one for three

джено сразу закусывает щеку с внутренней стороны, когда говорит: — я люблю тебя. говорит тихо, будто переступает через себя, но чжуин сжимается, вся делается какой-то меньше, как если бы на неё кричали. потому что «я люблю тебя» — громкое, навязчивое, обязующее и неправильное. ещё рано и не к месту, она все ждёт, когда его глаза-щелочки улыбнуться, переведут все в игру, но джено, кажется, теперь задыхается без этого «люблю», которое держал в себе так долго. и она, видимо, должна дать ему немного воздуха. а чжуин уже год убеждает себя в том, что подростковые отношения — игра и не больше. все говорят, что она забудет, пройдет, не стоит надеятся на «пока смерть не разлучит нас», но на вопрос «что же тогда?» молчат. вот она и не знает. и старается не любить, наверное, ведь зачем, если будет ещё и всё такое? не смотреть слишком долго, не дергаться от разрядов, что каждый раз возникают при случайных легких прикосновениях, отпускать руку раньше, чем сердце зайдётся в громком и навязчивом. возможно, она боится. боится остаться без ничего — с дырой вместо сердца, которую ни людьми, ни алкоголем, ни пластырем не заклеишь. но против себя не попрешь, поэтому когда джено севшим, резко ставшим ниже голосом бормочет что-то об объятиях, она прячет лицо в его ключицах. двенадцать дня, солнце слепит, справедливо причитая о прогуле — вообще-то, парень сам пошёл за ней. чжуин всего лишь стало не по себе, джено всего лишь всегда здесь, чтобы помочь, выслушать, смешить, обнимать, любить. он мог бы найти кого-то лучше. секрет полишинеля, они оба знают. чжуин во всем слишком: слишком эмоциональная, ранимая, тихая, наблюдательная, надежная, честная, скептичная. а он все равно каждый раз не уходит. в голове все воспоминания кажутся невероятно долгими: эти бесконечные вечера, проведённые лёжа на ковре, молча, но ощущая присутствие друг друга, глупые слезы, хорошие фильмы, обиды, смех — она пугается от того, что вся её жизнь состоит из джено. парень и девушка? друзья, что зашли немного дальше? незнакомцы с рождения? чжуин не хочется, но она думает об этом постоянно. о том, что может себе позволить, о том, чего хочется. джено не думает, джено переплетает пальцы, снова кусает щеку, снова шепчет — джено просто смелый. он не боится услышать тишину. он боится остаться без тепла и внимания: наглый ребёнок, был и будет. чжуин исправляется — не наглый, а обиженный, раненный, открытый. джено не просит ничего взамен, разве что, немножко внимания. клятый кактус, уход за которым состоит из полива раз в месяц, она злится на него за то, какой он правильный, хороший, родной, потому что она пытается не любить. закусывать губы, чтобы не тянуться за поцелуем, мять края кофты, чтобы не зарыть пальцы в смоляных волосах, опускать глаза, чтобы, черт возьми, не влюбляться каждый раз так сильно. будто с разгону и в воду: предсказуемая боль, а потом тишина с темнотой, будто заглушается любая значимая вещь, каждый принцип и убеждение смывается, тяжело гремит при ударе об пол. джено смотрит гречишным мёдом прямо в тот бардак, что вместо сердца, и чжуин успокаивается. он здесь. чтобы любить и тому подобное, хоть она и не может. джено уже двадцать три и называть его «оппой» все более неловко, но он просит. он ведь так редко просит. чжуин думает, что неготова для любви: очень громкой, такой жутко навязывающей и обязующей ко всему хорошему, а джено не думает, целует, обнимает. сонно бормочет о том, что этот матрас в их квартире удобнее чего угодно на свете, закусывает щеку изнутри и шепчет: — я люблю тебя. ему ведь нужно всего лишь немного внимания. и чжуин под боком.