Vivat, Veronica!

- Я умру? Голос во тьме не дрожит – констатация факта; ладони все в крови – кашляет, не смиряясь, превозмогая ту боль, рождающуюся в теле, в голове, в душе. А взгляд голубых глаз слишком ясный, подозрительный, будто сама смерть не подвластна. Только в бликах от пробивающегося света читается иное, но моргает, спасая себя от разоблачения. - Нет, - ложь, плохо скрываемая вздохом; говорить обман – так проще сделать приятно. – Не умрёшь. - Ясно, - хмыкает и заходится кашлем; кровавой ладонью прикрывается, усмехаясь своему состоянию. Кровь в жилах кипит, вены паутиной расползаются по коже, и надо бы спрятаться, но тени не скрывают внешнего уродства. Красоты – нет; оболочка – пустая, остаётся только плыть по течению, дожидаясь боя курантов. Боя разума, что раскалывает голову подобно ореховой скорлупе. Закрыться бы в ней да исчезнуть; однако остаётся только ждать, взглядом обвиняя собеседника, пока пальцы, угольно-чёрные, цепляются за чужое запястье, что сумасшедшая старуха, оставляя отметины синяков. А в глазах блещет презрение, но в отражении – к самому себе. Поддаться бы соблазну безумия, но нужно сопротивляться пьяному чувству боли. Однако запах плоти уже дурманит голову. - Сколько остаётся? - А сколько ты хочешь? - Вечность? – ехидный смешок; сердце бьётся к клетке, как птичка, задыхающаяся от недостатка кислорода. Желая судьбоносного исхода, эмоции кружат каруселью, но плакать – нет-нет, слишком пусто и сухо. Нужно просто ждать. - Боишься? - Не знаю, - снова ложь; это входит в привычку. – А ты? - Боюсь. - Почему? - Потому что не смогу тебя увидеть снова. Лбом ко лбу; один вздох на двоих, но друг для друга – не зеркало, а живые люди; пока ещё – время скоротечно, но цепляются друг за друга, разделяя общую боль. Они слишком разные, но с одинаковой судьбой – несправедливой и быстрой. На смертном одре прощаются, целуя щёки; слёзы – как иголки – ранят, но лекарства нет. Выхода – нет. А для самоубийства – слабость. Т-вирус, Вероника… Уже неважно. Вирус забирает своё. Церемония дара не пройдёт бесследно – лекарства не существует. Не в их ситуации, не в их прощании. А роль жертвы уготована – сидит напротив, сжимая ружьё. Укус – выстрел; всё взаимосвязано. Они не хотят быть чудовищами. Но и живыми им больше не быть. В альманахе их будущего – лишь пустые страницы.