Зачем?

— Мы говорим о тебе, Питер, — конечно, он бы никогда не позволил узнать его ближе.

***

Я не знаю, почему это делаю. Ничего не могу обьяснить нормальными словами. Мэй начала беспокоиться, когда заметила, как я смотрю на Лиз. Тетя спросила «Как она тебе?» и я ответил «Она сиреневая. Не грубая, как фиолетовый и не яркая, как розовый». Мэй тогда так удивилась, что не могла отвиснуть. Я ее понимаю. Мои родители погибли, дядю Бена убили, она осталась одна с проблемным подростком, который еще и начал сходить с ума. Прекрасная перспектива на будущее. Но мне так легче. Не нужно тщательно подбирать слово, чтобы описать человека, вкус или запах. Сказав цвет или оттенок, ты не ошибешься. А неправильно подобрав слово, люди могут обидеться на тебя, смотреть, как на сумасшедшего и начать ненавидеть. Конечно, когда я сравниваю что-то со цветом, на меня не смотрят, как на нормального. Но все же, так намного легче. Я стараюсь вообще не разговаривать с людьми. Ничего не описывать, не сравнивать, вообще не говорить. В школе мне приходиться отвечать на вопросы учителей, а потом я просто молчу. Не вижу смыла говорить что-либо. Всем все равно, мнения сейчас не важны, люди полагаются только на свои мозги. Каждый за себя. Тяжелее всего дома с Мэй. Она каждый раз пытается со мной поговорить, выяснить, почему я двигаюсь, как робот, говорю, как робот. Но каждый раз я отвечаю, что все нормально и стараюсь выдавить из себя что-то наподобие улыбки. Тетя никогда не была особо внимательной, так что пока прокатывает. Но он. Он все видит. Тони настолько наблюдателен, что заметил мои шрамы. А я никогда не снимаю свою толстовку. Он заметил, что мне одиноко. Заметил, что за своим флиртом я прячу неуверенность и злобу на мир. Что за своим молчанием я прячу желание быть кому-то нужным. Все, что я знаю о нем — это то, что ему 38, он переехал из Нью-Йорка, он носит белые и черные рубашки, всегда закатывает их до локтя, не может жить без алкоголя и сексуально оттягивает галстук, когда я потягиваюсь на его небольшом диване в кабинете и толстовка оголяет полоску кожи внизу моего живота. Я понимаю, что это неправильно — соблазнять своего 38-летнего психолога. Но мне 17 и я давно понял, что девушки меня не особо интересуют. И не из-за внешности, нет. С ними сложно морально. Сегодня вы ходили в кино, ели мороженое и целовались, а завтра ты обнаруживаешь, что тебя занесли в черный список и знать не хотят. И ты абсолютно не ебешь, что вообще произошло. Старк знает о моей гомосексуальности. Говорит, что это нормально и я вправе любить кого-либо, кто не причиняет мне вред. Но я промолчал о том, какое порно я смотрю…

***

— Вы все обо мне уже знаете. Любимый фильм, музыка, ориентация, друзья, увлечения. А я ничего о вас не знаю. Вы не находите это не честным? — Я не реален, Питер. — Что?.. — о чем он говорит вообще? — Твое сознание выдумало меня, чтобы обрести хоть одного человека, который будет тебя понимать. Который попытается помочь тебе, не смотря на твое сопротивление. В оболочке идеального для тебя тела. Тела, которые требует твой организм и разум. Ты же не думал, что кто-то когда-либо поймет тебя? Ты же не думал, что ты кому-то нужен? Тебе все-таки нужно было тогда провести лезвием по запястьям чуть сильнее, — мужчина встал со своего кресла и подошел к столу, на котором стояла бутылка с янтарной жидкостью, — В следующий раз закрой дверь в ванную. Пока ее буду выламывать — ты уснешь, — Тони произнес это все очень тихо, с противным, но притягивающим оскалом, улыбаясь глазами. — Ты обуза, Питер. Зачем тогда ты живешь? Только мозолишь всем глаза свои серым лицом, — нарочито грустно сказал Старк и оперелся на стол, держа в рука стакан с виски, снова заполненный. — Ты же заметил, что твой друг Нэд больше не звонить тебе. Что Мэй больше времени начала проводить на работе. Даже этот Флэш больше не задирает тебя. Сумасшедшего Питера больше не замечают. Его больше нет. Тогда зачем это все, Питер?       Зачем?