Джонни Стаут среди пиратов

Новоиспечённый боцман стоял у кормы и глядел в прохладный день. Солнце улыбалось и озаряло водяную гладь сияющими вкраплениями. Долго и упорно МакДак трудился на благо экипажа, пробиваясь в верха иерархии. Погода близ Португалии была так непохожа на родные края миллиардера, но он на то и Скрудж, чтобы приспосабливаться. ПриспоСАБЛиваться. А на борту всё оставалось обычно: весёлые песни Усатого Тура, подхватываемые матросами, грязный смех Продранного Сюртука и раздражённые голоса прелестных заложниц. Элис не выболтала тайну шотландца, да и вообще тут выгодное дело: она не может сказать, так как отдала свою, а селезень отмалчивается, ибо ему всё равно не поверят, а выгоды, если поверят, не найдёт. Вспоминая прошлое, Стаут вздохнул и повернул голову на восток. Вдруг он разглядел там маленькое пятнышко. — Кто это может быть? — Джонни прищурился. Спрыгнув на палубу, МакДак поторопился доложить капитану, но достучаться до Сюртука в нетрезвом состоянии совершенно невозможно! Но Скрудж не был простым смертным — он являлся… непростым смертным. Поэтому помучаться всё-таки пришлось. Когда главаря и команду «Одноглазой Чайки» удалось вытащить на свет, Скрудж понял, что припозднился: судно, казавшееся муравьишкой на горизонте, сейчас оказалось вплотную, а через минуту на палубу выскочили вооружённые псы и птицы. Долго не удавалось связать Стаута. Сначала он, увернувшись от верёвки, ловко вскочил на мачту, но взять канат не получилось: враг не стал медлить, и Джонни был окружён. Видя, что боем не взять, Скрудж скользнул вниз и ещё долго отбивался от противников. Когда боцману надоело обороняться, он согласился добровольно проследовать за товарищами. Едва очутившись на корабле, МакДак сообразил, что его убранство слишком красиво для обычных пиратов. Вдруг растворилась дверь во тьме, и пираты попали в… просторную оперную залу! Их туго привязали к сидениям и оставили там. Продолжая дивиться происходящему, Скрудж решил, что с освобождением повременит и разузнает, что будет дальше. Занавес раскрылся, и молчаливый тёмный зал окутали звуки… «Руслан и Людмила? — изогнул бровь селезень. — С какой, интересно, стати?..» Расскажем читателю немного о сиём произведении. Написал его знаменитый Михаил Иванович Глинка, и известно оно тем, что растянуто на пять действий и, не глядя на волшебную музыку, считалось чересчур длинным. Заметим больше: страшнейшей пыткой для солдат девятнадцатого столетия были не палки, не розги, не испытующее начальство, не каторга, не император, не даже смерть, а именно эта чудесная опера. Что же мы ещё сообщим? В зале сидит свора португальских морских разбойников, не знающая русского языка и уж точно не имеющая представления о творчестве Глинки… вы нас понимаете. Но ведь Скрудж МакДак любит музыку и знает русскую культуру и язык! Как разжечь любовь к высокому в пиратах? Всё просто! Нужно объяснить на их языке, что происходит здесь и в чём заключается спектакль. И вот — на сцену вышли певцы-захватчики, и представление заиграло всем оркестром…

***

Пять действий, которые безжалостные музыкальные псы заставили просмотреть без антрактов, довершились до конца. Пираты вошли позлорадствовать над едва живыми от испытания мучениками… но что же они узрели? Верёвки были развязаны, а Грозы Морей, вскочив со своих мест, радостно рукоплескали исполнителям, произносили восклицания восторга, а господин Продранный Сюртук звонче, чем обычно гоготал. Их глаза сияли, с твёрдое сложение сотрясалось. Усатый Тур был на девятом небе (в Раю девять кругов), ибо его, и без того многочисленная и полная, песенно-музыкальная копилка была крепко заполнена ариями и кантатами. Стаут-МакДак умел излагать сюжет, чтобы он понравился непросвещённым. Сражённые этакой неожиданностью, владельцы театра обратились к захваченным пиратам по-русски, дабы проверить, всё ли тут чисто, а когда Скрудж подтвердил подлинность происходящего, пошли на простую уловку. Если кто-нибудь сможет сыграть им чего-нибудь на инструменте, то музыкальная банда их отпустит. Вперёд выскочил Усатый со своей мандолиной, которую он взял с собой даже в плен и воспроизвёл простую, но цепляющую пиратскую песню. Джонни во время игры Тура прибывал в раздумьях. Он давно заскучал на судне без мелодий и искусства и, наконец, не выдержал. Едва Усатый Тур кончил, он взметнул крыло и попросил рояль. Переглянувшись, пираты предоставили инструмент. Сердце замерло на мгновение от приятного ощущения клавиш под руками. Стаут радостно улыбнулся и начал. Пальцы вспомнили сначала быстрые романсы самого Михаила Ивановича, а после привели в движение мелодичного Даргомыжского «Мне грустно потому, что весело тебе…» Как иронично, сиё произведение очень подходило жизни Скруджа, и он пролистал в голове тёплые воспоминания с Голди. Тут его невольно затошнило от русской музыки, и Стаут вспомнил о Клондайке, с трепетом сыграв произведение молодости… …как будто вчера это свершилось, МакДак помнил события юных лет. После встречи с О’Гилт, он предложил ей совместно снимать комнатку и платить за неё сообща (нескоро искатель сокровищ догадался, что её половина расходов, часть той ловкой воровки, была выужена из кармана селезня). Чтобы её оплачивать, уже известная нам команда «сорви голову себе и соседу» устроилась на работу в местную забегаловку Дикого Запада. У светловолосой обнаружился прекраснейший голос, а будущий самый богатый селезень в мире умел играть на фортепиано. Естественно, оно больно отличалось от красивых резных роялей и было похоже на пожившего немало доходягу. Но даже его Джонни сумел привести в чувство, и дуэт этих напарников засел в сердца посетителей, как и в их собственные сердца… Чёрный, словно налакированный, ударно-клавишный блестел, веселился и пылал чувством. МакДак разошёлся и последние аккорды он издал с некоторой болью… прошла та пора, но… О’Гилт ведь и тогда могла бросить его? Скрудж кончил. Теперь музыка была ему и любима, и ненавистна. Сбитые до ужаса музыканты, хозяева оперы, отпустили пиратов обратно. Стаута поздравляли, а он погрузился в свои думы.

***

Тем временем где-то в республике е енотоподобных чуфырлов Продираясь сквозь листву, зеленоглазая и уже знакомая нам утка пыталась приручить откладывающее золото существо — чуфырло. — Ко мне, хорошее, — звала воровка, протягивая руку и начиная выходить из себя. — Ну почему это так непросто! МакДак берёт медведей, а я не имею представления обо всех этих существах!.. где он там? Через полчаса безрезультатных попыток, Голди бросила это занятие. Так больше нельзя! Скруджа нужно возвращать! Но он ведь не мог у таких слабаков пробыть больше двух лет? Однако… кто его знает? Прикрываясь своей неспособностью к добыче сокровищ, а на деле страшно скучая по горячему отважному шотландцу, спину которого всегда можно подставить под удар, О’Гилт настрочила письмо Сюртуку и приложила к нему чистые монеты. Ну ведь можно иногда раскошелиться! Прибывая в лёгком волнении, красавица из Доусона отправила деньги пиратам.

***

Действительно, Скрудж-Джонни МакДак-Стаут (как хотите зовите!) привязался к морю, к пиратам, к их песням и приключениям. Но пора бы выполнить свой давний план и оставить бригаду друзей с носом. Его тревожили воспоминания о его Золотке, а теперь он убедился в том, что и оно скучает по напарнику. Время пришло! Обойдя судно и прощаясь с каютами, он ссыпал золото, добытое командой, в безразмерный мешок и оставил им записку, содержание которой тебе, должно быть, известно. Теперь его ожидает та, о которой все грёзы…

***

 — Ну, приветик, Скруджи, — привычная насмешка. Скрудж позабыл, как вести себя в разговоре с этой змеюкой и, вместо ответного саркастического монолога, развернул собеседницу лицом к себе и нежно поцеловал. Ту, что подарила мгновения среди стервятников Португалии. — Не знаешь, что сказать, Кошелёк? — усмехнулась О’Гилт, отстранившись. — Теперь знаю, — Скрудж улыбнулся и ласково заправил её прядь за ухо. — И что же? — Ты мерзкая подлая лисица. — О, — утка закатила глаза. — МакДак вернулся! — И ещё… — Я вся во внимании. — Почему ты прислала настоящие валюты? — Я… Э… мешок перепутала!