Vivat, Veronica!

Она рисует на его груди послание помадой: «не её». Альфред вздрагивает от прикосновений. Он смотрит на неё и отмечает: ей бы подошли светлые волосы; почти идеальна, если бы не эти каштановые локоны… Которые перебирает пальцами, заплетая в мелкие косички, пока она размазывает надпись в грязные кляксы, пока не впивается в его губы жадным поцелуем. И Альфред сдаётся; да так, что резко хватает её за руки, вынуждая подчиниться. Клэр слушается, расслабляется и позволяет ему вести. Эшфорд сверху, весь перемазанный в чужой помаде, продолжает изучать её рот, пригвождая её к кровати; на мятых простынях неудобно, но им вместе – удобно. Он отрывается и смотрит на неё: долго, пристально, словно изучает, запоминает. Красивое тело, красивое лицо, голубые глаза… Не идеал – ей далеко до Алексии. Но ему нравится слушать её дыхание, нравится видеть этот азарт и блеск… и ощущать мурашки, снующие под кожей. И Альфред стискивает зубы, когда начинает вести в их маленькой игре. Он молча приказывает: смотри на меня, смотри, блядь, на меня! Редфилд принимает правила. И смотрит. В отражении её глаз Эшфорд видит… себя. Не Алексию. Наконец-то, блядь, себя! И трахает её, трахает, трахает… Карусель безумия. Вообще-то, у него было много женщин: старше и младше его. И во всех он всё равно видел Алексию. Сейчас грани стёрты. Она стонет под ним, подмахивает, но продолжает смотреть; Клэр хочет кричать во всё горло, она пальцы на ногах поджимает, когда Альфред кончает в неё. Ничего страшного; пробирочные все стерильные. Альфред наклоняется, языком пробуя её губы на вкус; она смеётся и плачет одновременно; какие же они убогие, какие же сильные одновременно. Но Эшфорду будет мало; особенно сейчас, когда он представляет Клэр с пшеничными волосами. Он больше не принадлежит Алексии. Он принадлежит другой. Не идеальной. И они снова утопают в бездне своих чувств.