Vivat, Veronica!

Её тело – холст; косметичка – кладезь красок и кистей. Альфред останавливает привычные им игры, переключаясь на искусство. Она лежит на спине, на крышке рояля, пока он думает, какой цвет использовать: выбор падает на кроваво-красный. Выкручивает помаду и начинает водить ею, оставляя надписи; она дрожит, когда Эшфорд пишет слова, относящиеся - скорее всего - к ним двоим: «сестра», «спасение», «воздух», «убийца», «не-королева»… И слишком частое: «моя». Эшфорд ниже спускается, совершенно не слушая её стоны; Клэр приподнимается на локтях, наблюдает, как Альфред улыбается: ему хочется накрасить её губы - половые, - и он берёт другую кисть: алая сменяется фуксией с блёстками. Он с особым трепетом и жадностью принимается за работу. Клэр мысленно его проклинает, когда Альфред касается её кожи; и стонет, пытаясь понять, что на этот раз он пишет на ней. Эшфорд просто рисует картину: мажет ярким вокруг, задевает горошинку клитора, вводит предмет косметики внутрь: каждый участок должен быть равномерно покрашен в единый цвет. А потом он отбрасывает помаду, принимаясь размазывать живопись языком, стирая некогда прекрасное зрелище. Редфилд не может сдерживаться: она стонет и бьёт ладонью по клавишам: собственный голос перебивает музыкальная какофония. Эшфорду нравится; он носом дразнит клитор, языком изучает её складки, а когда поднимает голову, то Клэр видит его перепачканное лицо: всё в помаде и её соках. Останавливается, чтобы залезть к ней и рисовать на её груди и лице малиновые дорожки; Клэр обнимает его, притягивая к себе для поцелуя; Альфред недовольно шипит, подхватывая её и перекатываясь вместе с ней почти к самому краю. Его руки держат её над клавишами; он не позволяет ей упасть. Они должны сыграть свою любимую песню. Которая всегда сводит с ума.