Медвежий мед

      В те дни верили, что солнце встает лишь для тех, кто ему поклоны отвешивает, а луна следом ходит, куда бы стопы не поворотил. В те дни ведали, что росу и цветы папоротника летней ночью собирать надо, когда свет не гаснет, а звезды сами сияют, иначе в жизни счастья не видать.       В те дни говорили, что нет ничего слаще медвежьего меда.       Девочек называли по-разному: кому Мила достанется, кому Ждана, а кому и Ладушка. А ей отец с матерью дали имя божества мелкого да беспокойного, очагом в доме заведующего, в кузне меха раздувающего. Ох, сколько насмешек и тайных щипков она получила благодаря ему, сколько тычков да подножек. Не любила она свое имя. Совсем. Кому же понравится быть Огневестой?       Впрочем, так ее никто и не звал. Кликали Огне́жей.       Когда серая хворь пришла в Заречье, дальнее селение на взгорье, Огне́жа уже пятую весну как кровянки стирала, а с прошлогоднего летнего солнцестояния в невестах числилась, хоть на общий вкус, ни статью девичьей, ни ростом не вышла. Но болезнь, как весеннее половодье, пришла не спросясь и унесла с собой большинство из их селения. Среди сгинувших были и матушка с батюшкой.       Ее забрали к себе родители матери. Жили они далековато от родного Заречья - резной деревеньки на берегу спокойной реки, несущей свои воды средь раскинувшейся скатерти полей, но Огнежа только рада была, что покидает родные места, напоминающие о страшной потере.       Стариковское Урочище было совсем другим. Селение богатое, большое, оно вальяжно разрослось на тракте, что петлял меж дремучих хвойных лесов. После простора небесного и стелящегося моря трав, встающий стеной бор стал для девушки мрачной клеткой. И ни смолистые запахи лесные, ни богатства щедро им даваемые, не могли избавить Огнежу от странного опасливого чувства, когда она смотрела на темнеющую за опушкой чащу.       Дед с бабкой отнеслись к ней по-доброму, и вскоре девушка освоилась, и, к радости стариков, стала для них большой помощницей. Несмотря на хрупкость телесную, она была выносливой и сильной, и месяца не прошло, как бабка уже расхваливала внучку, надеясь просватать ее получше. Даже косу ей переплела лентой яркой, чтобы окружающие окончательно поняли, что де́вица созрела…       Да вот только… Вот только за ворота ей было как-то неловко ходить. Слишком много внимания. Слишком много непонятных разговоров. Вроде все в порядке, а все же как-то не так.       В ходу у местных было множество баек и присказок про зверей. Может быть потому, что Урочище, как и располагавшиеся рядом селения, жило лесом. То волка, то медведя, то енота, а то и лихо лесное помянут. И, бывает, так пошутят, что она не знала, что ответить.       Однажды сын старосты - Заецъ, который Огнеже прохода не давал, с придыханием спросил, косясь на дружков своих:       - Огнежка, а ты пробовала медвежий мед?       Окружающие прыснули. Вскинув брови, девушка независимо скинула за спину толстую пшеничную косу, единственную свою девичью гордость, и пожала плечами:       - Все мед пробовали.       Парни расхохотались, а Заецъ свысока взглянул на нее и с какой-то неприятной усмешкой пообещал, что обязательно даст ей медвежьего меда, нельзя же быть такой неумехой.       Подружка ее - Малуша, соседская девчонка, едва ли старше самой Огнежи, сердито посмотрела ему вслед и прямо сказала:       - Не вздумай с ним ходить на сеновал! И потом он не на тебя позарился, а на дедово приданое.       Огнежа вспыхнула и с изумленным гневом взглянула на веснушчатую подругу. Так вот, что означает медвежий мед! Ах стервец! Ах злыдень! Вот почему гулящую девку, что за околицей жила, медвежьей невестой звали!       - Малуша, а почему медвежий? – вдруг спросила Огнежа подружку.       Та взглянула как-то не по годам остро и сказала, как отрезала:       - Сама узнаешь.       Ягодный год выдался. Щедрый. Брусница лежала россыпями – бери не хочу. Огнежа уже не в первый раз ходила с бабами за ягодами, но, непривычная к долгому ползанью на карачках от куста к кусту, уставала быстро. Вот и в этот раз, чувствуя, как затекли ноги и ноет согбенная спина, Огнежа с тоской вспомнила отцовский надел, что, наверное, стоял сейчас некошеный, склоняя переспелые колосья к земле. Она бы лучше с косой да серпом до дрожи в руках косила и снопы вязала, чем на четвереньках по мху… Воздух в лесу спертый, душистый, а грудью всей не вздохнуть…       Поднявшись на ноги, она огляделась и, оставив свой небогатый урожай Малуше, побрела вокруг собирающих ягоды баб в поисках белых грибов да лисичек, которые только и могла опознать в представленном глазу обилии. Подружка с укором посмотрела и переставила корзину Огнежи поближе к себе.       Бор был пронизан солнцем и в кои-то веки не пугал непролазной чащей. Бабы посмеивались, глядя на сироту сквозь пальцы - ну хочет, как мужики по лесу за зверьем и грибами шляться, пусть, раз медведя не боится… А Огнежа, слушая их перешептывания, так ясно доносящиеся, думала о том, что чужая она среди них. Чужая… И мыслей их не понимает. Не ведает, что у них на уме.       Вот только сегодня утром бабка ее родная изумила. Собираясь за ягодами, забыла Огнежа платок в светелке своей, бросилась назад и вдруг видит: бабушка стоит, вышивку алую, по подолу праздничной рубахи узорами расцветающую, рассматривает. Вышивку, над которой Огнежа столько трудилась, желая умение свое показать. Заулыбалась она смущенно, ожидая похвалу заслуженную услышать. Но бабка внезапно стала торопливо выдергивать нитки!       Ахнула Огнежа.       - Бабушка!       А та взглянула на нее и головой с укором покачала:       - Не принято это. Плохая примета! Не стоит, внученька…       Застыла де́вица в удивлении. Что такого в мишке, узорно вышитом, может быть?! У нее в детстве игрушка была - мишутка, матерью сшитый, смешной такой, ласковый.       - Но почему, бабушка? – вымолвила Огнежа сквозь слезы. Уж больно вышивки своей забавной, любовно сделанной, было жалко. – Что не так с медведем?!       - Не думай об этом, милая, – отмахнулась бабка. - Такие уж тут приметы да присказки. Когда-то медведе́й в этих местах было видимо-невидимо…       Грибов оказалось не меньше, чем ягод. И вскоре она набрала полное лукошко крошечных крепких боровиков и красноголовиков, которые брала с большим сомнением. Но уж больно хороши! А вот можно их есть или нет, не знала. Когда Огнежа решила, что уж пора возвращаться, то вдруг поняла, что не слышит разговоров, перекликаний, ауканья! Впрочем, последнее сборщицы скорее из озорства выкрикивали, так как не принято было с глаз долой уходить.       Заозиралась Огнежа, завертелась! Ладонь ко рту прижала, испуг свой внутрь запихивая. Как же так?! Как же?! Да быть не может! Неужто леший попутал?! Неужто грибочками в чащу заманил, мысли гулом лесным забил!?       Побежала она, казалось бы, обратно, но тщетно! Мест, тропы назад не узнает, под ноги ж смотрела, от гриба к грибу, как привязанная шла… Откинув стыд, закричала:       - Ау! Ау-у-у!       А в ответ лишь гомон птичий да шум деревьев.       Непривычная она была к их укладу. Неумеха, как говорил Заецъ. Не знала она, когда окна стоит открывать, чтобы комарья в избу не напустить, когда у брусницы лист, а когда ягоды собирать… Не знала она, как из лесу выйти. Не знала она… куда идти… и солнце, как нарочно, тучами заслонилось. Может, и звали ее спутницы, аукали да только она даже поляны, где брусницу бабы собирали, найти не смогла. Потерялась…       Как же так?!       Первые заморозки хлынули, примораживая осенний лист. Ягоды уже помягчели, и, как рассказывала бабка, можно было давить мякоть и ставить морс. А если лень обует, то просто подслащенной водой залить и настоянную пить можно… Вот только никому в лесу до этого дела не было.       Лес притих. Лес замер и, сумеречный, озябший, был еще страшнее, чем при дневном свете. Ей бы огниво, хоть огонь развести… А когда по кронам деревьев зашуршал дождь, девушка со страхом подумала о том, что все плохо, ой, как плохо…       - Ау-у-у… - тоскливо, как скулеж, тянула Огнежа, до сих пор не веря, что все это происходит наяву. – Ау-у-у…       Но никто, окромя зверья, ее не слышал.       Дождь сыграл с ней злую шутку. Нельзя останавливаться, нельзя присесть или прилечь… Он тут же пробирался под одежду и кусал за онемевшие ноги. Холод толкал, гнал ее, как блуждающую усталую тень. Ночной лес был полон звуков и шорохов, и, озираясь и непрестанно вздрагивая, Огнежа пугалась даже своего охрипшего подвывания, а когда что-то огромное шевельнулось в низком ельнике, страх захолонул ее, заставил оступиться, отпрянуть в панике, заслониться руками от страшной медвежьей фигуры, что вдруг выросла перед ней.       Коротко вскрикнув, Огнежа осела на мох и, запутавшись в юбках, попыталась отползти. Потрясение и судорожное усилие отняли у нее последние силы, когда она услышала:       - Вот глупая!..       Она смутно помнила, что медведь снял шкуру, оказавшуюся на деле подбитым мехом зипуном, и укутал ее. И легко подхватил на руки, как ребенка...