Медвежий мед

      Проснулась она оттого, что было невыносимо жарко и воняло сырой шерстью. В полусне Огнежа попыталась сбросить неожиданно тяжелую перину, но ей это не удалось, и, засучив ногами, невольно проснулась… В нос ударил запах протопленной печи, в которой догорали дрова, и влажного меха. Перед глазами замаячил теряющийся в утреннем сумраке темный потолок. Медленно Огнежа выползла из-под огромной звериной шкуры, служившей ей одеялом, в которую была буквально завернута. Спустила ноги на пол, оценив мощные, давно нечищеные половицы. Чихнула. И, с испугом вскрикнув, забилась обратно на кровать.       В дверях стоял мужик и наблюдал за ней. Рослый, широкоплечий, бородатый, с мощной шеей и натруженными руками… Он был таким высоким, что Огнежа была уверена, что даже до плеча ему не достанет.       Хозяин смотрел на нее исподлобья темными внимательными глазами. И вроде даже не угрожал, но от неподвижного взгляда его девушке становилось жутко.       - Не бойся, - коротко бросил он ей. И вышел.       Точнее - словно нырнул в низкую дверь.       Несколько минут Огнежа сидела не шелохнувшись. В голову лезли непрошенные мысли. Судорожно ощупав себя, она убедилась, что вся одежда на ней, разве что лапти да онучи сняты. Страх понемногу отступал.       Невольно она осмотрелась. Маленькие окна, высокие потолки, мощные потемневшие бревна стен… Хороший дом, добротный. Светелка. Горница. За дверью, где исчез хозяин, теплые сени. Печь огромная с большим зевом, с выдумкой и широкой лежанкой. Полы гладкие, но заскорузлые от старой грязи. Рушник, небрежно заштопанный, тут же, как тряпка, на скамье лежит. На стол так и вообще смотреть больно – давно не скребли.       Нету тут женщины. Нету…       Огнежа подобрала рушник. Старая вышивка алела оборванными нитями и поражала умением мастерицы.       Была когда-то тут хозяйка. Да не стало…       Не найдя своей обувки, Огнежа шагнула за порог и выглянула на двор. А вот тут уже рука умелая чувствовалась. Ровные поленницы дров, справные забор и хлев. Куры нахально щеголяют ярким оперением перед ленивым гусем. Где-то блеют козы… Лес темной стеной дом обступил.       А вот и хозяин. Сидит на приступке возле избы и что-то мастерит. Не сходя с крыльца, Огнежа с любопытством через плечо заглянула.       Лапти плетет. Быстро. На вскидку…       Пальцы ловкие, умелые. А на вороте рубахи нить лохматится. Спина широченная, рубаха на ней в натяг, шею руками не обхватить. Волосы русые, прямые, стрижены коротко, только на темени вихор… И борода аккуратная, не то что в деревне – словно щеглы друг другу кажут…       Оглянулся вдруг. Взглядом обжег.       - Я потом колодку по ноге сделаю. А сейчас так ходи.       Мужик кивнул на онучи, печально развивающиеся на заборе.       - Ты меня в деревню отведи, - тихо попросила Огнежа, вдруг застеснявшись хозяина, который всем телом обернулся, мазнув взглядом по голым девичьим стопам, и хмуро уставился на нее. – К деду и бабке…       - Нет тебе пути назад, - сказал он вдруг.       Огнежа отшатнулась, задохнувшись от страха и негодования. Сбежала с крыльца на двор.       - Отведи меня в деревню! Слышишь?! - она в сердцах топнула ногой, разбрызгивая влажную после ночного дождя грязь.       Но мужик опустил голову и снова занялся лаптями.       - Ты чужая им теперь.       Он добавил это, не глядя на Огнежу, и девушка не знала, что задело ее больше.       - Да кто ты такой?! – голос сорвался, и она видела, как сморщился и повел головой мужик. Даже лапоток недоплетенный отложил. – Дядька, миленький, ты только дорогу покажи! Ну отпусти меня!..       Он встал так резко, что она отпрянула. Посмотрел тяжело, глаза опустил.       - Глупая ты. Не ждут тебя там. А посему у меня живи, за домом следи. Ничего я тебе не сделаю…       - Ждут! – горячо выкрикнула Огнежа. – Ждут меня дед с бабкою! Любят они меня!       Мужик хмыкнул.       - Дядька! Ну прошу, отпусти меня!       Огнежа бросилась к хозяину, за тяжелую руку схватила, рубашку на груди смяла в кулачке, в глаза заглянула. Ох, высоченный какой!       - Ну отпусти!       Долгим взглядом на нее посмотрел мужик.       - Глупая ты, – сказал, наконец. И отведя руки ее, подхватил зипун на перилах висящий и в лес зашагал.       Ненавижу! Со света сживу! Грибами отравлю!       Огнежа стояла посреди горницы и от злости пальцы ломала. И замерзшей ножкой притоптывала. Попыталась она следом за хозяином побежать, может, тропу хоженную углядеть, а он вдруг исчез, будто и не было. Такой огромный, а двигался по лесу бесшумно и растворялся в нем, как туман. В дом еле вернулась – пес здоровенный, больше на волка похожий, которого до сих пор не видела, вдруг от избы ей наперерез кинулся и чуть в подол не вцепился. Резкий свист заставил ее вздрогнуть, а пса стрелой в лес рвануть.       От злости невиданной Огнежа в сердцах топнула и чуть не упала, поскользнувшись на мокрой траве. Ах злыдень! Так все это время он за ней еще и подсматривал!       Долго сердилась Огнежа, долго хотелось ей гадость хозяину сделать, да вот голод не тетка. В печь заглянула, по котелкам прошлась. Полезла она по всем схоронам да кладовкам и ахнула. Вроде и припасов много у хозяина, да как-то бездарно он все делает. Сыр и простоквашу ставить не умеет, лишь киснет все! Масло только вот взбивает, что при его силе немудрено. Мясо коптит да солит, а в рот не просится… Яблоки пора бы уж замочить или посушить… А капусту, если срочно не поквасить – поздно будет, задеревенеет. А уж беспорядок, слов нет!       Понятно, почему не отпускает домой.       Вот взял бы в дом бабу, вдовицу одинокую, кто по своей воле согласится в лесу жить, уж она бы ему тут порядок навела.       Но делать нечего – есть хочется! Только вот незадача – печь-то чистить пора. Как в такой печи хлеб ставить?! А котелки? А крынки? Да и окна, пока не подморозило, помыть надо… Про стол и пол вообще думать страшно.       Глаза боятся – руки делают.       Перво-наперво печь, а там как придется…       Дождь заладил не на шутку – льет и льет, словно ушат с неба опрокинуло. Темнело быстро. Огнежа лучину запалила и с сожалением подумала о том, что если б знала, что хозяин так поздно будет, то успела бы помыться, а то за работой тяжелой вся, как свиня́, измазалась. Заперлась бы и помылась в печи, постиралась, благо, что та хороша – при ее росте внутри горнила встать можно.       Очелье она в лесу потеряла, а ленты с собой не было, пришлось платком волосы убрать. Негоже перед хозяином простоволосой ходить. А вот сарафан с рубахой, подобранный к поясу, оголяющий ноги до коленей, чтобы пол драить, одернуть Огнежа не успела. Лишь охнула в панике, когда дверь распахнулась, холод из сеней пуская. Судорожно дернула юбку, оправляя, и оглянулась. Но успела заметить, как скользнул мужик непроницаемым мрачным взглядом по голым коленям и лодыжкам, и сглотнул так, что аж кадык дернулся.       Страх и смущение плеснулись в лицо, заставив вспыхнуть щеки и вскинуть голову. А там и злость подоспела. Хозяин-то в грязной обуви пожаловал, вмиг натащив через порог слякоть с улицы. Зря она что ли столько времени полы вылизывала?!       Резко швырнув мужику в лицо чистую рубаху и порты, которые полдня кипятила в золе, а потом заботливо сушила на печи, Огнежа сердито буркнула:       - Помойся!       А тот даже слова не сказал, лишь как будто с сожалением повел башкой, глядя под ноги, где натекла с него мутная лужа, и вон вышел.       А Огнежа заметалась, вытирая грязь и водружая на стол чугунок с кашей да пирог с диким кабаном, мясо которого было так пересолено, что его вымачивать пришлось. Квас поставить было не с чего – не нашлось у хозяина даже сухой горбушки, а вот морс прокипятить успела, надавив туда собранную за воротами мягкую брусницу и горсточку клюквы. И застыла, расстроившись, что опара для хлеба лишь на рассвете поспеет. Что-то она забыла…       А хозяин все не шел.       Выглянув в окно, Огнежа увидела лишь тени, разрисованные призрачным светом, из окна льющимся. Эх… зря она так. Куда же он сейчас мыться-то пойдет? Да и холодно…       С сожалением девушка подхватила плошку, с раскачивающимся от каждого движения огоньком, и распахнула дверь в сени. Неровный свет озарил обнаженную мужскую фигуру. Огнежа тут же захлопнула дверь. И, едва ли не швырнув плошку на стол, забилась за печку.       Слишком многое она успела рассмотреть. И тело - белое, мокрое, от наготы казавшееся огромным, и разворот плеч, и мощную грудь, и крутые ягодицы, и… и взгляд из темноты прожигающий.       Как же можно было так ошибиться?! А она его - дядька!.. Вот дура. Еще бы дедом назвала…       Он же в самой силе… молодой совсем… хозяин-то…       Щеки загорелись, будто хворь поцеловала.       Она слышала, как он застыл, войдя. Как молча на лавку сел. Как двигает по столу чугунок. Выглянув из своего укрытия, Огнежа увидела, как хозяин запивает морсом прям из большого кувшина, и капельки, срываясь с бороды, падают на грудь, видневшуюся в распахнутый ворот рубахи. Ел он с жадностью, словно давно голодный… и почему-то это вызвало у нее какую-то непонятную жалость.       Она скользнула в горницу, чувствуя на себе взгляд, и, взяв забытую впопыхах чарку, налила туда морса. А когда поставила на стол перед мужчиной, то тот вдруг поймал ее руку и, развернув тыльной стороной вверх, погладил израненные костяшки пальцев.       - Зачем же так-то? – тихо, с сожалением, спросил он.       Огнежа выдернула руку. Понял он все! Понял! Понял, чего стоило за день полы оттереть добела!       - Проси, что хочешь.       Она подалась вперед через стол и заглянула ему в глаза, оказавшиеся совсем не темными, а светло-ореховыми в сером обруче.       - Домой отпусти!       Дрогнула ореховая глубина, ресницами черными опушилась, в лице что-то поменялось, губы красиво-очерченные сжались…       Качнул головой. Нет.       Отпрянула Огнежа, отвернулась. Слезы брызнули, а она знай их по лицу размазывает да пальцы кусает. Чувствует, поднялся за спиной хозяин, подошел, будто сказать что хочет, но молчит. Лишь хрипло выдавил:       - На печи спи, там теплее. Я на кровати лягу…       И уже в темноте, будто видел, как она сарафан сбросила, добавил:       - Ве́дко меня зовут.       Так и зажили.       Огнежа простить не может, что в Урочище пути не кажет, а он отмалчивается, ее недовольство покорно сносит. Сам целыми днями пропадает, а вечером то туесок меда принесет, то зайца, то орехов да грибов… Про последние даже рассказывал, нанизывая на нитку, а Огнежа, развешивая на печи гроздья душистых грибов, со смешком думала, что набрала в свой день потерянный мухоморов один другого краше.       Наблюдала она за хозяином своим. Мужик, как мужик. Молчаливый, одинокий, работящий… Все-то у него спорится. За скотиной ходит, коня лелеет, дом содержит, богатую пасеку обихаживает, что на поляне большой за избой прячется, охотится… да о ней не забывает.       Обещанные лапти справил через несколько дней да с таким искусством и выдумкой, что не налюбуешься. Но перед этим ввечеру попросил ножку показать.       Огнежа вспыхнула, как маков цвет.       - Зачем?!       И так босячкой простоволосой пред ним разгуливает! В платке сил нету ходить, а очелье, потерянное в лесу, она так и не собралась сладить.       Впервые увидела на лице Ведко усмешку. Пряча ее, он пригладил усы и бородку, которые, надо сказать, стал тщательнее подстригать, и вымолвил с улыбкой:       - Как же я тебе лапоточки-то сплету, без колодки? Кое как? Ноги же собьешь…       Огнежа отвернулась и долго смущенно пыхтела, двигая горшки в устье печи. Посчитав, что теперь ее румянец можно списать на огонь, уселась перед мужиком и ножку вперед выставила. А он почему-то уставился на тонкую щиколотку, и всю усмешку его, как водой, смыло.       - Пожди, - шепнул. И вдруг вышел.       А Огнежа аж рот от удивления раскрыла.       Но Ведко вернулся так же быстро, как исчез, вот только садиться на лавку напротив не стал, а на колени перед ней опустился и приподнятую ножку ее обмерять стал куском веревки пеньковой да узелочки завязывать… А она вцепилась пальцами в толщу лавки, так, что ногтям больно стало. Руки у мужика оказались загрубевшие, но удивительно ласковые, а ладони такие широкие, что ее стопа в них утопала. Почему-то ее в жар пуще прежнего бросило, и сердечко в груди заполошно так застучало.       А хозяин лишь молча поднялся и из горницы вышел. Слышала она, как в сенях он что-то искал, а потом бродил до самой темноты, как медведь-шатун, под окнами.       А через два дня, уходя на рассвете, оставил лапоточки. И такие ладные, что она насмотреться на них не могла.       Багряный лист с бузины посыпался, золотом тра́вы тронуло, дыхание леса стало холоднее, печальнее. И Огнеже не до веселья было. Добрый хозяин ее, ласковый… слова дурного не скажет. Ценил он, бесспорно ценил, как дом преобразился, что сыт и одет. Конечно, он терпел ее выходки и нрав, когда она его на ночь глядя выгоняла мыться. Раньше-то Огнежа и помыслить не могла так норов свой показывать – быстро бы выпороли. А все равно домой тянет, и не знала она, по кому тоскует: по матушке с батюшкой или по старикам, так сердечно ее принявшим.       Да и одиноко ей было в чащобе. Не то, чтобы в Урочищах ждал ее друзей хоровод - только Малуша, да и то, наверное, потому, что та на все имела свое мнение, отчего и ее, чужачку, привечала. Но спокойнее как-то с людьми рядом. Ведко-то весь день пропадает, а она одна. Мало ли кто в гости забредет – следов вокруг не счесть…       Неудивительно, конечно, что зверье захаживает – лес ведь кругом. Но тревожно как-то. Не знаешь, кого во дворе встретишь. Да и человеческую речь очень хотелось услышать. Не разговорчив был хозяин-то…       Ведко почему-то никогда не дарил свои подарки открыто, не ждал благодарности или смущения девичьего, лишь оставлял так, чтоб она сразу нашла. Бывало, Огнежа даже в окно успевала выглянуть, когда он быстрым шагом удалялся…       То гребень резной деревянный на стол положит. Иль очелье широкое, мягкое, затейливо из бересты сплетенное, на сарафан пристроит… И когда только приметил, что она из бересты плести не умеет? Ей бы ленту да нитку красную, вышивать она всегда мастерица была! Или вот садник для хлеба новый выстругал – ручка длиннее прежнего, чтоб не обжигалась, когда в топку задвигает. А ведь она обожженную руку-то прятала от него, себя неумехой посчитала. А он заметил.       Догнал давеча на дворе. Огнежа, оскальзываясь, ведро с утренним молоком в дом тащила. Ведро тяжелое молча отобрал, лишь на ноги босые взглянул:       - Где лапоточки-то?       Вспыхнула Огнежа. Почему-то стыдно признаться было, что так ей нравилась обувка новая, что жалко во двор грязный да к козам надевать, а временная уж истопталась вся. Лишь взгляд отвела.       - А заболеешь? Что мне делать?       Вскинулась тут же, в глаза мужику заглянула, а там солнце янтарем полыхнуло.       - Домой отпусти!       Вздохнул только. В девичье лицо, к нему запрокинутое, взглянул и отвернулся. Погас янтарь…       А вторые лапти справил.       Утро уж больно холодное выдалось. Вышла Огнежа на крыльцо, а изо рта пар валит, да роса белая на траве лежит. Осень свои права забирала, да так резво, что того гляди морозом прихватит.       Подоив коз, девушка вздохнула. Пора на пажить выгонять, траву чуть не под корень в загоне съели. Коза животное прожорливое, ей выпас нужен.       Оглянулась на избу. Эх… Помыться она сегодня хотела, как Ведко в лес уйдет ловушки проверять, а то его гоняет мыться, сама же лишь пару раз сподобилась. При хозяине-то на дворе стыдно да боязно. Правда, почему так стесняется она и сама не знала. А в баню, которую Ведко исправно топил, она идти боялась. Дома, в Заречье, девки банника разозлить опасались - дверь подопрет и паром измучает, а то и ошпарит! В Урочищах же так и вовсе грешно одной идти - только с детьми да сестрами незамужними. А уж в баню мужика одинокого - даже думать постыдно!       Нацепив старый хозяйский зипун, который ей чуть не до пят был, и обмотав голову платком, она выгнала коз во двор и пустила вдоль забора. А сама с хворостиной следом пристроилась.       Рогатые с жадностью набросились на лебеду, еще сочную, зеленую, несмотря на холода. И у Огнежи от сердца отлегло. Очень она боялась, что какая-нибудь дурная коза уведет остальных в лес.       Солнце осеннее низкое, золотом все вокруг расцвечивает, крадется меж стволами, целует, стелится по черничнику. Шорохи слух ласкают… Запах нагревшейся в лучах коры сосновой и затаившегося леса лица касается… Красота… Дышится легко, небо яркое, высокое… Ощущение, словно весь этот мир в объятия просится.       Вздохнула Огнежа, улыбнулась задумчиво. Странное это место. Вокруг чащоба, а тут словно сердце – луг за домом, липовая рощица, вокруг будто ожерельем обступают черемуха да рябина, гроздьями алыми красуясь – не все птицы обобрали. И как только уживаются с огромными елями и соснами?       Надо же, малинник!.. Ведко такой хозяйственный, а ягоды не собраны, на кусту сохнут. Сорвала Огнежа несколько веток для настоя на зиму, бережно к себе прижала, чтобы бурая малина не осыпалась, и вдруг увидела на стволе ближайшей ели свежие царапины, смолой сочащиеся. Высоко. Даже Ведко не достанет, наверное…       Кто ж это такой великан-то?       Жутковато стало Огнеже. А тут еще Волчок под ноги кинулся, завертелся радостно.       - Чур тебя! Напугал! – воскликнула она в сердцах.       И, повернувшись к дому, вздрогнула всем телом.       Ох, неслышно ходил Ведко!       Окинув ее взглядом с головы до ног, он кивнул на царапины:       - Это медведь свои владения метит.       Почему-то неловко ей было под его взглядом.       - Я тут коз пасу, - словно оправдываясь, тихо сказала она. - Пока трава есть…       Кивнул мужик и посмотрел на малиновые ветки в ее руках.       - Домой иди, - внезапно сказал он. – Коз Волчок постережет. А я вечером в хлев загоню.       Огнежа хотела было возразить, что и сама прогуляться не прочь, но взглянула на метки медвежьи и только молча кивнула.       Она уже до ворот дошла, коря себя, что так и не спросила про утренние следы во дворе, когда неожиданно ее окликнул Ведко:       - Огнежа!..       Девушка вздрогнула и обернулась. Никогда он ее еще по имени не звал. И получалось это у него на редкость мягко, словно в имени ее не огонь, а нежность таилась.       - Ты малину у дома не ломай. Сгинет. Мне скажи. Я из лесу принесу.       - Хорошо, - прошептала она и, неожиданно для себя, смущенно улыбнулась.       А он на ее улыбку усмехнулся по-доброму и даже сказать как будто что-то хотел, но только кивнул:       - Иди…       Огнежа в сумерки из окна вглядывалась, на крыльцо выбегала, вслушивалась. Волчок уж давно вернулся, упрямого гуся опять по двору гонял, не хотел тот в птичник уходить. А Ведко коз так и не привел.       Маятно было Огнеже, неспокойно. А вдруг что случилось? Лес ведь вокруг… Хоть и ходит он по нему, как по своим владениям, но подумалось ей с грустью неясной, что Ведко совсем ничего не боится, ни темноты ночной, ни зверья… Как будто все равно ему, что с жизнью его станется.       Горько отчего-то…       Заплетя еще влажные после мытья волосы в тугую косу, она решительно оделась и вышла на крыльцо, надумав наускать Волчка найти хозяина – может помощь нужна – когда услышала знакомое блеянье. Козы! В темноте было едва видно, как неторопливо плелись рогатые к своему родному хлеву. Улыбнулась Огнежа с облегчением. Значит скоро и Ведко придет!       Только вдруг ей померещилась тень большая да грозная, что между коз лениво прошлась. От страха и неожиданности Огнежа задохнулась, сердце замерло. Вот только козы вальяжно, с такой же упрямой медлительностью заходили в хлев, ничуть теней не пугаясь.       Выдохнула Огнежа. На себя рассердилась!       Совсем от страха с ума сошла, девка! Да как такое возможно-то, чтобы коза, животное пугливое, от опасности не шарахнулась?!       Ушла она обратно в дом да в сердцах дверью хлопнула.       Жир в плошке догорел, и она пряла в темноте. На ощупь, едва ли не в дреме, привычно двигая пальцами и вслушиваясь в бесконечную песню сверчка, что поселился на шестке, вскоре после появления Огнежи в этом доме. Ее матушка приговаривала – каждый сверчок, знай свой шесток, нет сверчка – нет души у дома… И в ночной тишине стрекот сверчка был необъяснимо успокаивающим.       Ведко все не было. Луна перебежала из одного окна в другой, а Огнежа все не ложилась. Тревога снедала. Хоть и не разговаривали они почти совсем, но без хозяина в доме было пусто.       Огнежа стеснялась его. Взглядов его стеснялась. И очень часто в горницу войдя, Ведко с порога осматривался и, если ее не видел, вздыхал. А ей от этого вздоха почему-то спрятаться хотелось. И она быстро, как мышка, выставляла еду и ныряла в запечье. А потом наблюдала тайком, как он ест, не поднимая стриженной головы, как стол выскобленный добела заскорузлыми пальцами гладит, ожидая, когда Огнежа выйдет прибрать. Взглянет из-под излома бровей на руки быстрые или на косу ее пшеничную, ниже пояса спускающуюся, и тут же уходит…       А как-то застал за тем, что она отражение свое в окне темном поймать пытается - новое очелье примеряет, и так, застыв в дверях, посмотрел, что Огнежа до слез покраснела. Во снах ей тот взгляд снился.       Когда скрипнула дверь в сени, она не вздрогнула. Пес бы не пустил чужака. Крадучись, темная фигура скользнула в горницу, и она в который раз подивилась насколько тихо может передвигаться Ведко. Да она уже сто раз бы споткнулась!..       - Почему так долго?       Грохот заставил ее рассмеяться, а Ведко ругнуться, так как от неожиданности он налетел на скамью и чуть не уронил стол. Нащупав на столе плошку, он чиркнул огнивом и зажег фитилек. Увидев Огнежу, так и не прервавшую свое занятие, пожал могучими плечами:       - Холода идут. Зима близко…       Стараясь не встречаться взглядом с мужчиной, она выставила на стол оставленные на тепле пирожки и кашу, а сама села у окошка прясть, благо, что веретено для нее Ведко выточил изящное, гладкое и шерсть словно сама скручивалась в тонкую без комков нить. Она чувствовала, что он смотрит на нее и была рада, что лицо ее в тени.       - Завтра на мены поеду, так что опять дотемна тебе одной быть. Волчок чужих не пустит. Не бойся…       Огнежа кивнула. С Волчком она уже подружилась, и суровый полуволк частенько сопровождал ее в лес вокруг дома, когда она ягоды или шишки на розжиг собирала. И про мены от Ведко она тоже слышала - он продавал свой мед заезжим купцам, меняя на необходимый в хозяйстве товар.       - Льна куплю. Соли. И зерна… - помолчав, он спросил: - А тебе, что привезти?       Огнежа, пораженная, обернулась и встретила потемневший, внимательный, очень серьезный взгляд.       Она мягко улыбнулась, растроганная этим вопросом, и покачала головой.       С мен Ведко приехал затемно рассветным утром. Недовольный. И не один.       Услышав короткий лай Волчка, Огнежа выбежала на крыльцо в одной рубахе, набросив на плечи платок, и с удивлением увидела заводимую в ворота незнакомую телегу, запряженную мелким каурым коньком. Тогда как хозяйскому буланому жеребцу она едва рукой до холки доставала.       Быстро пройдя через двор, Ведко спросил почему-то недовольно:       - Ты чего?       - Так… Я всю ночь ждала, - надеясь, что он не видит, как горит ее лицо, ответила Огнежа.       - В дом иди, - коротко приказал мужчина, взглянув из-под бровей.       Огнежу обожгло его взглядом и обидой. Резко отвернувшись, она невольно хлестнула саму себя косой по ягодицам и с возмущением услышала, как за спиной тихо хмыкнул Ведко.       Вот как?!А она-то! Вот глупая!       Одевшись и убрав волосы под платок, Огнежа выглянула в окно и увидела, как Ведко помогает разгружаться какой-то щуплый дядька. Хотя рядом с хозяином этого дома, все остальные мужики выглядели так, словно жизнь в них едва теплилась.       Взяв ведро, Огнежа с отчаянной решимостью шагнула на крыльцо. Пройдя большую часть двора, она встретила сердитый взгляд Ведко. Явно сдерживаясь, он поджал губы и очень мрачно на нее смотрел.       - Коз пора доить, - коротко ответила она на невысказанный вопрос и отвела глаза.       Промолчал он. Ничего не сказал. Но от этого молчания Огнеже легче не стало. Дойдя до хлева, она шагнула внутрь и захлопнула за собой дверь… и прильнула к створке, прислушиваясь к шуму со двора.       До нее доносился смутно улавливаемый разговор:       - …год урожайный. За раз не увезти.       - А я что? – отозвался сиплый голос. - Я только рад буду… в городище хорошо мед берут. А то, если снег пойдет, на перекрестке не поторгуешь.       Огнежа вздрогнула всем телом, когда голос Ведко раздался совсем близко.       - Щербатый, а что за бочка у тебя тут? Сдвигай вперед.       - Эта? Большая? Да старейшина Урочищ заказал под медовуху. И хорошо! У меня для него еще мешок орехов был да порвался. Вот в бочку и высыпал.       Когда она вышла с ведром молока, то больше всего боялась столкнуться с Ведко. Он бы все по ее глазам понял. Все крутило внутри. Домой… Домой!.. Стоит только руку протянуть!       Она вздрогнула, когда у самого уха голос раздался:       - Здравствуй, хозяюшка! – Щербатый в пол поклонился. – А не дашь ли крынку молока путнику да краюшку хлеба? Со вчерашнего утра маковой росины во рту не было!       Вздрогнула Огнежа, оглянулась. И вправду, не показалось. Знала она гостя незваного. Частенько торговал он в их деревне. Да и он вдруг замер. Кивнул. А глаз не сводит.       Огнежа молча показала ему на крынки, что на заборе перевернутые сохли. И в подставленную плеснула молока до краев…       - Забери меня отсюда, - шепнула.       Щербатый чуть молоко не расплескал.       - Да как же?!       - А вот в бочке и забери! Ты ж сказал, она только на треть заполнена!..       Усмехнулся. В затылке почесал. Оглянулся воровато. Но Ведко грохотал бочками в сарае.       - А хозяин?       - Он мне не хозяин!       - А спохватится?       - Он только к ночи вернется…       Парень усмехнулся.       - Как скажешь, милая…       Ох, как ей не понравилось это «милая»! Но делать нечего. Другой возможности вернуться к родным не было! Ведко же ни за что не отпустит! А там… а там она ему весточку пошлет, отблагодарит…       Дальний путь был до дома родного. А на орехах так и подавно слишком долгим показался, явно вся в синяках опосля будет. Все получилось, как Огнежа и надеялась. Ведко так в дом за ней и не пошел, словно понял, что обидел незаслуженно. Только на окна взглянул и вздохнул, и коня подхлестнул.       Уж осеннее холодное солнце над головой встало, когда голоса подсказали Огнеже, что достигли они торгового перекрестка. Шум, споры да тихие договоры… Да голос Ведко, так различимый среди всех.       - … а ленты у тебя есть? Нет… синие!       - Под цвет глаз что ли подбираешь? - усмехнулся собеседник.       - Под них родимых… И нитку шёлкову. Красную. И иглы…       - Дорого встанет, мил человек!       - Не дороже меда липового!       Ох, заныло в груди… застонало. Ведь для нее же подарки-то дорогие выбирает.       Но тронулась телега, тряхануло на кочке, больно впились орехи в тело, словно множество пальцев, мучительно, мстяще… Поделом. Да и что она сделать сейчас могла? При всем честном народе из бочки выскочить?       Урочищ достигли лишь к вечеру. Измучилась Огнежа. Когда, наконец, Щербатый сбил крышку с ее бочки, она даже встать без его помощи не смогла. И только когда услышала пораженный вскрик бабки своей, оглянулась и поняла, что торговец ее прямо на двор родной привез.       Сколько слез было. Сколько объятий.       Щербатый похоже от деда ушел не без благодарности, уж больно довольный был. А уж старики как Огнежу оплакивали – словно она из царства навьего вернулась.       - Девонька моя, девонька, - причитала старая, - я уж думала тебя не увижу больше!       Огнежа и сама расплакалась, словно похороны свои оплакивала. Да спасибо деду, что кулаком по стене стукнул, плачь прекратил…       - Так, хватит! В слезах утопите! Огнежка ступай в старый погреб за квасом, а ты старая на стол накрывай. Внучка вернулась!       Утирая слезы, девушка спустилась в темный погреб, недоумевая, с чего квас теперь здесь ставят, ведь сыро тут, когда вдруг дверь запахнулась, оставив ее в темноте.       Охнув, она поднялась наощупь наверх и толкнула тяжелую створку. Но та не шелохнулась, словно ее припечатал засов.       - Эй… Деда! Бабушка!       А в ответ тишина. Застучала Огнежа, заколотила в дверь. Но никто ей так и не откликнулся.       Только утром пришел дед.       Взглянул молча глазами остекленевшими и крынку с хлебом на пороге оставил. И вновь закрыл.       А она, ошеломленная, лишь после в дверь забила, закричала:       - За что, деда?! За что?!