Драбблы с Чонгуком.

H a n a h a k i «Ты когда-нибудь любил?» Смотришь на надпись, написанную на асфальте баллончиком краски, и харкаешь на нее кровью с лепестками пиона. Пионы. Его любимые блядские пионы. Блевать от них тянет. Живот режет изнутри до белых пятен перед глазами, падаешь на колени, выставляя руки вперёд. Заходишься в страшном приступе кашля, бутоны дышать мешают. Суешь в рот два пальца и блюешь кровью с цветами. Надрывно дышишь, опять чуть не задохнулась. Это не пугает уже совсем. — Блять, — тянешь хрипло, вытирая рот рукавом бежевого свитера. Мама привыкла замачивать твою одежду в холодной воде, каждый раз приходишь в таком виде. — Как же я, сука, тебя ненавижу. Всем телом ощущаешь, что Чонгук сейчас трахает очередную девушку в каком-нибудь дорогущем отеле. У вас квартира стоит меньше, чем одна ночь в таких местах. Ты не выбирала свою судьбу, не выбирала, кого любить. Однако жизнь сама распорядилась за тебя. Некогда хороший друг, добрый соседский мальчишка, стал твоим персональным проклятьем. Ты и Чонгук познакомились в детстве. Лучшими друзьями не были, но всё-таки. Он всегда хорошо относился к тебе. Был добр и внимателен. Все закончилось в средней школе. Чонгук стал капитаном баскетбольной команды, а ты осталась серой мышкой. Чонгук стал красивым, а ты отрастила волосы. Чонгук стал самым желанным и красивым парнем в школе, а ты так и осталась другом из детства. Дружба прекратилась так же быстро, как и началась. Пути разошлись. До чего же тупо и банально. Тебе даже самой смешно. Словно кто-то написал глупый фанфик по вам, где именно тебе выпала нелёгкая доля. Суешь руки под свитер и касаешься ребер, нащупываешь бутоны и давишь на них, стараясь облегчить боль. Не помогает. Уже не помогает. Всхлипываешь громко. Не хочешь умирать вот так глупо из-за тупой любви. Слезы душат похлеще стеблей, они охлаждают и щиплют кожу. На операцию денег нет, остаётся только подыхать. Подносишь руки к лицу и поджимаешь губы, смотря на разодранные руки, испачканные в крови и пыли с асфальта. Щиплет. Поднимаешься на ноги и медленно двигаешься с места. Все тело ноет и отдает острой болью, прикрываешь глаза на несколько секунд и видишь его лицо, усмехающееся над твоим признанием. Чонгук посмеялся, спросил, шутишь ли ты, на что получил отрицательный ответ. «Найди кого-нибудь другого». Усмехаешься. Найти другого? Скажи это сердцу, гребаный мудак! Злишься на этот хренов мир, на хренову болезнь, что тело и душу разрывает на маленькие кусочки. Кусаешь губы и всхлипываешь от нового приступа, хватаешься руками за перила на мосту и сгибаешься пополам. Чувствуешь, что осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Ты ушла из дома: там умирать не хотелось. Не хотелось, чтобы мама нашла свою дочь мертвой в собственной комнате в луже крови и пионов. Вообще-то ты тоже любила пионы когда-то. Ровно до тех пор, пока они не начали цвести в тебе. Красиво, не поспоришь, а ещё больно до сорванного голоса. Забавно. Один раз ты действительно сорвала голос, пока кричала в подушку от боли, а утром в школе кто-то пошутил о том, что у тебя была бурная ночка, и ты отменно натрахалась тогда. Чонгук тоже усмехнулся, окинул тебя взглядом и посоветовал не стонать так громко, иначе на уроках тебя никто не услышит. Набираешь его, гудки громкие, морщишься от них, не любишь их. Они ждать заставляют, а ты ждать не любишь. — Да? Кто это? — у Чона голос тихий, хриплый и уставший. Видимо, секс был хороший. Это подтверждается женским голосом на заднем фоне. Кажется, она сказала, что идёт в душ и ждёт, когда парень присоединится. Хватаешься за сердце и усмехаешься. Какая ирония. — Это Т/И, — у тебя тоже голос хриплый. Стебли расцарапали стенки горла, говорить немного трудно, но все ещё возможно. — Кто? — вытираешь слезы рукавом, улыбаешься нервно. Тебе страшно умирать вот так, когда причина смерти даже имени твоего не помнит. — А. А-а-а, — лениво тянет Чонгук и усмехается по ту сторону трубки. — Чего тебе? — Звоню попрощаться, — глотаешь слезы, изо всех сил скрываешь заплаканный голос. Смерть — это страшно. У тебя руки дрожат, тело слабеет. Оседаешь на асфальт и опираешься спиной на перила. Неудобно и больно. — Что за хуйню ты несёшь? — Чонгук хмурится и шумно выдыхает. — Какое, блять, попрощаться? Я тебе мать родная, что ли? — Не будь таким грубым с человеком, который любит тебя по-настоящему, Чонгук, — в ответ слышишь смех и какую-то возню, а за ней звук льющейся воды. Понимаешь, что не сможешь попрощаться с парнем нормально. Он не хочет этого, слушать не будет, да и не надо. — Прости, кроха, мне пора. Серьезно, хватит ныть. На мне свет клином не сошёлся. Найди себе другого парня, который будет любить тебя. Распустила сопли, блять. Разлюбить не так уж и сложно. Т/И, я ведь тебе надежды не давал никакой. Все, пока. Поболтаем в другой раз о твоей неразделённой любви. Он прав. Надежды не давал. Надежды не было, а был просто Чонгук, который ещё два года назад каждое утро ходил с тобой в школу, который целовал место, когда ты ударялась чем-нибудь: рукой, коленом, локтем, плечом, делал это смущённо, но с улыбкой. Чонгук пел тебе колыбельные на ночь по телефону, а иногда читал сказки. Он всегда приносил пирожные, когда ты болела. А на шестнадцатый день рождения подарил кулон в виде ключика. Сказал, что это ключ от его сердца. Пошутил. Да, надежды не было. Была дружба, а ты, как последняя дура, влюбилась. Перепутала любовь с заботой. Когда пути разошлись, то стало невыносимо тоскливо. Только это нормально. Люди расходятся, перестают общение, видятся раз в пять лет. Это нормально. Вскрикиваешь от боли в сердце, его плотно окольцовывают стебли заново. Сжимают сильно, перетягивая. Кричишь не в силах справиться с болью. Валишься на бок, утыкаясь лбом в асфальт. Больно. Больно. Больно. Зажимаешь рот рукой, лицо наливается кровью, не даёшь себе прокашляться, иначе опять оттянешь неизбежное. Под руками, на губах липкая кровь. Кричишь протяжно, привлекая внимание прохожих. Кто-то вызвал скорую. Последний крик, и боль уходит. Отступает, поднимая руки. Делает маленькие шаги и скрывается в темноте. Твои кисти безвольно соскальзывают с застывшего лица. Сердце больше не бьётся, боли больше нет. Дышать уже не надо. Глаза смотрят на небо, ты была рада, что последнее, что ты увидела — ночное небо с парой звёзд. Твое лицо окрашивается в сине-красный от приближающихся сирен, которые уже не услышишь. Люди охают, шепчутся, отступают назад, когда твое тело накрывают белой тканью. *** Чонгук смотрит на твою могилу и смаргивает слезы, выходит бесполезно, потому что они снова скапливаются в уголках карих глаз. — Тупое у тебя прощание, Т/И, — хрипит парень, шмыгая носом. — Тупое, — повторяет, будто ты сейчас ответишь. У него в руках белые пионы, потому что это были твои любимые цветы. В пальцах вертит кулон, похожий на твой, только там замок. Ты должна была открыть его когда-нибудь с помощью своего кулона, уже не откроешь и не узнаешь, что внутри. Чонгук смотрит на небо и улыбается. Он верит, что ты на него смотришь. — Прости. Чон боялся влюбиться в ответ. У него сестра умерла два года назад от ханахаки в двадцать один, практически на его руках. Он видел, что это такое. Сам не хотел ее судьбы, поэтому отнекивался от всех, делал все, лишь бы в него не влюбились, лишь бы сам не полюбил. Чон себе на лбу обязательно выбьет «долбаеб». Чуть позже. Чонгук слегка откашливается, прикрывая губы ладонью, а после вытирает пальцы от лепестков салфеткой. Ему дышать трудно, пионы мешают.