Медвежий мед

      День, другой прошел, а она так и не добилась от деда ответа.       Студеный был погреб, сырой. Очень быстро Огнежа замерзла. Днем, прислоняясь к дверям, на солнышке теплом грелась. А ночью от холода так заснуть и не могла. Дед ей только старый тулуп, как собаке больной, кинул и на все вопросы внучки отмалчивался. Не знала она уже что и думать, словно во сне дурном день за ночью проходил, не давая ответа.       А как-то утром бабка молоко с хлебом принесла, и Огнежа, разрыдавшись, в ноги ей бросилась, за подол сарафана уцепилась:       - Бабушка, милая! Это же я – внучка твоя, Огнежа! За что вы меня в погребе закрыли?! Бабушка!..       И не выдержала та, юбку из пальцев девушки выдирая:       - Срам! Срам твой скрываем! Стыдоба-то какая! С мужиком жила! Невенчанная! Да лучше бы тебя звери дикие пожрали! – сплюнула бабка на пол, едва на отпрянувшую внучку не попав.       - Бабушка! Да ты что! - Ошеломленно посмотрела Огнежа на свою бабку. Преобразилась та. Слюной брызжет. В глазах огонь нехороший. Куда делась ласковая пожилая женщина, что приняла ее давеча так тепло? - Бабушка! Потерялась я! Потерялась! Не было ничего! Пальцем он меня не тронул!       - Врешь! – выкрикнула бабка и брезгливо оттолкнула руки Огнежи. – Да кто поверит, что ты две луны у мужика одинокого жила и нетронутая вернулась?! Думаешь, я молодой не была?! Думаешь, не знаю, о чем девки да бабы шепчутся?! - И добавила уже с убеждением: - От греха такого избавить не могу! И жизни лишить рука не поднимается… Вот посидишь до оттепели, чтобы мы убедились, что от бобыля этого не понесла, выдадим тебя за дальнюю родню, за Матюшку – он опять жену ищет. Помнишь его? Вдовец он теперь, одиннадцать детишек, мать им нужна, а ему женка… Он без спросу тебя возьмет, что пропадала, не упрекнет…       - Не в чем меня упрекать! – взвилась Огнежа, в ужасе заламывая руки.       А бабка задохнулась в праведном негодовании:       - Порченая ты! Медвежья невеста! Радуйся, что пока никто не знает!       Осела Огнежа на холодный пол. Обмерла.       Но как же?! Не верят?! Родная кровь не верит! Медвежья невеста! Знала она, что это значит! И что за жизнь девкам, не сохранившим свое девичество нетронутым, уготована!..       Как же так? Что же ей теперь делать?!       Ведко…       А он ленты для нее у купчины менял да за шелковые нитки и иглы отдал целый бочонок липового меда.       Снился он ей той ночью. Будто надевает на нее очелье и лазоревыми лентами на затылке вяжет… как узлом, на всю жизнь… и смотрит… смотрит.       Капель, обильно орошая каменные стены, нашептывала слова тоске, что охватывала ее с каждым новым утром все сильнее. Узенькое оконце под самым потолком больше не было спасением и отдушиной. Оно все больше приносило муку и терзания. С каждым лучиком солнца проникала в душу боль дремучая. Понимала Огнежа, что прозрела слишком поздно… Ведь говорил же он – обратно нет пути! Ведь говорил – не своя она больше им! Ведь говорил… Он так мало говорил. А она дуреха не слушала. Почему не расспросила? Почему сама не подумала? Ведь в Урочищах ночью на двор ступить одной нельзя, чтобы косо не посмотрели!       Помнила Огнежа, что шепчут про вдовца того, кому ее бабка сватать собралась. Говорили, что четвертую жену схоронил. Что бьет смертным боем… Как третий раз понесет, так и жизнь истончается… А Ведко… Ведко ее пальцем не тронул. Хотя она ему чужая. Не жена. Не сестра… а так. Добр к ней был… а она… она... В душу ему плюнула… Правильно он говорил. Глупая! Глупая!..       Бабка с того их разговора больше в погреб ни ногой. А дед молча кидает краюху хлеба черного и воду у порога ставит. Да и она больше не просит, не спрашивает.       Что они ей сказать могут? Лишь домыслы и слухи людские перескажут… Она же с Ведко под одной крышей две луны жила – не в чем ей было упрекнуть его! Ни разу он себе слова дерзкого или взгляда не позволил…       Не то, что парни деревенские! И повода не дашь, а гадость вслед скажут, и сама себе не принадлежишь…       А Ведко… Ведко… Добрый он. За ростом таким и мощью сразу-то и не разглядела.       Сегодня собаки что-то пуще прежнего разлаялись. Брешут на свет, словно ее имя поносят. Позор… Позор семье, что девку в лесу звери дикие не задрали.       Невольно Огнежа прислушалась к знакомому скрипу отворившейся калитки, к голосам: сердитому деда и взвизгнувшему бабки. А потом… а потом она услышала того, кто во снах к ней является и молчит. Тихое что-то сказал. Бабка заголосила.       И это подбросило ее с земляного пола, заставило ладони к внезапно вспыхнувшему лицу прижать, волосы судорожно пригладить.       Пришел! Несмотря ни на что, пришел!..       На дворе вдруг началась возня да крики. И Огнежа рванулась к двери, дернула, заколотила кулаками. И тут же сиганула обратно вниз. Как силы-то нашлись бочку к стене сдвинуть?! Взобралась, на пальцах подтянулась и охнула!       - Ату! Ату его!       Дед ползал по земле с перекошенным лицом, почему-то таская за черенок вилы. Бабка страшно кричала и бросалась на стоящего посреди двора высоченного мужика, а тот, морщась, сносил побои и аккуратно отстранял ее, явно опасаясь оттолкнуть и не рассчитать сил.       - Ату его! – визжала бабка.       И собаки, возбужденные схваткой, ошалелостью хозяев, наскакивали на Ведко и, если бы хозяйка не мешала, давно бы основательно порвали чужака.       - Фу! Назад! – от своего яростного крика Огнежа чуть не кувырнулась с бочки. – Назад, пустобрехи! Назад!       Но собаки, в раж вошедшие, словно и не слышали ее. Шваркнув клыками по сапогам, хватали чужака за штаны и за руки. А вот Ведко услышал. И словно стряхнул растерянность вместе с бабкой, которую наконец-то оттолкнул. Расшвыряв в несколько мгновений псов, что, вдруг получив свирепый отпор, тут же охолонились и с опаской отбежали, теперь издалека лая и рыча, он стремительно прошел через двор к старому погребу.       Огнежа успела спрыгнуть с бочки, когда дверь распахнулась, и, загораживая белый свет, в проеме возникла высоченная мужская фигура. Ослепленная, она задрала голову, вглядываясь в скрытое в тени лицо молчащего мужчины, когда он вдруг неожиданно как-то смущенно развел руками.       Сама, мол, решай…       И она кинулась к нему. Алой вышивкой на рукавах захлестнула, обвила шею, задышала куда-то за пазуху, чувствуя, как с трепетной нежностью касаются ее спины загрубевшие ладони.       Ничего он тогда не сказал. Не взглянул ни разу. Лишь руку девичью стиснул и мимо бабки с дедом повел, что с ненавистью на внучку свою глядели.       Так через всю деревню и прошли. Под молчаливыми изумленными взглядами и под лай собак. И чувствовала себя Огнежа так, словно голая меж ними идет - с таким осуждением, необъяснимой завистью и любопытством смотрели бабы, с такой тяжестью во взгляде кривили в ухмылке губы мужики. Тут и Малуша была, лишь взглянула задумчиво и глаза тут же отвела. И Заецъ, что нахально губы облизывал…       И только вшивый пьяница Яшка выразил общее:       - И как он ее всю до пупа не порвал-то, медведь такой?.. Ведь мелковата сиротка-то…       Ухмылки и любопытство вспыхнули с новым огоньком.       Огнежа мучительно покраснела. И тут же побледнела, сообразив, о чем речь. А Ведко лишь большим пальцем погладил ее руку, зажатую в ладони, и даже не взглянул на смердящего мочевиной старика. За околицей легко впрыгнул в седло своего буланого, усадив Огнежу перед собой, и направил коня прочь…       До дома они добрались лишь к полуночи, благо, что луна скользила следом, освещая лес призрачным светом.       Всю дорогу, как отхлынул страх и унизительное чувство стыда, Огнежа думала о том, как все изменилось. В окружающих. В ней.       Больше не было у нее бабки и деда. Тех, кто так любил ее. Кому она верила и вверяла себя. Словно та часть жизни ее умерла, как когда-то стерла со света родителей седая хворь.       Тогда ей казалось, что новая потеря принесет ей такую боль, которую пережить невозможно. Но нет. Тошно, противно, горько, где-то скулит мука, точит… У чужака она больше тепла, понимания и уважения снискала, чем от родни. И ничего ему доказывать не надо, не за что оправдываться. Как родную принял, обогрел, накормил… В слове своем усомниться не дал! Словно это он… кровь от крови…       А старики хотели только одного, чтобы сгинула она от работы тяжелой и худой женской доли, словно и не было ее. Лишь бы молвой замаранной не была.       Крошечный тлеющий огонек, опаливший ее прежде при взгляде на тело Ведко, вспыхивающий от его взглядов или нечаянных прикосновений, был ничто по сравнению с пламенем, снедающим ее сейчас. Лижущим ее мысли.       Пришел. За ней пришел. Несмотря ни на что… И лестно. И страшно.       Прижатая спиной к груди мужчины, невзирая на ночь студёную, она купалась в его тепле и чувствовала, что не только ее сердце бьется, как подраненная птица. В вечерних осенних сумерках она разглядывала его руки, держащие перед ней поводья буланого, которые нет-нет, да опустятся на ее бедра. Тяжелые руки. Большие. И почему-то именно они дарили ей странное ощущение – ожидание чего-то неведомого.       Только вот... Ведко был как всегда сдержан. Молчалив.       Позволил у ручья пальцы и ладони от собачьих укусов промыть и траву жеваную приложить, да перевязать полосой ткани, оторванной от ее рубахи. Подсадил обратно в седло и взглянул так, что голова закружилась, да в животе все скрутило.       Почему-то ослепшие темные окна дома заставили Огнежу передернуть плечами - невольное напоминание о побеге обожгло стыдом и горечью. Тускло улыбнувшись Ведко, она торопливо поднялась на крыльцо, пока он разнуздывал буланого.       Когда де́вица зашла в выстуженный дом, то едва не споткнулась о лавку, которая почему-то лежала набекрень. А запалив лучину, увидела, что по горнице словно вихрь прошел… И знала она, что это за вихрь. Болью засосало где-то под сердцем.       Не было больше предвкушения и тихой радости. Осознание и оторопь ворвались непрошено.       Вот оно как, оказывается!..       Только сейчас Огнежа по-настоящему поняла… Воочию увидела, каково было Ведко в пустой дом вернуться. Как же сильно его поразил ее побег!.. Что же творилось с ним, сдержанным немногословным мужиком, если он диким зверем разметал все по горнице?       Ничего-то она о нем не знает, не ведает.       Стянув платок, оглянулась Огнежа потерянно… Тени от раскачивающегося огонька на лучине плясали по стенам, добавляя тревоги и как будто из дома прогоняя. Попятилась она. Но, наступив на осколки кувшина, невольно присела их поднять… а там уж руки сами к скамье потянулись, чтобы перевернуть ее и сдвинуть на место.       Когда та вдруг без труда поддалась, Огнежа испуганно отпрянула. Слишком силен был тот, кто с такой легкостью мог бросить лавку о стену. Слишком сердит на нее…       И тут же поняла, что неприятен был Ведко ее испуг. Нахмурился он, напряженный взгляд из-под излома бровей бросил и выпрямился. И для осевшей на пол девушки показался особенно высоченным и грозным.       Руку протянул, помощь предлагая, а она... она лишь еще больше сжалась, страхом неведомым скованная.       Ничего не сказал он тогда. Только башкой как-то странно повел. И вышел.       Бросилась Огнежа следом, руками всплеснула. Но поздно. Метнувшись к окну, лишь увидела в призрачном свете луны его фигуру, которая растворилась в тенях у сарая. На сеновал пошел…       Со вздохом уперлась она в скамью, чтобы задвинуть на место, когда что-то попалось под ногу. Нащупав в темноте, девушка подняла нещадно смятое очелье, а когда стала расправлять его дрожащими пальцами, на него вдруг часто закапали крупные слезы.       Что же она наделала?!       Навсегда он связал себя ее невысказанным согласием, когда из погреба вызволил, где родня Огнежу будто заживо хоронила. Когда прилюдно за руку увел, от всех оскорблений разом загородив, дав и дом, и защиту... А она?       Догадалась же, что занозой в сердце попала… и все равно убежала. Чувствами чужими, как игрушкой ненужной распорядилась… Тешили ее внимание и забота Ведко, радовали. А теперь? Что теперь ему сказать после того, как он за ней в деревню пришел вопреки всему?..       Особенно после того, как она так глупо испугалась. Испугалась того, что за сдержанностью его таится.       Не спалось Огнеже. Слезы невыплаканные мыслями тяжелыми застыли.       Да и дом выстужен. Озябший и одинокий, как его хозяин.       В темноте много не сделаешь, но она все же прибрала с пола осколки, затопила печь, замесила тесто и опару поставила. Котелок репой набила и париться задвинула. Да так и заснула за столом, голову на руки положив, пытаясь решить - грибы на начинку для пирожков замочить или вяленое мясо.       За окном едва рассвет забрезжил, когда девушка, вздрогнув, глаза открыла. Со сна ей почудился шорох какой-то тревожный, и, торопливо вскочив, она прислушалась.       Но в доме царила тишина.       Выйдя на крыльцо, Огнежа всмотрелась в туманное седое утро. Осень все звуки словно растеряла, словно ветрами промозглыми и сыростью прогнала. И в этом ошеломительном безмолвии каждый шорох был жутковат в своей обыденности. Необъяснимое ощущение так и не исчезло, и, зевнув, она шагнула обратно в сени. И только тут поняла, что ловит соскальзывающий с плеч теплый платок. Платок, которым ее заботливо укрыл тот, кто, из дома выходя, дверью скрипнул....       Заозиралась Огнежа, высматривая Ведко. Но лишь туман неторопливо растекался по двору, цепляясь за поленницу дров и забор.       Вздохнув, запахнула она платок - и словно тепло объятий плеч коснулось.       Крупными хлопьями снег расстилал по земле свой саван, накрывая все вокруг. Огнежа с печалью смотрела в окно. Снег был такой же белый, как лен, который Ведко выменял на мед и орехи. Хороший лен, гладкий. Целый рулон. Но для мужчины неподходящий. Слишком тонкий, шелковистый. Но она все равно раскроила для Ведко новую рубаху, задумчиво решая, как украсить ворот и подол. Разве что строчкой, перекрученной ниткой…       Ведко стал избегать ее даже больше, чем прежде. Спать приходил, когда она засыпала, вставал раньше, чем глаза открывала. То посмотрит невзначай на нее так, что ноги подкашиваются, то взглянет тускло и устало, словно не видит. А бывало поест и вдруг уходит в ночь, чтобы вернуться лишь под утро. Подобное и раньше случалось, но только сейчас Огнежа поняла, чего это стоит… взгляды ловить, да слова ненароком оброненного ждать.       Она и сама не замечала за собой, что по хозяйству все больше работу тяжелую выбирает, чтобы от усталости мысли не шли. Не могла Огнежа не видеть, что ее желание угодить, приятное сделать, вызывало лишь хмурый взгляд и оглушительное выматывающее молчание. Она и язык свой придерживала, и норов. И чем вежливей и покладистей старалась быть, тем скупее и холоднее был взгляд Ведко.       Что она не так делала?! Чем не угодила?!       И такая горечь, такая обида кипучая поднимались в ней, что сил никаких не было. И совета спросить не у кого, и матушки нет, чтобы поплакаться...       Огнежа по наивности своей полагала, что отблагодарит за доброту пирогами, заботой и лаской. Что загладит вину свою, обиду бездумно нанесенную. Что, быть может, сложится у них когда-нибудь, как у людей полюбовно, не хуже, чем у матушки с батюшкой…       Только вот все не так как ей казалось, все не так думалось.       А сердце, виной и смущением полное, плохой советчик.       Потянулись дни в своем однообразии - один другого серее да пасмурнее. И на душе было также дождливо и снежно. Мысли хороводом, как девки с платками расписными, так и мельтешат, так и повторяются. А ответа как не было, так и нет.       Когда донесся со двора звон топора, Огнежа во окно выглянула. Ведко колол поленья на быструю растопку.       Легко, как будто играючи, поднимал и опускал топор, и лезвие пело, перезвоном отражаясь от стены дровяного сарая. Рубаха натягивалась на плечах - того и гляди порвется. Засученные рукава обнажали натруженные умелые руки, которые так нравились ей.       С тоской смотрела Огнежа, как взмывает топор, как плавно, без суеты, движется Ведко. Высокий, поджарый, широкоплечий…       Смотрела и думала о том, что ни одного мужчину она так пристально не рассматривала, не ловила игру мускулов под рубахой, не следила за ловкостью и силой рук. Ни в Урочище, ни дома в Заречье, никто из парней или мужиков не привлек ее внимания, не смутил девичий покой. Только вот не сразу Огнежа поняла, что уже давно каждое движение Ведко ловит. Не сразу заметила, что от стати его, плеч широких, да рук умелых - дух захватывает. Что от взгляда земля из-под ног уходит… Сколько разочарований и бед можно было бы избежать, если бы она к себе раньше прислушалась.       Пальчиком де́вица провела по запотевшему слюдяному стеклу, словно тайком погладив того, о ком все мысли были.       А он все рубил дрова. И щепки брызгами разлетались из-под топора.       И чувствовала она, как с каждым ударом по древесине что-то будто в груди ее рвется…       Когда Ведко внезапно оглянулся на дом, словно взгляд возвращая, Огнежа отпрянула от окна, неожиданно для себя мучительно покраснев.       Справа у дома росла раскидистая яблоня, так любившая при ветре в окно стучаться. И яблоки ее яркие, малиновые, ждали морозов, чтобы сладость свою набрать. Когда пошел снег, Огнежа спохватилась, что не собрала вовремя урожай. «Словно вышивка по льну», - подумалось девушке, когда увидела она кровавую россыпь яблок на снегу. И, собирая в подол алые, сочные плоды, вдруг нашла сверток, да так и застыла на коленях…       Вощеная бумага хорошо сохранила их от влаги – пучок игл, тугой жгут кумачовых шелковых ниток и несколько локтей широкой синей ленты точь-в-точь, как во сне снилось. Горло холодными пальцами отчаяние сжало, и слезы против воли брызнули из глаз.       Вот, что значит с подарком для нее сталося!..       Отшвырнул.       Словно не было у них больше ничего впереди. Словно прежнего уже не возвратить…       Как дать мужчине понять, что по́ сердцу он?! Что не просто так за ним пошла… не из страха перед планидой, бабкой нашептанной… Как вернуть ту ласку, то смутное, непонятное чувство в глазах... тот взгляд, за который она бы весь мир свой отдала?!       Задыхаясь, уткнулась Огнежа лицом в лазоревый атлас лент и разрыдалась, не чувствуя, как струится сквозь пальцы их синева, как сыпятся из подола на снег алые яблоки.       Когда изнеможение после слез выплаканных на плечи легло, подняла она голову и увидела, что стоит посреди двора Ведко и пристально смотрит на нее. Но стоило ему шаг в ее сторону сделать, как девушку будто что-то подбросило. И, не стесняясь, подобрав подол к самым коленям, она убежала в дом и дверь захлопнула.       А он за ней так и не пошел.       В тот вечер решила Огнежа во что бы то ни стало Ведко дождаться.       Не могло так дальше быть. Не до́лжно...       Перед всем миром она с ним молвой повенчана. Слухами и словами людскими крепче чем рушником свадебным их жизни связаны.       А ей другого и не надо, лишь бы он смотрел, глаз не отводил…       Долго Огнежа с пирогами возилась, желая удивить и потешить, накрывала их новым льняным полотенцем, ажурным рисунком украшенным, сама переоделась и косу переплела… и на стол, против обыкновения, две тарелки поставила. Для него и для себя… А когда время подошло, вдруг растеряла всю свою решимость. И, как невеста на смотринах, пальцы от волнения ломала.       А Ведко все не шел. Словно из собственного дома выгнали. То она от него пряталась, то теперь он от нее таится...       Как быть? Как обиду развеять, как сомнения прогнать?..       Разве что…       Отданного он вернуть не сможет. А там будь, что будет.       Сон едва не сморил ее, когда хозяин вернулся домой, как тать. Не зажигая огня, пирога кусок отломил да морсом запил. Ни скатерти, ни тарелок с намеком поставленных так и не заметил.       Долго прислушивался возле печи, прежде чем не то со вздохом, не то со стоном пройти на свою половину. В темноте горницы Огнежа едва видела его – большого, отчего-то страшного. Он медленно, устало разделся и с шумным вздохом откинулся на спину. Не сразу мерное дыхание подсказало ей, что Ведко провалился в сон. Выждав какое-то время и опасаясь заснуть, де́вица на цыпочках скользнула по горнице и, решительно сбросив рубаху с плеч, нырнула в мужскую постель, как в омут.       Пусть так берет, не спрося…       Какое-то время лихорадочно горя страхом и неожиданным возбуждением, она прислушивалась к тому, как бьется его сердце, наблюдала, как двигается во сне грудь, как подрагивают пальцы, касаясь ее кожи… А потом он вдруг, не просыпаясь, сгреб ее всю и подмял под себя. Ни грубо, ни ласково… Умело. Она успела лишь взвизгнуть, охнуть и вцепиться зубами в его плечо. Но так и непроснувшийся Ведко не почувствовал боли и толкнулся в нее, разрывая преграду…       Слишком большой. Слишком тяжелый. Он будто сковал ее руки и ноги. Он двигался в ней, наваливаясь всем телом, принося боль и ощущение бессилия. Ужас плеснулся где-то в голове, в теле царила мука…       Остановись! Не надо…       Но ни стон, ни шепот с ее губ так и не сорвались… Шумно дыша, Ведко уткнулся колючим подбородком ей в плечо и погружался раз за разом все глубже и глубже. И там, в глубине, Огнежа неожиданно почувствовала какую-то необъяснимую легкость и сладость, которая с каждым мощным толчком поднималась все ближе и ближе, пока не пробралась под кожу, разливаясь жаркой истомой, усмиряя боль и против разума заставляя тело раскрываться навстречу напору… Она не замечала, что Ведко перестал наваливаться, что поцелуями осыпает ее лицо, лаская широкими ладонями, и двигается в том дарящей ей наслаждение ритме.       Что заглушает ее стон и вскрик поцелуем, и тут же сам мучительно мычит ей в губы, и содрогается всем телом. Что шепчет:       - Ну зачем так-то? Глупая… Это же слаще меда может быть…       Проснувшись, Огнежа первым делом подумала, что у нее кровянки пошли, так внизу живота ныло и было мокро между ног… И лишь после этого вдруг ощутила, что ее обнимают чьи-то руки, укрывая теплом чужого жаркого тела…       Нелепо, но в этот момент больше всего ее взволновало, что она может испачкать кровью постель Ведко. Ужом вывернувшись из объятий спящего мужчины и натянув стылую с ледяного пола рубаху, Огнежа, как была босиком, простоволосая, выскочила в сени. И уж потом сообразила, что это за кровь на ногах.       Она не помнила, как заснула. Ее словно беспамятство покрывалом накрыло, утаивая подробности. И, моясь, Огнежа с горькой усмешкой думала, что была совсем не готова к тому, что случилось… Не так ей это мнилось. Не раз и не два доводилось ей видеть, как любились тайком ее родители, как зажимали парни девок за стогом… Как бабы забитые выглядели. Она понимала, что Ведко не был с ней жесток или груб, и даже испытала смутное ощущение восторга… Вот только внутри пусто, будто все чувства разом затихли, затаились. И почему-то бьется в голове мысль…       Порченный товар. Порченный… Медвежья невеста. Сегодня бабка была бы права... сегодня людская молва былью стала.       Толкнув дверь на крыльцо, она спустилась на белый ковер тронутого инеем двора. Земля под ногами была твердая, мерзлая… Ветер бился в волосах, вплетая снежинки в ее распущенную косу.       Почему-то холодно не было. Низ живота тянул, ноги побаливали…       Отданного не вернуть.       Поймет ли, что вверилась ему по своему хотению, а не по неволе?..       Что теперь? Что теперь-то?.. Кроме зияющей дыры внутри ничего и нет… Ни чувств, ни ответов.       Огнежа столкнулась с Ведко в дверях. Отвела глаза. Заметила лишь, что он в одних портах, босой, за ней на улицу кинулся, и шмыгнула мышкой мимо… А он не задержал. Промолчал.       Все в Огнеже потухло. Внутри пусто, тоскливо, холодно. А щеки огнем горят.       Тенью она за одеждой скользнула, глаз не поднимая. Знала, что стоит ей голову повернуть, как тут же взгляд Ведко встретит…       Как же она ошиблась. Ей казалось, что эта ночь сломает непонимание и все разрешит… и день грядущий уже будет совсем другим. Но вышло все по-иному. Словно кто-то посмеялся над ее наивными мыслями.       Нет, Ведко не позволил себе прикосновений и не выказал мужского собственничества, как это бывало часто в деревне с мужиками, которые полакомились чужим медом и потом ходили гоголем. Просто он смотрел на нее. Смотрел не так как последнее время – тускло, мельком… Смотрел внимательно, так, словно загадку какую в ней увидел и все пытается разгадать…       Но при мысли, что вчерашнее должно повториться, ей становилось невыносимо стыдно и жутковато. А еще она знала, что не может его оттолкнуть. Теперь не может… Назвалась кувшином, полезай в воду… так, кажется, говорят.       Не поймет он отказа. Только хуже все будет… Хотя куда уж хуже!? На что надеялась, она уже сама не понимала.       Торопливо одевшись и спасаясь от взгляда Ведко, Огнежа подхватила ведро и выскочила на двор.       Из хлева доносилось недовольное блеянье коз. Припозднилась она сегодня. Волчок куда-то сгинул, не встретил привычно у крыльца, и от этого было неспокойно на душе. Куда пропал клыкастый зверюга? Когда она простоволосая во двор выходила, не заметила, а теперь тревога вместе со смятением поделила место в груди.       Запутавшись в чувствах и мыслях своих, она кроме платка на плечи ничего не накинула, поэтому, зябко подрагивая и торопливо перебежав двор, Огнежа привычно нырнула в темный теплый хлев и приветствовала:       - Не сердитесь, матуш...       Последнее слово ей буквально затолкали обратно в рот грязной, воняющей киселью рукавицей. Чьи-то руки беспощадно и сноровисто скрутили ее, несмотря на остервенелое сопротивление.       - Ух ты! – пробасил рядом восторженный голос. – Кто бы подумал, что кобылка так ретива!       Едва привыкшая к полумраку, Огнежа скосила глаза и узнала одного из братьев-близнецов, сыновей мельника. Про них еще бабы шептались, что любят они на спор одну на двоих девку обихаживать – кто первый сопротивление стыдобы сломит.       - А ты думал пасечник на нее вдруг глаз положил? – тихо хохотнул незнакомый Огнеже мужичок. – Вам, дуракам молодым, сисястых подавай…       Покоробили девушку такие речи. Сердито окинула взглядом вольготно расположившихся в хлеву шестерых мужиков, рассмеявшихся над словами незнакомца. Был тут и Сивый - бондарь, и оба Семеныча, Первуша да Вторак - сыновья мельника, и Заецъ, которого она по голосу узнала, когда он тряханул ее, как большую куклу, и прошептал в самое ухо, обдавая дыханием:       - Не все дураки…       Старшим, видимо, был дядька Заеца - Путята. Он выглянул во двор через узкое оконце и шикнул:       - Тихо! А то вспугнете хозяина!       - А нам и потребно его испужать, - деловито пожал плечами Сивый. – Сам же говорил, надо шкуру с него кнутом спустить, чтоб не повадно было баб портить.       - Дурак ты. Мы девку тут поймали, чтобы он за ней пришел. С голыми руками. Почует, что мы тут…       Сивый снова пожал плечами и усмехнулся.       - И что? Собак спустит? Мы его пса течной сукой надолго увлекли, а больше ему помощи ждать неоткуда.       - Ой ли? – хмыкнул мужичонка. – А говорят, он здоров, как медведь…       Один из Семенычей пожал широкими плечами:       - Да и мы чай не доходяги! Его кнутом проучим, спалим тут все, чтоб не повадно было. И девку заберем, пусть родня решает, что с ее срамом делать.       В изумлении смотрела Огнежа на односельчан. В своем ли уме они? Кого они выпороть решили? Кого сжечь? Ведко?! Да они всей деревней не посмели к нему подступиться, когда он ее увел! В лицо не отважились сказать, а тут!?       Мужичонка оценивающе окинул взглядом братьев-мельников, парней видных, крепких, и хотел было уже продолжить начатый, видимо, еще с ночи разговор, когда Путята снова шикнул:       - Идет.       Огнежа дернулась в руках Заеца и замычала сквозь вонючую рукавицу, словно Ведко мог ее услышать.       - Угомони ее! – яростно махнув рукой, приказал Путята племяннику.       И тот с какой-то даже радостью поволок девушку в стойло с козами, которые с блеяньем забились по углам. Споткнувшаяся, не без помощи Заеца, Огнежа растянулась на грязном сене, а тот с воодушевлением свалился следом, накрывая ее собой. И прежде чем поднялся, успел девушку основательно обшарить и помять грудь.       - Не дури, - не глядя, обронил дядька. – Не время! Заберем девку в деревню, там слюбишь. Как скажу, вытаскивай ее наружу. Но не раньше!       И с этими словами он шагнул во двор. А за ним шустро потянулись спутники. В руках у кого что – топоры, кнут, вилы…       Не слышала Огнежа толком, о чем на дворе разговор шел. Только смех Ведко. Невеселый смех… Не до того ей было.       Заецъ дядьку не послушал. Словно не веря в успех предпринятого дела, он решил воспользоваться пленницей по своему разумению, видимо, уверенный, что справит нужду быстрее, чем понадобиться ее предъявить.       Пихнув ногой поднимающуюся Огнежу обратно на пол стойла, он запахнул за своей спиной створку и потянул под зипуном кушак, удерживающий портки. Связанные за спиной руки почему-то сделали ее ужасно неповоротливой и беззащитной, и, отползая от приближающегося Заеца, девушка яростно сучила руками, пытаясь вырваться из оков. А парень наступил на подол сарафана и наблюдал, как она извивается, словно пойманная на крючке рыбка, не в силах спихнуть его сапог.       Опустившись на колени, нависая над ней, он влепил Огнеже пощечину, заставив замереть на миг от ошеломления и боли, и глумливо вдавил лицо девушки в вонючую грязь стойла. Его пальцы, жестокие, сильные, отбросив кляп, ворвались в рот, словно желая порвать губы. Ногти вдавились в щеку, и, отворачиваясь, Огнежа невольно еще больше измазалась в навозе и земле.       Заецъ навалился на нее всем телом, больно лапая бедра, стараясь забраться под юбку и выпростать девичье колено. Но в это мгновение ей удалось выдернуть из пут левую руку, и, ухватив парня за рыжеватые вихры, Огнежа со всей силой дернула, буквально скидывая его с себя. Почему-то в сосредоточенном молчании, на карачках, ежесекундно наступая на подол и отбрыкиваясь от хватких пальцев Заеца и перепуганных коз, она смогла вырваться из стойла. А уже поднявшись на ноги, рвануться к дверям.       Он поймал ее, когда Огнежа вылетела за порог. Каким-то чудом Заецъ ухватил ее за косу, намотав на руку одним ловким движением, и резко дернул, отчего она нелепо и пребольно упала навзничь. Снова рванулась, путаясь в подоле, но намотанные на кулак парня волосы тут же остановили ее, заставив задохнуться от боли и упасть на колени.       И только после этого Огнежа подняла голову.       На дворе царила абсолютная тишина и шесть пар глаз были прикованы к ней. Но смотрела она только на Ведко. В тонкой рубахе белого льна, которую она старательно шила для него, он не казался таким большим как обычно.       Почему-то слезы навернулись на глаза…       Но тут Заецъ снова дернул за косу, перехватывая Огнежу за шею. Зашипев от боли, девушка вывернулась и, отмахнувшись, ударила, не глядя, подобранными на земле вожжами, которыми ей связывали руки в хлеву и которые непонятным образом оказались на дворе. А в ответ получила короткий беспощадный удар в лицо.       Вспыхнула разрывающими иголками губа, ослепляя на мгновение болью…       И тут же жуткий рык потряс двор.       Рык, который смел молчание и замешательство, погружая двор в смятение и ор.       Все произошло столь стремительно, что Огнежа смогла только заметить, как Ведко сделал лишь одно неописуемое движение в ее сторону, и из этого порыва, как скатерть из свертка, развернулась другая явь… в сказках страшных да былинах описанная.       В единый миг человек обернулся зверем.       Огромный медведь прыгнул на нее, едва не задев, сбивая с ног и ударом могучей лапы отбрасывая ее обидчика. Так и не выпустивший из рук волосы Огнежи Заецъ невольно увлек ее следом, заставив распластаться на снежной грязи. И тут же могучие челюсти сомкнулись на руке парня, принуждая разжать пальцы, и резким движением огромной башки отшвырнули его под ноги замершим от ужаса землякам.       Заяцъ неожиданно как-то по-бабьи завизжал, а мужики… мужики вдруг яростно и непонятно что-то закричали и остервенело атаковали медведя. Страх их вел, ужас… Отмахнулся от них медведь, расшвырял… одному портки когтями подрал, другому руку ударом лапы сломал. Полетели топоры и вилы, да только не остановило это разъяренного зверя и взревел он, раззявив огромную пасть.       И рев этот был так страшен, что даже у тех, кто раньше на медведя с рогатиной да топором ходил, душа в пятки ушла.       Рев этот словно кожу сдирал, пробираясь внутрь странной жутковатой дрожью.       Вжавшаяся в стену хлева Огнежа, обмерая, скользила ногами в грязи, как будто пыталась забраться на бревна.       Озноб по спине де́вицы хлынул, когда откликнулся медвежьему рыку пронзительный, тоскующий волчий голос. И еще, и еще! И ветер поднялся в лесу, разнося его на все птичьи голоса. Зашумела чаща, загудела.       Но деревенские мужики ничего не замечали. Они с ужасом смотрели на огромного зверя, словно завороженные им. А Заецъ валялся, подвывая, у них в ногах, баюкая правую руку словно тряпичную куклу.       - Уходите… - прошептала Огнежа.       Никто ее не услышал.       Мужики озирались и даже как будто приседали, но не смели и с места двинуться под грозным взглядом медведя, который тяжело водил здоровенной башкой, переводя яростный взгляд с одного на другого, и глухо утробно рычал.       Первым попятился Сивый. Подхватив под руки скулящего Заеца, затрусили к лесу братья-мельники, и обгоняя их безымянный мужичок… Последним уходил Путята. Долгий взгляд он кинул на медведя и даже как-то неуверенно кивнул, словно благодаря. Всего несколько мгновений… и опустел двор. А вдалеке послышался торопливый посвист кнута, подгоняющего, испуганную волчьим воем, застоявшуюся лошаденку.       Лишь Огнежа осталась. Огнежа и огромный бурый медведь.       Когда шагнул он к ней, поводя тяжелой головой, вперив взгляд маленьких темных глаз, она думала, что от страха замертво падет. Да только не пожалели ее боги. Видела она, как медленно приближается к ней, косолапя, здоровенный зверь, обманчиво неповоротливый, как шаркают по земле длинные когти, как шевелится, подрагивая, нос…       Вжалась она в стену хлева пуще прежнего. И одна мысль в голове бьется.       Только бы сразу сожрал! Только бы сразу! А не как кошка с мышкой играется…       Затряслась она вся, руки невольно выставила, когда башка медвежья едва в живот ей не ткнулась. Ноги подкосились… глаза бы зажмурила, но что-то не дает, почему-то только лицо смогла отвернуть, щекой к бревнам прижавшись…       Какое-то мгновение смотрел на нее огромный бурый медведь, но будто шкура звериная дрогнула, и вмиг разогнулся человек. Обернулся Ведко…       Близко он стоял. Так близко, что дыхание их смешивалось. Что тепло тела чувствовалось. Локтем над ее головой в стену уперся... Пошатнулся. На нее едва не упал.       Руку мозолистую к лицу девичьему поднес, но дотронуться не посмел… обмерла она вся от ужаса.       - Не бойся, - прошептал он тихо. – Не бойся…       И с усилием оттолкнулся от стены, шаг назад сделал. И увидела Огнежа быстро расплывающееся на белоснежной рубахе алое пятно.       - Не бойся… - снова повторил Ведко, незряче глядя на нее.       Глаза отвел, отвернулся… дрогнул… И пошел по двору, окропляя кровью грязный снег, медведь…       А лес шумел.