-то более правдоподобным, а через некоторое время приобретает вполне себе реальную форму. Но, чёрт, мысль, которая неожиданным образом обрушилась лавиной на его голову, какая-то уж больно слишком глупая и необъяснимая, сопровождаемая словами Микаге:

— Мы должны были так поступить. Чуть позже ты всё сам поймешь…

      А что, если отец и эта женщина так поступили специально? Что, если они изначально всё знали?       В голове раз за разом всплывали всё новые и новые детали, пополняющие пазл событий.

— Вы тоже были человеком? — Да, был. — И как же это случилось? — Ну… Двадцать лет назад я стал Богом по предложению предыдущего Бога Беды — Тоширо.

      В промежутке между нынешним временем и настоящим как раз таки ровно двадцать лет. Его отец покинул свой пост ровно двадцать лет назад, а Микаге исчезла через год после его ухода. Что же получается? Почему ему всё это начинает казаться столь странным, но понятливым?       Микаге и Тоширо в каком-то забытье смотрели друг на друга и пытались переработать всю полученную информацию. Однако было хорошо видно, что даже им, Богам, было сложно всё это понять.       — Они всё это сделали ради тебя и Нанами… — вдруг он услышал голос Анжеллы совсем рядом. Отец и Микаге даже и не заметили её, словно прародительницы здесь и вовсе не было. Лишь Судзуки, до сих пор тщетно пытающийся понять символический смысл этого момента, молча взглянул на серьёзное выражение лица девушки. — Сейчас, после того, как мы вернёмся обратно в своё время, Микаге и Тоширо будут долго думать над твоими словами, а после придумают план. Твой отец через два дня найдёт доверенное лицо и отдаст свою метку Бога Беды. Он уйдёт в мир людей и будет жить самой простой человеческой жизнью. Через год уйдёт и Микаге, оставив позади себя самое дорогое — Нанами. Некоторое время спустя, двадцать седьмого ноября в двух тысяча первом году она родит от твоего отца мальчика, которого назовут Томоэ. Ты будешь жить в самой обычной среднестатистической семье, потеряешь ненастоящих брата, мать, там и отец исчезнет. И с этого момента план двух Богов активно входит в действие: ты «случайно» сталкиваешь с Микаге, которая отдает тебе свою метку и отправляет в свой храм, через некоторое время тебя посещают Азуми, Ицуя, твой лучший друг Хироми оказывается Богом, Семь Смертных Грехов, ну и все события вплоть до этого момента.       Вся правда всегда всплывает наружу в самые неожиданные моменты. Почему-то Томоэ чувствовал некую гордость вперемешку с сожалением по отношению к родителям. Они пожертвовали стольким ради них…       Но мысль о том, что вся его жизнь была спланирована за много-много лет до того, как он родился, не очень-то и радовала. Но теперь все стало ясно.       Теперь всё понятно.

***

Когда не знаешь, что делать — делай шаг вперёд. Бездействие порождает страх. Действие порождает уверенность.

      Томоэ уже стало привычно это чувство, когда он еле как раскрывает прилипшие веки, морщась от головной боли и рвотных позывов, с трудом поднимается на ноги, пытается ориентироваться в местность и понять, какой сейчас вообще год. Но в данный момент, с недовольством и чуть ли не агрессией поднявшись на ноги и стряхнув с себя всю пыль и грязь, Томоэ наплевал на свое головокружение, тошноту, прилипшие веки и всё остальное и целенаправленно оглянулся по сторонам в поисках Анжеллы. Уж она-то должна знать, попали ли они в настоящее время и как далеко они от храма.       Но Анжеллы рядом не было. Был лишь яркий ослепительный свет. Шум. Скамейка, на котором проснулся. Прохожие люди, каждый спешащий по своим делам. Огромные небоскрёбы. Разноцветные электронные вывески. И он один. Совершенно один.       Сфокусировав взгляд на местности, Томоэ, отойдя в самый дальний и незаметный уголок, резко переместился на крышу одного из множеств небоскрёбов, чтобы понять, куда его забросило. Однако сколько бы он не приглядывался, всё равно не мог определить свое местоположение. Но кое-что парень понял точно — находится он явно не в Японии, но зато в своем настоящем времени. Об этом гласили дата и время на цифровых вывесках.       — Нью-Йорк красивый город, правда?       Судзуки неожиданно услышал где-то из-за спины знакомый нахальный голос. Понимая, что он сейчас далеко не в том состоянии, чтобы терпеть этого новоприбывшего, Бог медленно развернулся и одарил его гневным взглядом.       Значит, он сейчас находится в Нью-Йорке?       — Мне сейчас не до тебя, — сквозь плотно сжатые зубы процедил Бог, сузив потемневшие лиловые глаза, за которыми внимательно следили янтарно-алые глаза Демона.       Акура-оу уже по привычке нахально ухмыльнулся, растягивая чёрные губы в широкую отвратительную улыбку. Он, как будто напротив него стоит давний друг, глубоко вдохнул и с невинным выражением лицо оглянулся по сторонам. Яркое солнце пекло голову и ослепляло, потому и он взял пример с собеседника — зажмурил глаза.       — Я думал, ты хочешь поговорить о Нанами…       Но не прошло и полсекунды как Томоэ резко оказался рядом с Акурой, с размаху ударил его по челюсти, схватил за горло и прижал к бетонной поверхности крыши. Да так сильно прижал, что на полу образовалась глубокая вмятина.       — Я тебе разве не говорил, чтоб больше тебя не видел рядом с Нанами, а?! — с небывалой яростью во взгляде, да и вообще во всём внешнем виде процедил Судзуки, ещё крепче сжав его горло. Этот подонок потрепал ему все нервы, выдал себя за возлюбленного Нанами, так, как ему теперь спастись от его рук? Как Томоэ отпустит его живым? Да никак! — Я тебя разве не предупреждал, чтоб ты больше своим грязным языком не произносил её имя, а?!       Ещё один сильный удар прошёл по бледному, немного посиневшему лицу Акуры. В этот удар Судзуки вложил максимально огромную силу Бога и всю свою ненависть и презрение, отчего на полу образовалась куда большая вмятина, чем раньше. Казалось, они сейчас проваляться сквозь крышу.       От Судзуки летели искры ярости и негодования. Как этот сволочь мог обмануть их? А ведь говорил настолько правдоподобно, что даже он не почувствовал в его словах лжи!       — У-узнал, д-да? — ужасно охрипшим голосом прохрипел Демон, вновь улыбнувшись своей отвратительной ухмылкой.       Ярость бурлила в крови. Желание размазать этого подонка об пол до кашеобразного состояния с каждой секундой в нём возрастало. Но он знал, что совесть ему не позволит сделать подобное. Даже если тот, кого он хочет убить, является самым злейшим врагом в его жизни, он не может его убить. Но зато он Бог.       Бог со способностью слова.       — Слушай меня, урод, — вновь для профилактики врезав Демону по лицу, Томоэ ещё крепче сжал его горло, наслаждаясь видом перекошенного лица, — если не хочешь встретиться с Адом, то я тебя больше никогда не увижу рядом с Нанами, ты меня понял? Ты забудешь о ней. Ты забудешь даже кто ты такой, да и свои воспоминания тоже. Ты просто исчезнешь, пойдешь в какую-нибудь глухомань и будешь там дохнуть, понял? Хоть на десять километров приблизишься к МОЕЙ девушке, я сотру тебя в порошок! Уничтожу тебя! Понял?! Сейчас исчезни с моих глаз и больше никогда не появляйся в Японии, усёк? Усёк!       Ещё раз чисто ради своих потраченных нервов за всё время знакомства с этим типом Судзуки замахнулся и что есть силы врезал кулаком ему по лицу. Удар пришёлся настолько сильным, что бетонная поверхность под ними жалобно затрещала и провалилась на один этаж ниже. А Бог, вовремя отпрянув от пострадавшего, резко переместился из этой крыши туда, куда ему надо было — в храм.       Он тяжело дышал. Глубоко и прерывисто. Так, будто он не переместился из Нью-Йорка в Токио, а добежал. Хотя, возможно, оно так и было. Томоэ обессиленно рухнул на колени перед дверьми храма и с силой ударил кулаком по каменной плите. Конечно, он прекрасно понимал, что Акура не сможет пойти против его слова и исчезнет раз и навсегда с лица света, но всё равно его что-то мучило. Это «что-то» проскользнуло сквозь его плоть и крепко своими мерзкими щупальцами схватило его за душу. Он больше не сможет быть рядом с Нанами, когда ей будет угрожать опасность…       — Томоэ?       Парень услышал знакомый голос совсем рядом. Но он даже и не обратил внимания, предпочитая оставаться в том положении, в котором находился сейчас.       — Ты в порядке? — Микаге обеспокоенно опустилась к своему сыну и легонько положила руку на его напряженное плечо. Она сожалеюще вздохнула и, заметив его покрасневшие костяшки, неуверенно положила другую руку на его кулаки, чтобы залечить яркие ссадины.       И тогда, когда она коснулась его рук и когда начала залечивать его раны, параллельно восполняя его утраченные силы на того Кровавого Короля, Томоэ даже и не шелохнулся. Он продолжал сидеть на месте с низко опушенной головой, от чего-то стыдясь поднять глаза.       — Простите меня… — едва слышно спустя продолжительное время тишины прошептал парень, расслабив крепко сжатый кулак.       Все эти одиннадцать месяцев, которые прошли для него столь незаметно и в то же время мучительно долго, он думал, что всё, что с ним произошло — это по вине этой женщины. Ведь она Богиня. Не станет же отдавать свою метку Бога первому встречному! А потому Томоэ не понимал, почему она так с ним поступила, зная, какие муки ждут его в будущем? Он не понимал, почему именно он? Почему не кто-то там другой, а именно он оказался в тот момент в том злополучном парке? Почему она выбрала именно его? Неспроста же. Она наверняка что-то знала, но что? Эти вопросы без ответов ужасно мучили и заставляли сжирать самого себя изнутри. Теперь же вопросов в копилке вновь стало на порядок меньше. Микаге всё это сделала только потому, что двадцать лет назад он рассказал им о своей жизни. Ведь если бы не посвятил их в эти одиннадцать месяцев, то, возможно, его бы не существовало, вопрос с Дьяволом так и остался бы нерешенным, с Нанами стало бы что-нибудь плохое. А потому сейчас ему было безумно стыдно за то, что всё это время был столь дурного мнения об этой женщине, поэтому-то и не мог стойко поднять голову.       — Что? — как бы сделав вид, будто она ничего и не услышала, Бывшая Богиня продолжала суетливо что-то делать с рукой парня. Но она что, человек что ли, чтобы не услышать?       Томоэ стало отчего-то тяжелее говорить, будто кто-то затыкал ему рот, а он упорно пытался что-то выговорить. Он слегка поднял низко опущенную голову, но так и не смог посмотреть ей в лицо.       — Я накричал на вас. Обвинял во многом… — тихо прошептал Бог, устремив взгляд лиловых глаз куда-то сквозь плечо женщины. — Простите, я был не прав.       Вдруг неожиданно рядом оказался отец. Он также молчаливо и совсем тихо, словно мог нарушить тишину, которую с трудом добились, присел по-турецки рядом со своей женой.       — Ничего страшного… — тихо в ответ ему прошептала Микаге и медленно убрала свои лечащие руки с его кулаков.       — Всё, что со мной случилось — это случилось из-за меня самого же. Вы не должны оправдываться… Я просто хочу сказать вам огромное спасибо… Если бы не вы с отцом, то… я не знаю, но я рад, что за моей спиной были вы. Спасибо.       Микаге и Тоширо с нескрываемым интересом во взгляде переглянулись между собой, на миг вспомнив то, что с ними произошло двадцать лет назад, и вновь посмотрели на парня. Их пальцы незаметно от посторонних глаз соприкоснулись, тем самым давая друг другу поддержку.       — Ты наше дитя, — осторожно положив руку на напряженное плечо сына, Тоширо удовлетворенно улыбнулся, тем самым какой-то неведомой силой заставив парня поднять взгляд на них. — Мы за тебя свою жизнь готовы отдать.       Родители. Одно ведь слово, а сколько смысла. Родители не только те, кто привёл тебя на этот свет и воспитал кое-как, но и те, кто как гора стоит за твоей спиной и готов в любую секунду отдать свою жизнь за тебя. Но каждый ребёнок, как бы не любил своих папу и маму, медленно убивает их. Неважно как. Неважно почему. Так или иначе, все мы становимся причинами седых волос на голове самых родных нам людей. Томоэ же лишил папу и маму родительского счастья и возможности быть одной семьей. Отцу пришлось жить в мире иллюзий, а матери издалека наблюдать за тем, как он называет пустое место мамой. И сейчас, когда он подошёл к концу своей пути и вроде бы всё, они могут все жить под одно крышей, вновь Томоэ всё испортил своим решением. Во второй раз он лишит своих родителей счастья. И он даже не имел представления, как отплатит им за такую возможность и их терпение.       — Я говорил вам уже о своём решении… — неуверенным тоном прошептал Судзуки, чувствуя, как поперёк горла встал тяжёлый ком, а на грудную клетку упал огромный камень, заставляя его задыхаться и чувствовать себя ужасно паршиво. — Защитите Нанами… Пожалуйста, не оставляйте её одну. Никогда. Пусть она не чувствует себя одиноко.       Микаге увела взгляд куда-то в сторону, сжав губы в тонкую полосу, А Тоширо лишь тяжко вздохнул и уверенно кивнул, давая понять, что его любимая девушка находится в надёжных руках. Было видно, что и им тоже нелегко, но ведь нет другого выбора.       Томоэ мысленно в очередной раз извинился перед ними и робко поднялся на ноги, оглядываясь по сторонам. До сих пор на дворе темно, луна была ярко красного цвета прямо над головой, а значит рассвет ещё не скоро. Как же ему хотелось увидеть её…       — Сколько времени прошло с моего ухода? — особо даже и не интересуясь ответом, просто спросил юноша, глядя на поднимающихся на ноги родителей.       — Всего лишь полтора часа, — однако Тоширо был бы не Тоширо, если бы на самом деле не понял, чего именно хотел услышать его сын. Он едва заметно улыбнулся своей жене и сжал её пальцы. — Нанами проснулась сразу после того, как ты исчез.       — Ушла в твою комнату и больше не выходила, — добавила Микаге, в ответ сжав пальцы мужа.       «Очнулась?» — сердце отчего-то забилось с двойной силой, а по крови разбежалась доза адреналина. Отец ещё долго что-то говорил про Нанами, но он уже не слушал его. Да и не мог заставить себя слушать. Все мысли переключились на неё… на ту, которую он уже чувствовал в своей комнате где-то в этом храме.       — Так что вы оставайтесь, нам надо уйти, — закончил Тоширо только тогда, когда заметил, что сын его уже давно-давно летит где-то там на небесах.       — Куда? — спустя пару секунд пришёл он в себя, вырвав самого себя же из глубин воображений, как он сейчас предстанет перед Нанами.       — В юго-восточной части страны Дьявол уничтожил всё то, что можно было уничтожить. Мы с Богами решили временно составить ему компанию до прихода Анжеллы, — с губ бывшего Бога Беды сорвалась усмешка, а в глазах читался азарт и желание «пообщаться» с врагом. — Ты должен присоединиться к нашей светской беседе через два часа.       — Спасибо за то, что ты у нас есть… — едва слышно прошептали родители. Взгляд юноши вдруг так стал тёплым. Он внимательно посмотрел на своих родителей так, будто пытался запомнить даже самую незначительную деталь. Вот как они с гордостью и печалью смотрят прямо ему в глаза. Как держат друг друга за руки, находя свою опору. Как мило улыбаются, хоть и можно было заметить дрожь на краях губ. Как делаю шаг ему навстречу и заключают его в свои теплые родительские объятья.       А Томоэ прекрасно понимал, что это его последний шанс. Что это его последние минуты в этом мире. От этого осознания хотелось плакать, кричать, да просто выть от боли. Но сквозь тяжёлый камень в области горла, он с трудом вдохнул глубже кислорода и… почувствовал запах матери. Запах, который он уже почти забыл! Этот запах морского бриза… Так всегда пахло от его ненастоящей матери! Но сейчас, стоя как будто безэмоциональная кукла в объятиях Тоширо и Микаге, Судзуки понял, что именно от неё так пахнет. Именно от мамы. От мамы, которой пришлось жить вдали от своего дитя. От мамы. От его мамы.       — Спасибо за всё, — с лиловых глаз сорвалась крупная слеза, которая мгновенно впиталась в светлые волосы Микаге. Судзуки ответно прижал к себе родителей, понимая, что этот момент больше никогда, — никогда! — не повторится в его жизни и глубоко-глубоко вдохнул их запах, — папа… мама…       Тоширо и Микаге резко исчезли. А его лиловые глаза, полные боли и безысходности, глядели на одну точку, чувствуя, как внутри ломается то, что больше никогда не сможет заново собрать. Воздуха катастрофически не хватало, но ему так же не хватало всех существующих на свете слов, чтобы выразить то, что сейчас в нем происходит. Грудную клетку схватила жуткая боль, от которой хотелось забиться куда-нибудь в угол и навзрыд заплакать. Но всё, что он мог сделать — тяжело вздохнуть и заставить свою острую боль затупиться. Как всегда, так и сейчас.

Одиночество для сильных людей.

      Судзуки порывистыми движениями ладони потёр лицо, как бы так попытавшись снять с себя упавшее напряжение, и неуверенно двинулся вовнутрь здания, которое он на протяжении долгих одиннадцати месяцев считал своим домом.

— Так, это же… храм?!

      В голову непроизвольно лезли воспоминания из годовой давности.

— Слышь. Кто ты такой? — Да куда, чёрт побери, меня занесло?!

      Он не понимал. Не понимал, почему его воспоминания так услужливо воспроизводили в голове тот судьбоносный день.

— Да чтоб он божество? Да не в жизни! — Ура! Наконец-то, Бог вернулся! — Стоп! Какой ещё Бог? Я же простой старшеклассник.

      Он прекрасно помнил тот день, как вчерашний. Всё до единого. Помнил, как переступил порог этого храма и впервые столкнулся с Нанами. Помнил, как тогда испугался до чёртиков, а наутро думал, что всё, что с ним тогда произошло — это лишь сон.       Судзуки медленными шагами ступал по скрипучему полу. Каждый скрип заставлял его сердце замирать в ожидании чего-то непредвиденного, а звенящая тишина давила с немыслимой мощью. Казалось, ещё никогда в этом храме не было подобной тишины. Он медленно зашёл в кухню и, налив себе стакан воды, сел за стол. Отчего-то появилось дикое желание просто посидеть в этой кромешной темноте со своими мыслями и одиночеством. И просто решил позволить себе такую маленькую роскошь.

— Я не хочу принимать обратно того, кто молча однажды ушёл. Зачем ты вернулась? — Так надо было. — То есть, когда тебе вздумается и приспичит, ты будешь уходить и приходить? — Я что, неясно изложила причины своего ухода? — Да к чёрту все причины!

      Томоэ отпил немного жидкости, которая так противно застряла в горле, и хмыкнул. В этой кухне столько воспоминаний. Сколько раз они так ссорились и мирились? Сколько раз ненавидели и любили? Сколько раз не желали видеть, но и не хотели отпускать? Не сосчитать. Всё, что происходило между ними — происходило именно в этой комнате. Именно эти стены были свидетелями того, как его сердце медленно падало на колени перед ней. Именно эти столы, стулья и кухонные приборы дрожали от их ссор. И именно это место пахнет их несчастьем и болью.

— Ты говорила, что уходишь навсегда! Зачем тогда вернулась? — Надо было! Тебя что-то не устраивает? — Всё! В самый нужный момент, когда ТЫ мне была очень необходима, ты ИСЧЕЗЛА! — Хорошо, я один раз ошиблась, но я сейчас хочу исправиться! — А я хочу этого?! Скажи, ты была в восторге, когда поняла, что Микаге больше нет?! — Я прожила с ней под одной крышей пятьсот долгих лет! Как и раньше я тебе говорила, так и сейчас говорю: ты не можешь знать, каково было мне! — Да, правильно говоришь! Потому что у меня есть чувства, а у такой жестокой и расчётливой как ты, которая знать не знает, что такое любовь и дружба, нет! — И здесь ты не можешь знать, какой я была…

      Судзуки как-то печально усмехнулся своим воспоминаниям и, до дна осушив стакан воды, осторожно положил его на поверхность стола в гордом одиночестве. Он больше никогда не сможет сесть так спокойно за этот стол, покушать вкусную стряпню Нанами, поболтать с ней о всяком, поспорить, поссориться и вновь помириться. Больше не будет тех деньков.       Бог медленно поднялся со стула и, напоследок с печалью во взгляде оглядев родное место, медленно побрёл дальше.

— Я не дам тебя в обиду… Мы будем бороться вместе.

      Разве может ли он позволить её глазам прослезиться? Разве может он дать её в обиду? Конечно же, нет! Но если раньше они ходили бок о бок, каждый раз подавая друг другу руку в том случае, если упали, чтобы подняться, то теперь он будет один. Теперь его спутником по жизни будет одиночество.       Одиночество, которое, в конце-то концов, погубит его.       И он не имеет никакое чёртовое право упасть на колени. Ведь нет больше той руки, благодаря которой он сможет подняться на ноги. Нет больше той спины, что защищала его от атак.       Больше не будет.       Судзуки медленными шагами прошёл мимо двора, где всегда тренировался. Воспоминания услужливо напомнили о себе.

— Чт-что ты сказала? — Ты глухой? Говорю, ты должен научиться телепортироваться так же, как и я.

      Он помнил, как впервые Нанами пыталась научить его телепортации. Как он тренировался с помощью деревянного меча. Как боролся с Нанами, и каждый раз проигрывал ей. Нанами ещё удивлялась тогда, как ему удавалось с такой лёгкостью всему этому обучиться. Ведь он человек: для него должно было быть всё очень и очень тяжело. Откуда ей было знать, что её Господин, как оказалось, вовсе не человек, а сын Богов! Сейчас от всего этого непроизвольно становилось смешно.

Одиночество существует для того, чтобы мы обособились и посмотрели на себя со стороны.

      И в конечном итоге ноги на автомате привели его к дверям собственной же комнаты. Но ноги не посмели сделать ещё один шаг, чтобы раскрыть дверь и пройти вовнутрь. Он так и застыл около разделяющей его с любимой девушкой двери, как истукан, и чувствовал где-то в помещении её. Одну. Но он ничего не смог более поделать, кроме как положить руку на ручку двери и так и не распахнуть эту чёртову преграду. С каким лицом он вообще сейчас предстанет перед ней? Что он ей может сказать? Что он ей может дать? Как он ей расскажет обо всём том, что произошло с тех пор, как из неё выбрался Дьявол? Как он скажет ей, что вынужден разбить её мир и уничтожить её? Как он скажет, что он должен уйти, оставить её одну, бросить, не сможет сберечь её? Как он посмотрит в её карие глаза, в которых явно не будут присутствовать золотые крапинки? Как?       Он же с таким энтузиазмом летел к ней, чтобы рассказать о своих путешествиях в прошлом… но Анжелла разрушила его. Мигом уничтожила все его мечты и представления о будущем. Всё в одну долю секунды.       Судзуки сглотнул тяжёлый ком в горле, надеясь на облегчение. Но вместо этого ожидаемого облегчения пришла тяжесть и острая боль в глотке. Его надежды никогда не осуществляются — привык.       Наверное, он стоял так минут пять. Или больше? Или меньше? Да какая разница?       Хотя, нет. Разница большая. У него осталось какие-то пару часов, которые он сможет провести рядом с любимой девушкой, а он тут стоит, впустую растрачивая свои последние минуты. Так ведь нельзя…

Бывают разные виды одиночества.

      Осторожно повернув ручку двери, он медленно зашёл в свою комнату. В нос мгновенно ударил слабый запах его парфюма, перемешанный с нотками лаванды. Голова закружилась, а сердце забилось с тройной силой. А она была там. Сидела на краешке его постели. Половина её лица была освещена красным лунным светом, отчего оно казалось немного тревожным, плечи низко опущены, а рука сжимала какой-то листочек с ручкой. Голова автоматически повернулась в его сторону.       И Томоэ, даже в такую темноту заметив на себе этот взгляд обворожительных карих глаз без тех столь нужных ему в любых ситуациях золотых крапинок, понял, насколько же сильно на самом деле любит её. Насколько же сильно он по ней соскучился. Вроде с тех пор, как он ушёл, прошли какие-то полтора часа, но для него, познавшего за эти полчаса и огонь, и воду, и все виды безысходности, прошла словно целая эпоха. Словно он её не видел целых пятьсот лет. Как же он соскучился по ней. Как же он хотел подойти к ней, обнять и вдохнуть успокаивающий запах лаванды. Но как всегда, так и сейчас он смог лишь печально еле заметно улыбнуться и стойко стоять на ногах, сгорая в этом взгляде сжигающих карих глаз.       Нанами положила на тумбочку шариковую ручку и, свернув листочек в два оборота, медленно поднялась с насиженного места.       Угнетающая тишина, кажущаяся в темноте комнаты куда страшнее, чем когда-либо раньше, надавила на его плечи настолько сильно, что ему казалось, что вот-вот провалится сквозь пол. Но этого не происходило. Ни тогда, когда его сердце билось с бешеной силой, смотрел на неё, но не был в силах сказать или сделать что-либо. Ни тогда, когда она смотрела на него как на того, перед кем провинилась и хотела сказать что-то в свое оправдание, но не была в силах сказать или сделать что-либо.       Вроде ведь это что-то глупое и простое — подойти друг к другу и высказать всё, что накопилось за последнее время. Раньше ведь они это делали с лёгкостью. Но что тогда сейчас изменилось? Что не позволяет им перебороть свои страхи? Что встало между ними?       Однако минуты шли. Безвозвратно текли в никуда.       — Ты в порядке?       Томоэ моргнул. Моргнул, и только после этого понял, что эти слова принадлежат ему. Точнее его глупому сердцу.       Но глупому ли?       Разве не глупо ли было по настоянию разума молча уже минут пять стоять в сторонке, перебирая в голове сотни тысяча вариантов дальнейших событий, но при этом ничего не делать? И как сейчас можно сердце обзывать глупым, если только благодаря ему они решились хоть на что-то, чем ни на что? Сердце ли глупое? Или разум? Вот в чём вопрос.       Но Судзуки сейчас было далеко не до этого. Он с замиранием сердца внимательно пригляделся к выражению лица любимой девушки и не сразу заметил на её краешках губ неброскую улыбку.       Но после, совсем-совсем неожиданно, она кивнула, давая понять, что с ней всё отлично, и растянула губы в милой белоснежной улыбке. Её глаза засветились огоньком чего-то прекрасного, непонятного. Словно напротив себя она видела совсем ещё крохотного мальчика. Так чисто и невинно. Так красиво и мило.       Чёрт, как же ей шла эта улыбка. Какой же красивой она становилась, когда улыбалась. Он и сам не заметил, как начал неловко улыбаться и уводить взгляд в сторону.       В этот момент Томоэ понял… Понял, что вновь влюбился в эту девушку. Опять и опять.       Он опять влюбился в Нанами.       Нанами, которая и его любит. Но…       А что, если она ещё ничего не вспомнила? Что, если она всё вспомнит лишь со временем, не сразу?       Но мысли его мгновенно улетучились, когда он услышал скрип. Скрип пола под ногами. Резко подняв низко опущенную голову, Бог заметил в двух шагах от себя Нанами, неуверенно шагающую в его сторону. Кажется, его сердце реально остановилось.       — Я ждала тебя… — спустя несколько длительных мучительных секунд робко прошептала девушка и чуть расслабила крепко сжатый кулак, в котором находился тот самый листочек в клеточку. С лица её медленно сползла счастливая улыбка, оставив своё законное место сжатым искушенным губам и лёгкой неловкости от всего происходящего.       Судзуки с трудом подавил тяжёлый вздох, так и не рискнув сотрясти хотя бы одной фразой воздух, прерываемый лишь собственным прерывистым и её еле слышным дыханиями. Отчего-то стало страшно… появился жуткий страх перед тем, ЧТО она собирается поведать ему. Но, словно загипнотизированный, он смотрел прямо на неё и не мог оторвать взгляд от её карих глаз, в которых он начал замечать признаки появления золотых крапинок.       — Почему? — невольно выпало с уст.       Нанами пару секунд продолжала всё с тем же загадочным взглядом пристально глядеть на него, а после, словно выбравшись из глубоких тяжёлых раздумий, которые приносили собой лишь угнетение души, робко улыбнулась и протянула ему тот самый листочек, который всё это время так отчаянно сжимала в кулаке, как будто сжимала свою последнюю надежду.       — Чтобы отдать это…       Судзуки машинально опустил взгляд чуть ниже, а после вновь вернулся к её глазам. Сердце почему-то больно билось о грудную клетку, словно предупреждая его о чём-то. Но о чём? Что такого в этом непримечательном листочке в клеточку?       Однако переборов это отвратительное чувство по всему телу, парень, не отрывая взгляда от её карих глаз, неуверенно взял бумажку и развернул её. А там…       — Это же… — лиловые глаза широко распахнулись, а сердце забилось в сто раз быстрее, чем когда-либо ещё. Всё тело как-то обмякло, а ноги предательски угрожали не выдержать смысл, изложенный в этих аккуратно написанных словах.

Нанами + = ?? ОДНО ЦЕЛОЕ Томоэ

      Это же тот листочек, на котором он начиркал всякий бред в тот день. В тот проклятый день, когда он стал причиной смерти близких друзей. Двадцать седьмого марта. В тот день они сдавали последние экзамены. Вместо того, чтобы переживать без конца и без края, он просто сидел за партой и, особо не понимая, что вокруг происходит, написал такое на листочке. Но ведь Судзуки набросал немного другое. После знака «=» стояли лишь «вопросики», а сейчас там было вообще другое другим подчерком написано. Почерком Нанами. А «вопросики» были зачёркнуты несколько раз. Что же это получается?       — Что это значит? — воздуха стало катастрофически не хватать, а мозг просто перестал функционировать. Томоэ даже элементарно не смог заставить себя поднять взгляд на подозрительно притихшую девушку и увидеть её выражение лица. Но даже так он смог понять, что она скромно улыбается. Он это чувствовал. Чувствовал точно так же, как и стремительно понимал смысл этих слов…       — Ты сдержал своё обещание, — громким шёпотом проговорила Нанами. — Ты нашёл меня.

— Обещай… обещай, что ты найдешь меня… — Я клянусь, я найду и спасу тебя… — Я буду ждать… Хоть пятьсот лет, тысяча, миллионы, миллиарды… Буду ждать…

      На душе стало подозрительно легко, словно с неё упал груз, весом в несколько тысяч тонн. Так было странно и загадочно. Ещё секундами ранее его что-то непонятное грызло изнутри, заставляя выворачиваться наизнанку от этой боли, а теперь было тепло внутри, всё зажило, да и в животе как-то запорхали бабочки. Взгляд лиловых глаз вдруг так резко перестал источать отчаяние и непонимание, а дыхание нормализировалось, уступив место всему самому прекрасному.       — А ты дождалась меня.       В жизни каждого парня есть такая девушка, которая эту самую жизнь изменила, которая оставила свой нестираемый отпечаток. Неважно, была она, есть или скоро появится, неважно, рядом ли или где-то там, главное — такие девушки и правда меняют жизнь, да и самих парней тоже. Такими девушками болеют, их помнят всегда, с ними сравнивают всех остальных, они становятся лучшими мамами. Но… Некоторые теряют таких девушек, из-за чего то место, где была она, становится пустым и его больше никто и никогда не сможет наполнить.       Нанами изменила Томоэ. Она превратила его из равнодушного ко всему и вся парня в того, кем он является сейчас. Из простого старшеклассника, не желающего иметь проблемы на свою многострадальную голову. Из самой типичной сироты, не имеющего ни гроша в кармане, ни крышу над головой, ни что-либо ещё, кроме самого себя же. Она превратила его в совершенно неузнаваемого парня. Сейчас у него в руках все богатства мира, следовательно, может позволить себе, что только душе взбредёт. Он оказался никаким не сиротой: папа и мама как огромная скала стоят за его спиной. Но разве теперь это было важно? Когда он сделал выбор вернуться обратно в тот судьбоносный день, всё это важно? Неужели теперь имеет значение, кем он стал и что имеет в своём владении, если он вновь возвращается именно в ту секунду, когда всё и началось?       Но сейчас, именно в эту секунду, стоя друг напротив друга так, будто хотели сказать что-то очень важное, так жадно ловя каждый её взгляд и параллельно следя за её сбившимся дыханием, Судзуки впервые осознал, насколько же сильно оказывается он влюбился в эту девушку.       Настолько, что готов вернуться обратно к тому равнодушному, эгоистичному парню, который всегда был сам по себе и ни о ком не волновался. Настолько, что способен отпустить смысл своей жизни. Забыть всё это. И зажить вновь той серой жизнью, погружаясь в угнетающую рутину. И с пустотой вместо сердца.       И ведь самое странное то, что Томоэ здесь вот так неподвижно стоял уже минут, наверное, две, и понимал, что ему ничуть не страшно и не больно от этой мысли. Вроде ведь всё. Всё! Эта ночь будет последней. Эти минуты будут последними. Это его «влюблённое» состояние больше не повторится. Но ему было реально всё равно. Чёрт знает, почему, но было абсолютно параллельно.       А она продолжала смотреть на него таким взглядом. Таким, будто вот-вот расплачется от небывалого счастья. И видя её такую улыбающуюся, скромную, простую, изящную и просто невероятно прекрасную, Судзуки сам улыбнулся, сжав листочек в кулак. Если подумать, то он впервые видел её настоящую улыбку и сияющие любовью глаза.       — Как ты так красиво улыбаешься? — немного охрипшим голосом прошептал Томоэ, как-то странно перекачиваясь с пятки на носок и склонив голову чуть вбок.       Неожиданно, словно цунами, обрушившееся на берег, на него также обрушились воспоминания всех этих месяцев, которых он прожил непонятно как. Теперь ведь всё это превратится в ничто.       И пока у него остались эти последние минуты, Судзуки хотел провести их вместе с ней. В её объятиях и теплоте. Нежности и любви. С ней. И только с ней.       — Чёрт, Нанами… — резкие два шага и вот уже хрупкое девичье тело крепко прижато к его груди. С жадностью и страстью. С небывалым желанием и любовью. Девушка, встав на носочки, с тем же рвением плотно прижалась к его телу, обвив шею руками и прижавшись носом к его волосам. Так будто они не виделись с тех самых пятьсот лет.       Это было странно. Да если подумать, то всё вокруг странно. Появилось ощущение, будто всё это время она жила не с ним, а с каким-то незнакомцем. Ещё днём, когда Нанами не испытывала к нему всего того, что сейчас в ней происходит, ощущения были другими. Совсем-совсем другими. Когда прикасался этими же самыми руками, когда страстно и в то же время мягко целовал, когда прижимал к себе всё теснее и теснее совсем были иные ощущения. Но теперь, вдыхая запах его тела, позволяя ему водить рукой по её спине и утыкаться носом в каштановые волосы, Нанами понимала, что сейчас у неё новые ощущения. Совсем не те, что днём. Теперь она помимо желания чувствовала ещё и ряд положительных эмоций. Бабочки в животе. Тоску. Любовь. Страсть… Желание вновь почувствовать его губы на себе. По-новому.       И она совсем даже сама не поняла, как начала осуществлять свои желания. Как медленно отстранилась от него и, заметив на своих губах его потемневший взгляд, потянулась к его губам, вовлекая в медленный, но такой страстный поцелуй. Как воздух вокруг, будто от её силы неистового огня, разогрелся, и дышать стало катастрофически трудно. Они всё это время жили под одной крышей, не ведая о том, что их чувства взаимны. Она своим существованием и близостью заставляла его крепко сжимать кулаки и стискивать зубы от осознания, что она, единственная и неповторимая, никогда не будет принадлежать ему. Почему же судьба сыграла с ними такую злую шутку? Может, чтобы их воссоединение было таким страстным и пылким? Но стоило ли оно всего этого?       Определенно.       Колкие мурашки пробежались по разгорячённому телу, когда Нанами ощутила его горячие руки под рубашкой, а губы нагло оставляли дорожку поцелуев на белоснежной коже, и от этого вполне себе безобидного действа всё внутри сжалось в тугой узел. Девушка осторожно водила руками то вверх, то вниз по его напряженным плечам, в то же время желая восстановить нормальное сердцебиение, которое уже давно сбилось с правильной ритмичности. Но это совсем не удавалось. Каждый раз, когда он, любимый и желанный, касался её волос, шеи, плеч, ключицы, спины, все её старания летели к чертям. И это не приносило негодования, а наоборот, лишь удовольствие и желание, чтобы эти ощущения никогда не пропадали.       А Томоэ уже обо всём на свете забыл. Начиная от того, как там его звали и заканчивая тем проклятым выбором, который он сделал часом ранее. Сейчас он помнил лишь одно — Нанами. Она, и только она. Разум затуманился, а перед глазами настойчиво стояли лишь звёздочки. Казалось, надо остановиться, прекратить всё это дело. Однако интуитивно Судзуки понимал, что они зашли уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Да и разве хотелось им остановить эти пылкие поцелуи и обжигающие прикосновения? Какая разница, что через какие-то два часа будет рассвет? Какая к чёрту разница, что он вновь показывает свою эгоистичность, желая остаться с ней, рядом с ней, в ней? Все, абсолютно все последствия, которые вытекут из их эгоистичных желаний, были им параллельны. Пусть весь мир подождёт, плевать.       Дрожащие руки на теле девушки случайно коснулись края рубашки, которая показалась ему совсем ненужной вещью в данном положении. Не прошло и двух секунд, как атрибут гардероба полетел куда-то в сторону, оставаясь в гордом одиночестве. Хотя, не совсем. Уже через пару секунд туда же полетела и его футболка составлять компанию своему сородичу.       Не разрывая одурманивающий страстный поцелуй, Судзуки положил горячие руки на её оголённую талию, параллельно делая короткие шаги вперёд, к кровати, в то время как самой Нанами приходилось делать шаги назад. Уже когда отступать было совсем некуда, она позволила парню уронить её поперёк холодной постели, которая мгновенно разогрелась от их огня и вожделения.       Наверное, все эти мучения, длиной в одиннадцать месяцев, стоили того, чтобы сейчас заставлять друг друга задыхаться от страсти, нежности и любви. Чтобы касаться и на этих местах оставлять приятные ожоги. Целовать, и хотеть ещё и ещё. Любить и быть любимым.       Осторожно нависнув над ней, Томоэ с ещё большей страстью прильнул к опухшим алым губам. Горячие руки уверенно исследовали уже знакомое тело.       Нанами коротко сквозь дикий поцелуй нежно улыбнулась и настойчивее сжала в кулак светлые пряди, тем самым давая понять, что можно переходить на «новый уровень». Этот знак послужил Судзуки неким катализатором, благодаря чему его действия стали куда настойчивее и увереннее. Нехотя оторвавшись от манящих губ, парень опустился ниже и обдал нежную кожу горячим дыханием, из-за чего по спине той пробежались приятные мурашки, а внизу живота всё сжалось от неистового желания. Оставляя яркие метки на белоснежной коже, Томоэ опускался всё ниже и ниже: к выпирающимся ключицам, к соблазнительной груди, скрывающейся за чёрными чашечками лифчика, к плоскому животу, на котором он посчитал огромную необходимость оставить следы поцелуев, в конце концов, разместился между её ног и, не разрывая зрительный контакт с покрасневшей любимой девушкой, осторожно стянул вниз чёрные свободные шорты.       Дабы особо не смущать свою девушку и придать ей (и себе тоже) немного уверенности, Судзуки вернулся обратно к жадно вдыхающим кислород губам и вовлёк их в шаловливую игру. Сначала целовал робко, медленно, постепенно наращивая темп, потом кусал её нижнюю губу, облизывал, проводил языком по зубам, вновь кусал и засасывал. И так из раза в раз. Одной рукой он водил по ключицам, груди, гладкому бедру, повторяя каждый изгиб желанного тела, а другой придерживался, чтобы не упасть на неё. Хотелось, чтобы это длилось бесконечно. Чтобы время остановилось, а они были здесь, в этой комнате, на этой кровати, предоставленные лишь друг другу и своим желаниям. Но мысленно Томоэ понимал, что это не может длиться бесконечно, потому что в штанах с каждой секундой становилось всё теснее и теснее, а его терпение, как уже известно, не стальное. По-детски чмокнув её в губы, Судзуки осторожно поднял ее с лежачего положения за руки и усадил на свои бедра, чтобы расстегнуть раздражающий своим существованием чёрный лифчик. Однако он не учёл тот факт, что в таком положении, когда Нанами сидела на его бёдрах и так тесно прижималась грудью к его груди, она будет упираться своим сокровенным местом к его бугорку в штанах. Из-за этого ему стоило огромных сил, чтобы не сорвать с себя эти чёртовы штаны и прямо в эту секунду не завладеть ею. Но всё же животный рык сорвался с его уст, и он полностью забыл, чего хотел и о чём думал до этого момента.       Дрожащими руками расстегнув застёжку на лифчике, Судзуки вновь вернулся к своему полюбившемуся делу — страстному поцелую. Нанами с теми же ощущениями одной рукой обвила его шею, а другую запустила в его волосы. Внизу живота всё превратилось в мировой пожар, заставляя её жалобно сжиматься в приятных судорогах и дышать в десять раз тяжелее, чем раньше.       — Я так тебя хочу, — сквозь поцелуй и тяжёлое дыхание прошептал парень, проводя руками по ягодицам и талии. — Так сильно хочу…       Её руки были везде. Судзуки уже казалось что места, к которым прикасались её руки, вспыхивают яркими алыми ожогами, и ему хотелось сгореть под этими же руками, превратиться в пепел, лишь бы это не заканчивалось. Лишь бы время остановилось. Лишь бы он забыл обо всём, что было сегодня.       Томоэ сквозь яростный поцелуй начал понимать, что его терпение подходит к концу, а потому, чтобы сейчас не сорваться и не напугать любимую, он решил плавными движениями перейти к завершающей точке. Откинув куда-то в сторону лифчик и никак не сумев отвлечься от этих сладких губ, парень осторожно вновь уложил на спину девушку и опустился ниже к груди. Одной рукой он вновь упёрся в постель, чтобы не придавить Нанами своим весом, а другой вновь вернулся к поглаживанию бёдер. В этот момент Судзуки понял, что за всё это время он слышал от девушки лишь подавляемые стоны. А ему уж хотелось совсем другого…       Рука, что до этого поглаживала внешнюю сторону бедра, неожиданно пробралась сквозь трусики и прошлась по изрядно уже влажному клитору. Это на вид безобидное действо заставило Нанами громко застонать, выгнуться дугой и крепко вцепиться ногтями в его мускулистые плечи. Подобная реакция на его движения вполне себе удовлетворили хотелки Судзуки и, нагло улыбнувшись, он продолжил напористые движения, параллельно кусая и засасывая нежную кожу её груди и слушая ласкающий слух неконтролируемые стоны.       Томоэ сам даже не понял, когда стянул с себя мешающие штаны вместе с нижним бельём. Стало гораздо просторнее, но от этого желание ни на грамм не поубавилось. Ещё только днём, при их первом разе, были совсем иные эмоции и чувства. Тогда он был испуган, боялся навредить, обидеть, ненавидел себя от одной только мысли, что Нанами не хочет его, не любит. От того Судзуки, чувствуя отвращение к самому себе же, закончил то дело гораздо быстрее, чем могло бы быть на самом деле. Но теперь… теперь всё было совсем по-другому. Она хотела его и любила точно так же, как и он хотел и любил её.       Уверенно взглянув в её потемневшие карие глаза, Томоэ оставил на её губах длительный поцелуй… и проник в неё.       Сначала медленно, чтобы позволить ей привыкнуть к уже знакомым ощущениям, а после уже немного настойчивее. Также медленно он вышел наполовину и, задержавшись на секунду, рваным движением вошёл обратно. Теперь намного глубже. Но с каждой миллисекундой его сознание погружалось в туман страсти и желания, отчего Судзуки перестал отдавать отчёт своим действиям, да и вообще соображать, что происходит. Он просто уткнулся в её плечо, жадно вдыхая запах лаванды и слушая приятные громкие стоны, которые так безуспешно пыталась подавить, и просто двигался. Быстрее. Глубже. Жёстче. Страстнее.       Всё превратилось в тёмную массу и посреди всего этого были лишь они. Всё исчезло. Исчезли эти стены, улицы, Вселенная, проблемы и всё то, что могло им помешать.       Лишь она и он. Её карие глаза, переполненные страстью и любовью, и его потемневшие лиловые глаза. Её обжигающие касания на спине и его огненное дыхание на плече и шее. Она и он.       Жаль, что это лишь в последний раз.

***

      Босые стопы уверенно ступали по сожжённой земле, при каждом своем соприкосновении с окружающей средой заставляя их возвращаться в то состояние, в котором они были до того, как превратились в обугленные чьими-то злобными руками предметы. Обворожительные глаза уверенно смотрели в спину статного мужчины, стоявшего около горящего ярким пламенем из самого Ада дерева. Она так долго ждала этого момента.       — Я не хотела оставлять своего любимого одного в столь прекрасный для него момент, — с нотками сарказма в голосе проговорила Анжелла, оглядываясь по сторонам. Всё вокруг было обращено в пепел. Будто сам Ад спустился на землю.       Дьявол растянул губ в коварной ухмылке и медленно, так, будто позади стоял какой-то давний приятель, развернулся к девушке и приветливо подмигнул ей.       — Решила разделить со мной это счастье, любимая?       — Безусловно.       Анжелла улыбнулась самой прекрасной мягкой улыбкой, невзначай медленно сделав пару шагов ему навстречу. Взгляд цеплялся за всё подряд, начиная от этих бедных животных, что были заживо сожжены, и заканчивая деревьями, что внушали ужас своим обугленным видом. Она вдохнула запах смерти, перемешанный с гарью и сожжённой древесины. Мир, который они вместе, держась за руку, так долго строили, медленно рушился точно так же прямо у них на глазах.       — Хочешь сказать, что мой конец пришёл?       Взгляд некогда добрых глаз вдруг так начал источать серьёзность и ответственность за свои поступки. Анжелла медленно подошла к горящему неистовым пламенем дереву, рядом с которым стоял Дьявол и пристально смотрел куда-то сквозь неё, и, вспыхнув ослепляющим светом, дотронулась до растительности. Огонь мгновенно потух, и дерево тут же вернуло свою яркую зелёную окраску. Щелкнув пальцем, всё вокруг также вернулось в прежнее состояние, даже животные, которые уже попрощались со своей жизнью, вновь вернулись в сознание и убежали восвояси, а от огня и пепла и следа не осталось.       Анжелла медленно перевела взгляд на спокойное лицо Дьявола.       — НАШ конец…

***

Сталь можно согнуть, но только не волю того, кто борется за своих любимых…

      Судзуки нервно шелохнулся, когда появилось ощущение, будто он резко свалился в глубокую тёмную пропасть, и если бы не лежащая на его груди любимая девушка, которую он сразу заметил, то, наверное, как ошпаренный подпрыгнул бы с постели на ноги. Он судорожно вздохнул и посмотрел на время суток за окном — ещё ночь. Чёрт, а ему уже казалось, что проспал до самого утра, а там уже и все последствия. Но нет.       Немного пролежав в постели в объятиях самого родного, Томоэ только сейчас осознал, что ещё никогда так сильно не желал подольше пролежать в постели. Даже когда ему приходилось просыпаться рано утром, чтобы доползти до школы вовремя, у него не было настолько дикого желания плюнуть на свою бурлящую серыми красками жизнь, чем сейчас. Слушая тихое сопение и вдыхая столь привычный аромат лаванды, ему хотелось простого человеческого спокойствия. Но и этого он не может себе позволить.       Ещё ближе прижав к себе спящую Нанами, парень крепко поцеловал её в растрёпанные волосы и долго-долго вдыхал запах лаванды. И, наверное, он бы ещё долго так пролежал в этой любви и теплоте, если бы не заметил на настенных часах время, ознаменовавшее о том, что всего через полчаса будет рассвет, а значит, надо поторапливаться. Осторожно извлекая затёкшую руку из-под головы девушки, Судзуки молил всех небесных сил, чтобы она не проснулась, пока пытался бесшумно подняться с постели, которая как на зло именно сейчас решила стать скрипучей. В конечном итоге ему удалось нормально уложить любимую, невесомо поцеловать её в чуть приоткрытые губы и тихо прошмыгнуть в ванную комнату.

Существует ломающее, уничтожающее нас одиночество, которое одним упоминанием о себе заставляет нас дрожать.

      Томоэ Судзуки почему-то всегда считал, что лучшее средство, чтобы снять с себя стресс и груз пережитого дня — это хороший душ. Но сейчас, когда по его волосам вниз стекала слегка прохладная вода, крупными каплями проделывая вниз путь по рельефному телу, покрытому колкими мурашками, Судзуки в очередной раз убедился, что это ничем не облегчает его состояние, а лишь помогает уложить всё по полочкам и принять правильное решение. Вода не смывает в канализацию его стресс и мучающие вопросы. Она не отдирает с его души прилипшие проблемы. К большому сожалению, вода лишь помогает освежить горячую голову, но не освободить из плена реальности.       Парень прижался спиной к вспотевшему стеклянному ограждению кабинки и подставил лицо тёплым струям. Ему казалось, будто десятки рук схватили его за душу и каждый тянет её в разные стороны, издеваясь и насмехаясь, при этом деловито крича ему: «Кто ты такой, чтобы быть счастливым?».       Но ему было наплевать на своё счастье, которого ему уже никогда не видать. Но Нанами… Разве и она не заслуживает элементарного душевного спокойствия? Если он провинился своим существованием, то в чём её вина? Почему она должна всю жизнь любить на расстоянии? Нет, Нанами сильная; она сможет перебороть всё то, что навалится на неё после того, как проснётся и узнает о случившемся от кого-нибудь. Но Томоэ-то знал, что его любимая девушка лишь снаружи сильная… Живя с ней под одной крышей, он ясно смог увидеть её душевные раны, слёзы и истерики. Даже если она старалась не обременять других своими внутренними проблемами и не показывала их, Судзуки прекрасно знал, как ей внутри будет больно. И он бы был гораздо спокойнее, если бы Нанами хоть кому-то открылась, дабы облегчить свою боль. Но нет, она не такая. Гордая, сильная, упрямая до безобразия.       От этой несправедливости хотелось всё на свете уничтожить и превратить в сгусток пепла.       Но он мог лишь крепко сжимать кулаки и стойко стоять на ногах. Как всегда, так и сейчас.       Парень слегка покачал головой и горько усмехнулся от своего положения. Он отключил воду, схватил полотенце и, суша своё тело, выбрался из помещения, по пути даже и не взглянув на своё отражение в зеркале. Это было впервые, когда после душа он даже и не посмотрел на себя… А на что он должен был посмотреть? На парня, который только и умеет разводить нюни и думать, что все на свете наносят ему раны? На эгоиста? На того, кто через какие-то двадцать минут душевно уничтожит свою любимую девушку? На жалкого Бога, который не может зажить своей жизнью? На кого он должен был посмотреть?

Существует спасающее нас одиночество, которое в некоторых ситуациях кажется нам глотком свежего воздуха.

      Тихо прошептав что-то вроде «Высушить», Томоэ откинул полотенце в сторону, а с его тела мгновенно испарилась вся влага. Хоть чем-то его способность слова помогает. Он медленными шагами, стараясь не разбудить всё ещё спящую девушку, из самого дальнего угла своего шкафа достал чемодан, в котором находился всего один пакет с комплектом одежды. Вновь прошептав: «Наденься», парень тут же оказался облачён в ту самую одежду, которую в последний раз он надевал одиннадцать месяцев назад.       Чёрная кепка с надписью «Траур», что олицетворяло его нынешнее состояние, чёрные, хорошенько потрёпанные грязные спортивные штаны, относительно новые кроссовки, спортивная кофта чёрного цвета с надписью «sport» на груди. Всё точно такое же, как и в тот день, когда он впервые столкнулся с Микаге, а там и со своей первой и последней любовью. Но разница между «тем Томоэ» и «нынешним Томоэ» пропасть, просто невероятно колоссальны: тот Томоэ был свободен и волен делать что угодно, позади себя имел лишь бытовые проблемы, когда вступал в этот жестокий мир, а сейчас он не имел той свободы и воли, которые были у него когда-то, но зато позади себя он оставляет часть своей души, возвращаясь в мир людей.       Медленно развернувшись через плечо, Судзуки взглянул на спящую Нанами. Он знал, что если сейчас подойдет к ней, то больше не сможет уйти. Но… разве он может противостоять этому притяжению?       Осторожно ступая по скрипучему полу, он робко присел на корточки рядом с кроватью и с глубокой печалью в лиловых глазах посмотрел на её безмятежное лицо. Смотрел так, будто хотел хоть что-то запомнить о ней после того, как весь этот кошмар закончится. Смотрел, но даже и не мог почему-то до неё дотронуться.       Томоэ так хотел хоть что-то сказать ей на прощание, но не было ни одного такого слова на всём белом свете, которое он бы мог сказать в данном положении.       — Прости меня за всё…       А что же он ещё мог сказать?       Он мог лишь невесомо коснуться губами её лоб и пройтись ладошкой по приятно пахнущим волосам.       В последний раз.

Существует одиночество, которое никто не сможет заполнить. Это пустое пространство нашей души, нашего мира, наша не отрицаемая реальность.

      Судзуки резко выпрямился и поднялся на ноги. Как же ему не хотелось уходить. Как же не хотелось оставлять её одну в этой тёмной комнате. Как же не хотелось, чтобы она с надеждой проснулась и увидела пустую половину кровати. Как же не хотелось знать, что она будет расстроена и начнёт искать его, а после узнает о случившемся. Но чёрт, время на часах уже ровно четыре: до восхода солнца осталось всего ничего. Если он и дальше будет так ломаться, то недолог момент, когда случится непоправимое.       Парень тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Это конец.       Конец их совместного пути.       Бог сжал челюсть и, мысленно прошептав: «К Дьяволу», резко переместился из того места, которое он на протяжении года называл домом и где он больше никогда не окажется, в совсем незнакомые места. Как подсказывала ему интуиция, он переместился в Марианские острова, ближе к Марианскому жёлобу, где, собственно, должно произойти запечатывание.       То что увидел Судзуки совсем его не удивило. Хотя, нет, была одна некая странность. Он видел Анжеллу и Дьявола, которые с ошеломляющей силой бились друг с другом, не уступая один другом по силе. Настолько их удары были ужасающими и безжалостными, что, если бы они сейчас находились не в острове, а в Японии, то от его родины бы даже пепла не осталось. Но вот в чём была странность: нанося друг другу бешеные удары, от которых небо и земля содрогалась, а всё находящееся в радиусе много сотен километров уничтожалось, тут же восстанавливалось в исходное состояние. Судзуки ещё внимательнее пригляделся, когда Анжелла создала в руке несколько каких-то световых шаров и метнула их в Дьявола, который отразил их чёрным мечом, и шарики отлетели в разные стороны, уничтожая те места, куда они отлетели. Но тут же земля, камни и деревья возвращались в то состояние, в котором были секундами ранее.       Но всё-таки от этого вида дыхание перехватывало, а от каждого их удара так и хотелось прижать уши, чтобы предотвратить лопанье барабанных перепонок. Ударные волны заставляли всё отлетать в стороны, а Тихий океан стать бушующим зверем. Волны ожесточённо бились о берега.       — Я уже думала, что ты передумал, — резко раздался в голове голос Анжеллы. Томоэ удивлённо моргнул и в ночной темноте за несколько сотен метров от себя заметил прародительницу, которая увернулась от удара Дьявола и подмигнула ему. Как ей удаётся одновременно сражаться и с этим проклятьем, и с ним тут разбираться?       — Куда ты исчезла? — тихо прошептал Бог, прикрывая предплечьем глаза от пыли и бешеных ударных волн.       — Да вот «болтаю» с давним знакомым…       Он подходит к концу своего пути…       — Что мне делать?       — Сейчас прибудут все пять Богов. Они задержат меня с Дьяволом, а ты вовремя должен нас запечатать. На обе половины камня, которые у тебя в руках, — парень посмотрел на свои руки, в которых таинственным образом появились те самые камни, в которых когда-то давно был запечатан враг всего сущего, а после посмотрел на другую руку, где был какой-то чёрный мешочек с прядем длинных каштановых волос, — капни свою кровь, проговори слова, засунь их в мешочек, который у тебя в другой руке, завяжи их прядью волос Нанами и выброси в Марианский жёлоб. На этом всё закончится.       — Так легко? — Судзуки усмехнулся и сжал в руках все эти вещи.       А Анжелла промолчала. Молчала, а потом, словно понимая, что за буря происходит у него внутри, тяжело вздохнула:       — А легко ли?       Легко? Легко ли оторвать часть своей души и поджечь? Легко ли всё вынужденно оставить? Легко ли оставлять её позади себя?       — Если бы…

Мы чувствуем себя одинокими, даже когда рядом полно народа, даже когда кто-то нам клянётся, что всегда будет рядом.

      Но тут резко из ниоткуда появились все пять истинных Богов: Оокунинуши, Микаге, Тоширо, Хироми, Азуми.       Томоэ тяжело вздохнул и, набравшись неимоверных сил, чтобы пережить этот момент, взглянул на Анжеллу и Дьявола грозным взглядом.       — Замрите, — твёрдо процедил парень. Прародители тут же застыли друг напротив друга, а Боги, смекнув, зачем он это сделал и понимая, что долго он не продержится, тут же окружили этих двух и создали вокруг них некий удерживающий барьер. Оокунинуши возымел руку вверх и время внутри купола остановилось.       Судзуки обессиленно рухнул на каменную поверхности земли и тяжело задышал. Чёрт, он удержал этих двух какие-то полминуты, и ради этого столько сил потребовалось. Действительно, сразу видно создателей Вселенной. Но мешкать уже нельзя. Надо действовать. Даже когда сердце бьётся как бешеное, ноги напрочь отказываются держать в равновесии, а руки вовсю дрожат.       Томоэ резко поднялся с места, отчего в глазах потемнело, а в ушах появился какой-то противный вой, и подбежал максимально близко к куполу.       — Томоэ, — вдруг он услышал голос Хироми совсем неподалёку. Посмотрев налево, он застал его в нескольких шагах от себя.       Солнце лениво начинало подниматься из-за горизонта, окрашивая своими бледными лучами пушистые облака. Это его последний рассвет.       А Хироми так и продолжал молчать некоторое время, словно не был уверен, стоит ли говорить это или нет. Он то уводил взгляд в сторону, то вновь своими пронзительными зелёными глазами смотрел в его лиловые, то тяжело вздыхал, что-то шепча себе под нос.       — Я уберегу её от всех! — в конечно итоге твёрдым голосом заявил Бог Зла, сглотнув ком в горле. — Прости за то, что ничем не могу тебе помочь…

Существует одиночество, которое дарует нам кратковременное чувство радости, спокойствия.

      Томоэ почему-то вновь усмехнулся. Сейчас, через какие-то незначительные десять минут он окажется вновь в том моменте, когда всё и началось. Встретит Хироми, будет с ним гулять, резвиться и даже ведь не будет никаких подозрений, что его лучший друг может быть Богом. А Хироми-то будет всё помнить: будет помнить этот момент, день, когда рассказал ему, что Нанами уже влюблена в другого, момент, когда он раскрыл свою личность Бога — всё-всё до единого будет помнить. А Судзуки, будто ничего никогда и не было, станет таскать его на прогулку, даже не замечая этого грустного взгляда зелёных глаз.       — Спасибо, — охрипшим голосом прошептал парень и одобрительно улыбнулся.       Это конец…       Он обвёл взглядом всех остальных Богов. Азуми виновато как-то уводила взгляд в сторону, а Томоэ вспомнил их первую встречу. Оокунинуши был холоден, как сталь, но Томоэ видел в его глазах благодарность. Отец смотрел себе под ноги, а Томоэ будто видел, как горит его душа. Микаге, мать, не познавшая вкус материнского счастья, смотрела прямо на него взглядом, полный боли и тоски, и даже не замечала своих мокрых от слёз щёк. К сожалению, это конец…       Его конец…

Есть такое одиночество, которое способствует неправильным решениям и толкает в объятья к тому, к кому не лежит душа.

      Судзуки быстро разложил всё то, что было у него на руках. На мгновение посмотрев туда, где находились Анжелла и Дьявол, парень понял, что если сейчас же не завершит это дело, то всё пропадёт пропадом. Взяв откуда-то взявшееся стекло в ладонь, Бог сильно сжал его, отчего кровь хлынула крупными каплями на две половины одного камня. В ту же секунду тела прародителей засветились ярким светом, а Судзуки пронзила адская боль, словно тысячи раскалённых игл вонзили ему в плоть. Видимо, это один из множества расплат за то, что он запечатывает двух создателей Вселенной. Однако эта невыносимая боль не могла никоим образом остановить его волю. Надо идти дальше. Что там было? Слова! Но в этот момент Томоэ вспомнил, что не знает, какие именно слова надо было произнести, прежде чем засунуть эти окровавленные камни в мешочек. И тут в голове образовались какие-то непонятные символы, которые он тут же прошептал против своей воли. На секунду взглянув на застывшую Анжеллу, Судзуки улыбнулся, до сих пор удивляясь её способностям продумывания всё до мельчайших деталей. Потом он отправил камни на дно маленького чёрного мешочка и, сжав зубы, завязал его отрезанной прядью длинных волос Нанами. Его любимой девушки. Осталось только выбросить эту вещь в океан.       Убивающая боль начала немного отступать, и Томоэ смог себя заставить подняться на ноги и сделать пару стремительных шагов в сторону берега.       Это конец…       Да простит его Нанами.       Перед глазами всплыл её образ. Почти что реалистичный. Столь родной. И столь прекрасный.       Парень со всей силы замахнулся и только хотел выбросить мешочек, как понял, что этот образ не всплывал перед глазами, а действительно стоит прямо напротив.       Солнце уже вовсю окрасило небеса в лиловый оттенок. Как рассвет может быть настолько прекрасным, когда здесь рушатся судьбы?       Дыхание перехватило, а перед глазами потемнело. Судзуки машинально сделал несколько шагов назад, заметив эти карие глаза без золотых крапинок на непростительно близком расстоянии. Всё превратилось в серую массу, и только она имела значение. Его любимая девушка, которая была одета в его чёрную футболку и домашние шорты. Вся лохматая и бледная. Любимая и неотразимая.       Чёрт, почему она здесь? Почему всё только усложняется? Почему она смотрит таким холодным взглядом?       Томоэ опустил голову и сжал в кулак этот чёртовый мешок. На секунду обернувшись через плечо, он заметил, что Богам уже явно не хватает сил держать в куполе прародителей. Нельзя. Ему нельзя медлить. Остались какие-то незначительные минуты.       — Хироми, — твёрдым голосом прокричал Судзуки, прямо глядя в эти чёртовые карие глаза, — уведи отсюда Нанами!

Существует такое одиночество, ради избавления от которого мы готовы пожертвовать собственным же спокойствием.

      Бог Зла резко оказался между ними и, схватив за локоть застывшую девушку, начал уговаривать её отойти в сторону. А она, не отрывая своего прожигающего взгляда от его глаз, и не сопротивлялась в то время, как Томоэ не знал уже куда смотреть и сквозь какую землю провалиться, поэтому устремил взгляд им под ноги.       Хироми осторожно положил руки на её плечи и, стараясь незаметно увести свою ношу в сторону, быстренько прошмыгнул мимо Бога Благополучия.       Сердце будто хотело пробить грудную клетку. Томоэ сглотнул ком в горле и успокаивающе прикрыл глаза, которые мгновенно покраснели.       — Томоэ!       Но Нанами пришла сюда не для того, чтобы просто поглазеть на всё это. Она слегка оттолкнула от себя Бога и грозно развернулась лицом к нему. Но Томоэ не обернулся к ней, ибо знал — это ни к чему хорошему не приведет.       «Молчи, Нанами, молчи. Я тебя умоляю, молчи…» — мысленно взмолился парень, сжимая кулаки. Если она хоть чуть-чуть надавит на него, то… он сдастся.       — Хироми, делай, что я сказал! — вновь повторил Судзуки.       Держащие барьер Боги уже были порядком напряжены сложившейся ситуации, а купол медленно начал трескаться.       — Нанами, пошли, пожалуйста, — отчаянно попросил Хироми, вновь взяв девушку за локоть. Однако та резко увернулась и предупреждающе взглянула на него, ясно давая понять, что она не собирается никуда уходить до тех пор, пока не сделает то, чего хочет.       — Томоэ! — вновь повышенным тоном повторила Нанами, но, так и не добившись от него обратной реакции, продолжила: — Помнишь слова, которые были высечены на надгробном камне твоей матери? — сердце билось с бешеной скоростью, а голос начал ужасно дрожать. — Ты всё время спрашивал самого себя: «Что же это?». Что же это «такое», за что стоит бороться до конца, а? Я, кажется, поняла, что она хотела сказать, — тон голоса стал значительнее ниже, но дрожь по всему телу не прекращался.       Томоэ не знал почему, но почему-то обернулся к ней лицом и робко взглянул в эти глаза.       — Есть на свете такое, за что стоит бороться до конца… И это семья. Я твоя семья, а ты — моя… Потому что борешься за меня, — голос предательски дрогнул в очередной раз, а перед глазами всё расплылось. — Со мной всё будет в порядке.       А Томоэ продолжал сохранять мёртвую тишину. Он прекрасно видел, как она с трудом сдерживала себя, чтобы не разреветься как маленькая девочка, потерявшая своих родителей, но старался не подавать виду. Он видел, как её лицо стремительно краснеет от этих чёртовых подавляемых слёз, но как всегда ничего не мог сделать, чтобы хоть как-то уменьшить её боль. Он видел мольбу в её глазах не делать всего этого, но лишь отвернулся к ней спиной, чтобы подавить желание всё бросить к чёртовой матери.       Это конец…       — Нанами, пошли отсюда, — до этого молчавший Хироми с мольбой во взгляде вновь схватил девушку за локоть и попытался угомонить её. — Не усложняй и без того сложную ситуацию!       «Это конец…» — мысленно прошептал Судзуки и, миллиарды раз в голове попросив прощения у любимой девушки, резко замахнулся и что есть силы выбросил мешок в океан.

И, в конце-то концов, есть такое одиночество, которое мы принимаем ради того, чтобы нашим родным и близким было хорошо…

      — Я всегда буду любить тебя! — с карих глаз хлынули крупные капли слёз, а голос сорвался на некий отчаянный крик. Не сумев сдержаться, Нанами резко выбралась из стальных рук Хироми, что есть силы подбежала к своему любимому, который тут же обернулся к ней всем телом, и прыгнула к нему в объятья. — Я до последнего своего вздоха буду любить только тебя!       На доли секунды застыв на месте, Судзуки с небывалым отчаянием крепко прижал к себе возлюбленную и глубоко вдохнул её аромат лаванды.       — Я тоже… — прошептал Томоэ, как никогда раньше желая продлить этот момент хотя бы на одну секунду. Но кто он такой, чтобы исполнять его желания? — Очень, очень сильно люблю тебя!       Звук бушующих волн уже перестал производить успокаивающий эффект, превратившись лишь в какой-то вой. Сильный ветер со свистом игрался на светлых волосах, медленно окрашивающихся в первые лучи солнца. Судзуки ещё крепче прижал к себе любимую девушку, вспоминая всё пережитое, и краем глаза заметил умиротворенное лицо Анжеллы, которая смотрела на него с благодарностью и загадочно улыбалась. А после в голове появился её голос… Лиловые глаза широко распахнулись, а тело буквально онемело.       Тело Томоэ Судзуки медленно начало рассыпать на прах.

…даже если это одиночество необратимо приведёт к гибели нашей души.

      Купол распался на сотни тысяч прозрачных осколков, а тела двух прародителей бесследно исчезли.       Всё превратилось в сгусток яркого света. Всё превратилось лишь в воспоминания. Всё вернулось в тот момент, когда началась эта история.       А Нанами осталась в одиночестве.

Стояла, тяжко опустив глаза свои, себе не веря. Бывают разные бои. Бывают разные потери. Но все равно, бои — бои. Потери — все равно потери.

***

      — Томоэ! Эй! Дружище!       Парень слегка покачал головой и пару раз быстро-быстро моргнул, стараясь сфокусировать взгляд на одной точке. Но всё перед глазами расплывалось, а в ушах стойко стоял дикий шум чего-то непонятного и весьма раздражающего. Двинув одной ногой в попытках подняться с мягкой поверхности октагона, он понял, что ни с того ни с сего выйти с Хироми один на один была вообще катастрофически плохой идеей. Пусть он уже и давно занимается дзюдо и имеет чёрный пояс — это совсем не повод вызывать сильнейшего среди сильнейших по этому виду спорта на спарринг.       — Тебе меня совсем не жалко? — с трудом прохрипел Судзуки, до сих пор стараясь избавиться от звёздочек перед глазами.       — Ты сказал, чтоб я был безжалостным, — без эмоций рассмеялся Хироми и, поднявшись на ноги, подал другу руку. — Ты держался молодцом. Пошли, зал скоро закроется.       Судзуки нервно хмыкнул и, взяв напарника за руку, поднялся с места. Всё тело ломило от странной боли, а ощущение, будто его мозгам вдруг приспичило танцевать чечетку, никак не отступало. Надо скорее добраться до дома и прыгнуть в объятья своей жёсткой постели, в которой он будет всю ночь изворачиваться, слыша пьяный голос отца за стеной. Когда же жизнь хоть на чуть-чуть запестрит яркими красками?       Дорога обратно до того места, которое Томоэ называет домом (хотя это было совсем не так), заняла гораздо дольше времени, чем когда-либо ещё. Причина была неясна. Может, потому, что обычно он отвлекается от своих мыслей, а сейчас, в созданной другом тишине, дорога показалась гораздо длиннее? Каким-то странным был Хироми сегодня: замкнутый, без настроения, нахмуренный. А ведь два часа назад, когда он вызвал его на спарринг, тот был вдоль и поперек переполнен желанием надрать ему зад. Так что же произошло?       — Эй, Хироми, что такой прокисший? — усмехнулся Судзуки, стараясь хоть как-то разбавить эту напряженную тишину.       Шелест листьев успокаивал, а свежее ночное небо завораживал своей таинственностью. Но только не сейчас.       — Какое сегодня число? — уныло пролепетал Хироми, остановившись.       — Ну, — следом за ним остановился и Томоэ, — первое сентября.       Утахара рассеяно почесал голову, а после спокойно медленно развернулся налево.       — Ладно, давай пока, мне идти надо, — бесстрастно бросил он через плечо и молча ушёл.       — Эээ… пока.       Томоэ долгое время ещё удивленно смотрел ему в след, искренне не понимая, в чём причина подобного резкого перепада настроения, ведь такое за ним он впервые наблюдал, а после хмыкнул и, подумав, что у него, видимо, какие-то проблемы в «Black Soul», пошёл в сторону своего дома. Ну, или просто чокнулся, наверное.       Расстегнув замок чёрной спортивной кофты с надписью «sport» на груди и поправив такую же чёрную кепку с белой вышивкой «Траур», юноша уныло начал шарить в глубоких карманах спортивных штанов ключи от этого дома. А дом ли?       А тем временем где-то внутри образовалось еле видимое странное ощущение. Появилось какое-то непонятное чувство дежавю, будто он уже когда-то переживал этот момент.       Слегка махнув головой, Судзуки тяжело вздохнул и вставил ключ в замочную скважину. Наверное, всё это только из-за того, что каждый его день похож на предыдущий, а каждый предыдущий — на следующий. Ничего особенного. Толкнув двери плечом, парень вошёл в помещение, в котором под ногами тут же привычно заскрипел уже порядком подпорченный пол и пахло… свежестью? Что? Подождите, а где же эта отвратительная вонь алкоголя и сигарет?       Томоэ удивленно округлил глаза и, бросив на скрипучий пол свою спортивную сумку, осторожно включил свет. Сколько он себя помнил с тех пор, как мать ушла из жизни, так этот дом вдоль и поперёк был усыпан пустыми бутылками из-под алкоголя и окурками.       «Неужели старику что-то упало на голову и ему захотелось попробовать ЗОЖ?» — мысленно усмехнулся он и направился в кухню, где горел свет и откуда доносились чьи-то весёлые голоса.       — Да! И я о том!       — Нет же! Я вообще о другом говорю! Тоширо, ты меня вообще слушаешь?       — Да я понял, Микаге, понял!       Судзуки, стоя у кухонного проёма, начал серьёзно задумываться над тем, что, видимо, Хироми уж больно сильно ему втащил, раз уж ему тут ТАКОЕ мерещится. Его отец в нормальном состоянии, чистый, опрятный, трезвый, наливал на чашки откуда-то появившийся в их доме чай и весело общался с какой-то незнакомой ему женщиной! Это была милая на вид дама, похожая лет так на тридцать-тридцать пять, с коротко подстриженными светлыми волосами и большими серыми глазами.       — Ой, Томоэ, ты вернулся!       Кажется, он спалился.       Томоэ с трудом смог оторвать свой ошарашенный пристальный взгляд от отца. Его подменили?       — Эээ… — растерянно пришёл он в себя, как-то неловко почесав затылок. — Извините, если помешал.       Мужчина широко улыбнулся и положил чайник на деревянный небольшой столик рядом с чашками.       — Знакомься, это Микаге… мы сами недавно познакомились, — с добродушной улыбкой неторопливо проговорил старший Судзуки. — Микаге, я тебе рассказывал, это мой сын Томоэ.       Судзуки чувствовал, будто он дверью ошибся. Серьёзно. Как такое возможно? Его отец, Тоширо Судзуки, самый ярый поклонник алкоголя, вдруг так решил преобразить свой рацион питания, добавив к нему чай с откуда-то взявшимися сладостями. О Боги, куда катится мир?!       — Здравствуйте, — неуверенно пробурчал парень, искренне желая провалиться сквозь землю, чтобы спрятаться от этих прожигающих серых глаз незнакомки.       Напряженная тишина тянулась точно так же, как и эластичная лента для фитнеса. И до Томоэ не сразу дошло, что он здесь является третьим лишним.       — Пап, это…       — Присоединяйся к нам, — робко заговорила Микаге, всем своим видом давая понять, что кусаться не будет.       Но Томоэ знал, что если ещё на секунду дольше здесь задержится, то… то… взорвётся! Серьёзно! Ему надо было немедленно где-нибудь переварить эту информацию, а то мозги никак не хотели воспринимать тот факт, что его отец пригласил в этот дом на вид приличную женщину и ведёт с ней, так скажем, светскую беседу о всяком. Нет, конечно же, он был рад за своего старика, всё-таки Судзуки видел, как некогда потухшие тёмно-лиловые глаза, которые, казалось, больше никогда не заблестят признаками жизни, вдруг так стали сиять яркими огоньками, но всё же… спустя столько лет и так неожиданно?       Вежливо откланявшись под предлогом, что его позвали друзья погулять, и искренне пожелав им хорошего вечера, Судзуки буквально вылетел из дома с глупой улыбкой на половину лица.       — Это что было? — усмехнулся парень.       Ну, что бы там ни было, главное, чтобы это к добру было.       Томоэ достал из кармана верхней одежды телефон и заметил, как вместе с ним выпал и какой-то листочек, который он тут же с интересом поднял и прочитал содержимое:

Нанами + = ?? ОДНО ЦЕЛОЕ Томоэ

      Нанами?       — Да что за бред? — Судзуки усмехнулся и, превратив листочек в комок макулатуры, вернулся к своему телефону.

В жизни есть конец всему: счастью, слезам, страданиям. Ηo нет конца лишь одному — воспоминаниям…