The constellation

            2 июня 1998       Гермиона умирает.       Ей кажется, что в её теле не осталось ни одной не поломанной кости, каждое сухожилие разорвано, потому что она не может пошевелить даже кончиком пальца. С другой стороны, скорее всего, это паралич, наступающий перед скорейшей смертью. Но разве тогда боли не становится меньше?       Она может только лежать на холодной плитке нежно-голубого цвета ванной комнаты, слышать лишь тонкую струйку воды, льющейся из душа, и мечтать о передышке в этой волне безумия.       Кожа пылает адским огнем, с нее как будто сдирают кусочек за кусочком, она буквально не может ничего с собой сделать, ей плохо, ей ужасно больно, истошные крики рвутся из глотки, шея прогибается, она бьется головой о пол, но никто не может ей помочь.       В нее всадили тысячи ножей и прокручивают их внутри тела, цепляя все органы, разрезая их и вытаскивая по частям. Глаза бешено вращаются в глазницах, пытаясь зацепиться хоть за какие-нибудь детали, сосредоточиться на чем-то кроме страданий. Странно осознавать, что она вполне возможно так и сдохнет в гребанной ванне без одежды, с перекошенными чертами лица и взглядом сумасшедшего человека. Гермиона проклинает себя за легкомыслие, Заглушки, которую она ставила каждый раз, заходя в санузел, но она больше никогда в жизни так не сделает, конечно же, если выживет сегодня.       Когда пройдет еще время, ее друзья может поймут, что пропадать в душе столько времени, будучи в здравом уме, невозможно. Ей хочется верить, что они сделают правильные выводы исходя из её состояния и найдут верные средства, чтобы привести ее в порядок после нескольких Круциатусов.       Прошло больше месяца с их применения, и это минимум странно, что до сих пор она не вспомнила об этом. Теперь у нее появилась еще одна работа, которую придется изучать днем и ночью с помощью учебников, при чем Гермиона уверена, что такие книжки явно находятся в Запретной секции, до которой нужно в первую очередь добраться.       Последний приступ боли оканчивается для неё медленно тянущимся огнем во всем теле, она сгорает по сути сотню раз, темнота постепенно обволакивает ее сознание, и она опять плачет, но теперь от облегчения и осознания того, что скоро провалится в сон, оставляя позади этот кошмар.       Тогда в её голове всплывает мысль, такая ясная и понятная всем живым, что она не хочет умирать.       3 июня       — Гермиона, что вы чувствуете в данный момент? — молодая женщина лет тридцати сидит на светлом кожаном диване в расслабленной позе, которая видимо должна привить доверие у пациентов, держа в тоненьких пальчиках блокнотик и ручку для пометок.       Грейнджер хочется засунуть ее вежливый тон глубоко в задницу, чтобы она на своей шкуре поняла ее эмоции в данный момент. А еще она желает накричать на Гарри Поттера и побить его, за то, что тот буквально привел ее за руку в этот кабинет и впихнул без всяких разговоров. Она не хочет чувствовать свою ненужность дорогим людям, слабость, растекающуюся по венам, и тошноту с головной болью, сопровождающую ее с самого утра.       В глубине души ей кажется, что было бы неплохо выплеснуть все эти эмоции хоть куда-нибудь, а по факту у нее хватает сил лишь на то, чтобы сидеть на чертовом диване, ощущая немощность и выжигать дырку на кофейном столике, разделяющего её от психолога.       — Ваш друг сказал, что вчера у вас случился приступ. Вас нашли в бессознательном состоянии спустя… несколько часов. О чем вы думали в тот момент, когда очнулись и заметили себя, всё еще лежащей на полу? Пустоту.       Лучше бы она опять пережила Круцио, чем проснуться на том же самом месте, не обнаруженной и забытой друзьями.       Невозможность помочь себе жалила сильнее Непростительного, а тупая боль сопровождала ее каждое мгновение, когда она просто ждала провала в небытие.       — Может Вы хотите поговорить о том, что будете делать дальше? — спокойный тон доктора раздражал.       Заткнись.       —…как будете жить без поддержки родителей? — невинное моргание, впивающееся в душу. Что она пыталась там найти? Израненную, окровавленную оболочку?       Заткнись.       —…или вашей неспособностью нормально спать по ночам? — она медленно изучала эмоции Гермионы, отразившиеся на её лице       Заткнись.       —…сколько ваших друзей погибло в этой войне?       Заткнись!       — Что Вы чувствуете, Гермиона? — испытующий взгляд скользких глаз и Грейнджер словно по велению вскакивает со своего места и выходит из кабинета, хлопая дверью, оставляя женщину делать записи в блокноте.       16 июня       Самокопание привело Гермиону в единственное место, где она могла забыться и сосредоточиться на чем-то кроме своих… проблем.       Она решила, что если продолжит дальше лежать на кровати и пялиться в пустоту, то рано или поздно её все-таки заберут доктора св. Мунго. Посещение психолога также не входило в ближайшие планы девушки, поэтому чтиво на вечер всегда было одно. Ей пришлось запастись немалыми сила, чтобы дойти до библиотеки в Министерстве Магии (а до этого получить разрешение на взятие оттуда пару «легких» книжек) и начать свое путешествие по медицинским терминам и решениям трудностей, связанных с её состоянием.       Теперь гриффиндорка всё свободное время посвящала изучению последствий от Темных Проклятий, заперевшись в комнате, изредка посещая совместные приемы пищи с семьей Уизли, что сильно нервировало её друзей.       — Гермиона? — послышалось из-за закрытой двери, в которую постучали.       — Открыто, Джинни, — подняв голову от свитков, пробормотала девушка, садясь на кровати. После той атаки, она боится ставить заглушки и оставляет вход открытым.       Рыжая подруга медленно показывается в проеме и изучает обстановку в комнате, будто тут расставлены бомбы замедленного действия.       — Ты не выходила вчера и сегодня. Мы подумали… — она запинается, — тебе что-то нужно?       Прищурившись в неверии, Грейнджер перевела взгляд с Джинни на вид за окном. Солнце зашло за небольшие тучки, поэтому всё было серым, начинался мелкий дождь, и капли размеренно стучали по стеклу, создавая атмосферу одиночества и грусти. Ей бы хотелось сейчас лечь на бок с закрытыми глазами, вдохнуть свежего воздуха, пропитанным туманом, и не думать о том, сколько всего предстоит еще прочитать и проанализировать из книг. Раньше она была готова днями и ночами зубрить любимые граниты науки, но сейчас её тошнит от всего, и это чувство добавляет непонимания и расстройств в её и так странное поведение.       — Я бы не отказалась от десерта миссис Уизли. Что она приготовила?       Джинни скорее всего потеряла дар речи, потому что ответила через несколько секунд:       — П-панакоту. Ты же любишь её, да?       — Ага.       Позже Гермиона не могла остановиться есть лакомство, задавая себе вопрос, почему раньше она так мало его употребляла в пищу.       17 июня       — Ты меня избегаешь?       Смех хочет вырваться из её груди, когда она слышит обиду в голосе Рона. Гермиона поворачивается от холодильника, закрывая его, и, раскрыв свои большие карие глаза, смотрит на парня, сидящего за обеденным столом.       — Что произошло? — он хмурится. — Почему мы больше не спим вместе?       Потому что если она и засыпает, то на пару часов, а с его храпом и это будет невозможно.       — Пойми, Рональд, мне нужно…       — Какого черта ты зовешь меня «Рональд»?       У нее отваливается челюсть.       — Не смей так говорить со мной, — её ровный тон только сильнее разжигает ярость парня.       — А разве мне позволено хоть что-то говорить? Ты сидишь в комнате неделями. Я даже не могу подойти к тебе, потому что ты разворачиваешься и убегаешь! Ты не похожа на саму себя, Миона! — он хлопает по столу рукой, и она подпрыгивает от удара.       — Ты не можешь на меня злиться, — решив, что с нее хватит, она направляется к лестнице, но Рон вскакивает и хватает ее за локоть.       Она вскрикивает из-за силы, с которой он держит её.       — Ты больше туда не пойдешь.       — Запретишь мне? — она щурится.       — Мама находится в более худшем положении, чем ты. Но она находит в каждом дне борьбу, которая закаляет её. Ты напридумывала себе проблем. Думаешь, я не понимаю? Мы все скорбим и переживаем, но ты ведешь себя как последняя… — он замолкает, поджимая губы.       Ей просто не верится, что это говорит Рон. Её Рон, который, она думала, как никто другой поддержит её и успокоит напряжение, витавшее в воздухе. Слезы наворачиваются на глаза от обиды, и она понимает, что слишком сильно реагирует на всё, что ей говорят и как на неё смотрят.       — Скорбь есть скорбь. А боль от утраты родных — одна, — её нижняя губа подрагивает, — Я прекрасно понимаю миссис Уизли, и не хочу занизить её страдания, но я тоже имею право на муки, сопровождающие меня всю войну!       — Как ты можешь приравнивать себя к ней? Ты эгоистка, Гермиона! — он трясет ее руку, — Как тебе только хватает наглости себя так вести! Сколько еще тебе времени нужно? А может хочешь, чтобы мы тебя жалели? — последнее слово врезается в нее кинжалом. Если Рон хотел её добить — у него получилось.       Она со всей оставшейся силой вырывает руку из хватки парня, и как можно быстрее бежит в комнату, закрывая дверь на замок, и безмолвно сползая по ней, трясясь от переизбытка чувств. Если сегодня случится приступ — она не удивится. За пару недель это первый раз, когда она так напряглась и столько выплеснула энергии. С одной стороны это её подкосило, а с другой она ощутила, как часть камня, лежащего где-то под ребрами, ушла, и стало немного легче дышать.       Проанализировать это изменение у неё не получилось, солнце, что с утра светило так ярко, зашло за облака, комната погрузилась во мрак, как и внутреннее состояние девушки, и на удивление Гермиона заснула прямо на полу.       25 июня       Пэнси выглядит грязно. Короткие черные волосы покрыты пылью и, Гермиона не хочет задумываться, чем-то ещё. Лицо, когда-то выражавшее лишь презрение и отвращение, теперь в страхе замирает при каждом звуке, её глаза нервно бегают из стороны в сторону. Она напоминает запуганного зверька, и это страшно, потому что Грейнджер никогда бы не подумала, что Паркинсон можно сломить, но, смотря на эту девушку, она не видит в ней ту бесчувственную слизеринку, которой та была в школе.       — Она раскрыла нам информацию о побеге сестер Гринграсс из дома; они теперь не на стороне Пожирателей. Их предположительное местонахождение сейчас находится под наблюдением авроров, скоро мы найдем девушек. Нам лишь нужно понять, сможем ли мы с помощью имени Астория Гринграсс разбудить какие-то чувства Малфоя, — хмуро добавляет Гарри, стоящий рядом с Гермионой.       Они пришли в подвалы Министерства, чтобы лично увидеть, как Паркинсон дает показания. Теперь они стоят напротив её камеры, под пронизывающим взглядом девушки. По спине Гермионы проходит табун мурашек.       — Почему за ней не ухаживают? — хоть она и спрашивает шепотом, в глухой тишине коридора, ее голос слышен довольно отчётливо.       — Я не животное, чтобы за мной нужно было ухаживать! — огрызается Пэнси. Её голос звучит приглушенно и хрипло. Кажется, что она очень мало пьет (хотя может её морят голодом и жаждой).       — Выглядишь именно так, — протягивает Гарри.       — Да пошел ты! И убери свою жалость, Грейнджер! Чтоб ты сдохла! Надо бы тебе засунуть поглубже в глотку палочку и прокричать что есть силы проклятие! Грязнокровная мерзкая…       Звук удара ноги в её живот оглушает их, Грейнджер дергается в защитном жесте и отворачивается от корчащейся Паркинсон. Авроры не церемонятся с Пожирателями.       — Её нужно помыть, — шепчет она, и Гарри отдает приказы.       27 июня       — И снова здравствуй.       Люпин заходит в комнату для допросов, куда уже посадили Малфоя, смотрящего стеклянными глазами на обстановку.       — Думал, что вы сдались.       — Драко, ты должен понимать, что мы будем делать всё, что в наших силах. Мать мы твою найти не можем, — он делает паузу, а Малфой ухмыляется одним уголком рта, — пока. Но… — Ремус садиться напротив него, облокачиваясь руками на стол, придвигаясь ближе, — что насчет твоих друзей, которые явно разговорчивее тебя?       — Паркинсон мало чего знает.       — В этом ты прав.       Они сверлят друг друга взглядами, и Люпин наконец произносит:       — А вот Астория, я понимаю, участвовала в достаточном количестве переговоров и операциях.       Гермиона задыхается от вида того, как Драко сжимает челюсти в момент, когда слышит её имя, и сглатывает. Вот оно.       Его глаза не расширяются, но если раньше он убийственно-спокойно смотрел на мужчину, то сейчас в них полыхал огонь.       Гарри, Рон, Тонкс, Кингсли, стоящие рядом с ней, за зеркалом Гизелла, тоже стали дышать как будто тише, боясь спугнуть ответную реакцию Малфоя. Конечно же, они надеялись, что у них всё получится, но это был такой маленький процент вероятности…       — Мы вполне может предьявить ей обвинения по нескольким противозаконным ситуациям. Правда…       — Несколько минут.       — Что?       — Дайте время поговорить с ней.       Гермиона оборачивается на Кингсли, в глазах которого тоже читается: «Мы так близко к разгадке». После того, как Люпин выходит из комнаты и приказывает привести младшую Гринграсс, Драко продолжает молча и неподвижно сидеть на месте. О чем он думает? Как теперь ему удастся укрыться от предложения? Что предпримет?       — Она плохо выглядит, — тихо говорит Нимфадора, и это явное преуменьшение.       Девушка неимоверно тощая, её трясет, глаза устало оценивают помещение, в которое её буквально несут два волшебника. Ее каштановые волосы заплетены в косу, что разрешает сильнее рассмотреть впалые щеки, сухие губы и царапины, оставленные на лице. Она бледная, уставшая, Грейнджер кажется, что смерть буквально стоит за её спиной.       Её аккуратно сажают на стул, на котором она расплывается от бессилия. И только теперь Гермиона переносит свое внимание на Драко. Ей тяжело описать, какие эмоции отражаются на его лице, но это точно что-то связанное с ужасом и… виновностью? Ей хочется узнать, что именно связывает этих двоих, раз Малфой так реагирует на казалось бы неприметную и тихую Гринграсс, тень сестры Дафны.       Их лица подобны каменным маскам, ничего не выражают, только когда за аврорами закрывается дверь, и они остаются вдоем, у нее начинают скатываться по щекам слезы.       — Соберись, — рявкает он. Это мало похоже на дружеское приветствие.       Она последний раз всхлипывает и неотрывно смотрит на него.       — Ты должна сказать всё вслух, у меня нет…       — Я понимаю, — она судорожно втягивает воздух через рот.       Люпин шепчет:       — Что?       Гермионе тоже непонятно начало их разговора и она хочет нормально спросить у других, что это значит, но Астория начинает говорить.       — Это был Тео… он пришел, и я не успела… Дафны не было, и по количеству стуков в дверь я думала, что это она. Видимо, он следил за нами. Он вошел и… это… он сказал, что я предательница. Что… что наши родители… они… хотят моей смерти и…       Словно тысячи льдинок, его взгляд впился в ее руки, которые она не могла успокоить.       — Он мен-ня… — Астория опять начинает плакать, и ее слова становится трудно разобрать, хоть и всё становится на свои места.       «О Мерлин», — думает Гермиона.       Она оборачивается на стоящую сзади Тонкс, выражение лица которой постепенно меняется от осознания того, что пережила Астория. Женщина пролистывает документы Гринграсс, лежащие у нее в руках, и задерживает свой взгляд на пометке «беременна».       Всё хуже, всё приобретает намного кошмарнее последствия, которые Гермиона могла предположить.       Но Драко лишь поджимает губы.       — Дальше, — требует он.       И через несколько мгновений она продолжает:       — У меня были ранения… серьезные… меня нашла семья какой-то девочки, которая была в Хогвартсе. Они помогли мне.       — Неужели не было понятно, что тебя блять сдадут?! — терпение его лопается, и он кричит.       — Я в курсе! В курсе, Драко! Но она была там! Я не могла ее оставить!       — Это чертов труп, Астория!       — Нет, нет… — она снова плачет и нервно качает головой из стороны в сторону — я не могла, не могла, не могла…       У нее, наверное, начинается припадок, потому что в комнату вбегает аврор с медсестрой, которая проводит манипуляции с палочкой над её трясущимся телом. Девушка обмякает на стуле и ее подхватывает первый мужчина, вынося в коридор.       Ноздри Малфоя раздуваются, он морщится, закрывает глаза, потом открывает их и резко поворачивает голову в сторону зеркала, смотря на Грейнджер. По крайней мере ей так кажется, потому что он не может ее видеть. Он злой, и ей страшно. Неимоверно жестокое выражение застывает на его лице, если бы у него была в руке палочка, Малфой уже бы запустил сотню проклятий в них. Мысли крутятся в ее голове, из-за чего та начинает немного кружится.       — Сработало? — спрашивает Рон.       — Сейчас узнаем, — отвечает Ремус и направляется обратно в комнату для допросов.