Vivat, Veronica!

Видимо, всё это – личное испытание, наказание за грехи прошлого, но он не извлекает урока: она сверху, на ней – маска лица того человека, которого он ненавидит; она – сама этот человек, держащий его невидимыми цепями, заставляющая задыхаться: от злости, от желания. Цунами противоречий накрывает с головой: вода точит камень – она точит из него душу, выстругивает идеальную марионетку. И ей нравится читать в его глазах неподдельный страх. Она вжимает его в себе, наклоняется, целует ядовито в губы, и Стив продолжает смотреть на её лицо, сравнивая, вспоминая: не жертва и не палач – он никто, и ищет во враге спасение. Бернсайд лежит неподвижно, ему дышать не хочется, но он позволяет ей вести в этой безумной игре, наблюдает, подчиняется, а в голове молоточком отбивается ненавистное: «он забрал её у тебя». Хочется возразить, воскликнуть, а после – закинуть петлю на её шею, но лучше – привести исполнение голыми руками, но он сдерживает себя от страшного: не безумец – так кто же?.. Алексия стискивает его бёдра коленями, гладит себя везде, дразня, соблазняя; больше играючи, она хочет вытряхнуть из него образ девчонки, которая впилась клещом в его сознание, и пьёт жадно-жадно, досуха, а Стив избавиться от заразы не может; и он мстит, прямо здесь и сейчас, но знает – это ничего не изменит. Та, которая носит лицо его врага, ни в чём не виновата. Она, словно читая его, как открытую книгу, смеётся, подмахивая бёдрами. Его пальцы щипают её ягодицы, он до боли сжимает зубы, пока в глазах - её и его - полыхают огоньки ненависти. Бернсайд хочет раздавить Алексию, уничтожить, показать её истинное место; и всего лишь из-за того, что она – противоположность, всего лишь близнец человека, которого он ненавидит. Алексия проводит ладонью по его щеке: глупый мальчишка. Чужое лицо оказывается слишком близко. - Ты слаб, - пророчит она и кладёт руки на его шею, надавливая. – Поэтому она предпочла тебя другому. Он задыхается под ней: от злости, от желания, от наслаждения. - И ушла к более убогой версии тебя? – успевает сплюнуть он. Алексия резко освобождает его, замахивается ладонью для удара, но он успевает перехватить запястье: игрушка идёт против хозяина, раб слишком зол, чтобы исполнять её прихоти. Бернсайд садится, невидимыми искрами в неё стреляет, представляя себе, что перед ним тот, кого он ненавидит. А потом и ту, которую любит. И образы сменяются безумным калейдоскопом, сводя с ума. - Ненавижу, - цедит и больше его ничто не сдерживает: ни невидимые узы Алексии, ни собственная гордость. К чёрту всё это! Пусть всё оно горит в Аду! Алексия смеётся: она сломала его. Жертва вместо брата, сбежавшего с девчонкой, которая желала себе заполучить другую. Стив трахает Эшфорд до хрипоты в горле, до тёмных точек, пляшущих в глазах, выбивает из неё все силы, всю сладость и страсть; и влажно мажет по губам, забирая с собой то, что принадлежит ему – поцелуй, который он посвящал не ей. Пожар бушует в каждом. Контрастность выходит за рамки. Они не успокоятся. И всё же Стив позволяет ей вновь вести в игре, всматриваясь в её лицо-маску: он ненавидит Алексию, но ещё больше ненавидит её брата, который покорил сердце той, которую он любил. Альфред Эшфорд украл у него Клэр Редфилд, дав той долгожданную свободу.