Следующая станция...

      Впервые Юнги встречает этого парня знойным вечером четверга, когда измученный после тяжелого рабочего дня, буквально впихивает себя в битком набитый вагон метро. Хотя, если посудить здраво, «видит» – не совсем то слово, которым можно описать сложившуюся ситуацию. Более подходящим будет сказать, что его буквально впечатали нетерпеливым людским потоком в чужое крепкое тело, без возможности отодвинуться хотя бы на сантиметр. И, наверное, он, привыкший к постоянной давке будних вечеров в общественном транспорте, не обратил бы на это никакого внимания, если бы вынужденно обездвиженный, не уткнулся носом в чужую шею, от которой исходил едва заметный, наверняка, почти выветрившийся за долгий день, древесный аромат, что вскружил голову и заставил, отбросив все остатки здравого смысла на сопротивление, вдыхать этот запах с чужой горячей кожи.       Второй раз он видит его спустя четыре дня, когда утром вторника, проспавший, запыхавшийся и от чего-то уже заранее заебавшийся, влетает в вагон метро и неожиданно врезается в возникшую, будто из ниоткуда, чужую, обтянутую тканью белой рубашки спину. И прежде, чем незамысловатое, механическое «Простите» слетает с его губ, он вновь чувствует дымные древесные нотки (на этот раз чуть более отчетливые), что обволакивают собой и снова заставляют потерять толику здравого мышления, которое с трудом проснулось утром вместе с ним самим.       – Все в порядке? – слышит он над головой и с запозданием понимает, что возникшая перед ним преграда повернулась и теперь вместо спины перед носом маячит все та же белая рубашка, обтянувшая явно крепкую мужскую грудь. – Не ушиблись?       – Простите, – бурчит он под нос и, опустив взгляд под ноги, принимается протискиваться вперед, всеми силами стараясь не оглянуться в попытке увидеть чужое лицо.       Третья встреча происходит тем же вечером. И это, если быть откровенным, уже похоже на какую-то злую насмешку судьбы, потому что Юнги вновь вжат в восхитительно пахнущее тело, и не может сделать с этим ровным счетом ничего. И он, черт побери, просто не понимает, за что ему все это? Он не понимает, как докатился до того что оправдывая себя вечерней давкой в переполненном вагоне, сам пытается еще ближе прижаться к источнику аромата, чтобы пропитаться запахом полностью. Он молится всем известным богам, чтобы его действия продолжали оставаться для незнакомца, чье лицо он так до сих пор и не попытался разглядеть, не замеченными.       – Извините, – над головой раздался уже знакомый глубокий голос, и мир Юнги пошатнулся от охватившего его страха на долю секунды, потому что вряд ли хоть кому-то хотелось бы получить в нос за публичное обнюхивание... это даже звучит, сука, дико. – Мне нужно выходить.       И вот тут, не в силах сдержать удивление, Юнги поднимает вверх озадаченный взгляд и, кажется, пошатнувшийся недавно, мир рушится с немыслимой скоростью, потому что он натыкается на взгляд больших глаз, в которых плещется на самом дне расширенного зрачка, не коснувшаяся губ хитрая усмешка.       Незнакомец обхватывает своими, кажущимся Мину поистине огромными, ладонями его тонкую талию и с трудом меняет их местами, одарив напоследок задумчивым прищуром. И Юнги вдруг кажется, что чужие ладони задержались на его талии дольше положенного, от чего по телу прошлась волна взволнованных мурашек, которые исчезли впрочем, так же внезапно, как и сам виновник их возникновения.