1862

Вторник, раннее утро, 5:33 Первое, что я увидела, когда сошла с трапа самолёта — это яркое солнце над Йокогамой. Когда я улетала отсюда, оно светило также, как сейчас. Также ярко светились несколько синяков на моих бёдрах, что скрывала чёрная юбка, и парочка на предплечье здоровой руки, другая же была неловко обмотана неплотным бинтом, который мне хотелось как можно скорее заменить на более удобный — эластичный. Я поёжилась и переступила с ноги на ногу, разминая затёкшие лодыжки, тем более, я заснула в чересчур неудобной позе, и поэтому у меня неприятно ныла шея даже после того, как я размяла её. Чёртова старость. — Мой отец? — я поправила аккуратно уложенный хвост и обернулась на моего сопровождающего, который неторопливо и неловко вытаскивал мой багаж из частного самолёта, что прислал мой отец. Резко подул холодный утренний ветер, который моментально подхватил мои волосы, унося их куда-то влево, и мою чёлку, которую тут же растрепал, из-за чего я раздражённо фыркнула и поправила её, проскользив тремя пальцами между прядями и укладывая их вновь в ровную прямую чёлку, которая слегка накрывала мои брови. Ветер также распахнул моё чёрное незастёгнутое пальто, неприятно проходясь своими большими, лёгкими, холодными руками по моему телу, забираясь под майку и юбку, заставляя моё тело покрываться мелкими мурашками от прохлады. Я посильнее сжала катану в руке и недовольно посмотрела на мужчину, который перетаскивал к чёрной машине мои чемоданы. — Мори-сама решил встретить вас непосредственно в небоскрёбе, — хриплым от напряжения голосом произнёс подчинённый и втолкнул двумя руками мой бордовый чемодан в багажное отделение, поддерживая его коленом снизу. Колёсики нехорошо хрустнули, а сам чемодан грузно проехался по твёрдой бархатистой поверхности и остановился, пока на него аккуратно не водрузили мой кофр приятного мятного цвета — дорого до ужаса и красивого до смерти. В России я оставила очень много вещей. Ими можно было бы одеть и обуть всю Йокогаму. Возвращаться я, конечно же, не планировала, просто было лень тащить всё это с собой, тем более, если я что-то захотела бы, то могла бы в любой момент купить это, будь то вещь или человек. — Ясно. Как, собственно, и всегда. Поздний вечер этого же дня, 23:57 Я бросила взгляд на отца, поднесла ко рту указательный палец и прикусила чёрный ноготок, который тут же неприятно хрустнул. Чёрт побрал бы меня год носить наращённые ногти, из-за этого дерьма мои настоящие были теперь не крепче фужеров из горного хрусталя. Ломались каждый раз, когда я сжимала свою ладонь, чтобы ударить кого, и гнулись не хуже резины. Я недовольно цокнула языком и убрала руку ото рта, отвела в сторону и, растопырив пальцы, как лягушка, поближе рассмотрела нанесённый урон. Трещина шла прямо по всей ногтевой пластине, и тут я всерьёз задумалась, точно ли это из-за того, что ногти повредились, или это из-за кое-чего другого. Я бы додумала до рака мозга, если бы голос отца не отвлёк меня от мыслей. Я и не заметила, что он, как сидел и пялился на меня, аки баран на новые ворота, так и сидел. Я отвела взгляд в сторону и шумно вздохнула, приготавливаясь услышать вопрос и настраиваясь на разговор с ним, которые случались лишь тогда, когда я, его «любимая» дочурка, оказывалась дома, в пределах Портовой Мафии. Почему «любимая»? Потому что настоящая любимая сейчас сидела справа от меня, и какая-то женщина, по-моему, её называли Хигучи, я её тут впервые видела, постоянно поправляла ей волосы, что мешали Элис наяривать любимый торт. — Ну и как тебе в России? — спросил меня отец, оперевшись подбородком на ладони. Я, хоть и знала, что ему ответить, решила выдержать паузу и с силой ткнула вилкой в стейк. Какого чёрта мы вообще решили поужинать в двенадцать часов ночи? Зубцы моментально вошли в мягкую мраморную говядину и покрылись сладкой животной кровью, а у меня глаз задёргался. Неужели мои демоны и на такую кровь сейчас согласны? Черти, ей богу, не переставали меня удивлять. Хотя, я тоже хороша, заставлять работать и не кормить моих друзей было сущим зверством. И я бы непременно сожалела бы о содеянном, если бы умела это делать. — Неплохо, жаль убивать нельзя, мои демоны истощали за эти несколько лет, — я поигралась с вилкой, которая забавно торчала из куска мяса, и подпёрла голову ладонью, поднимая взгляд на отца. Я тут же встретилась с его фиолетовыми глазами, что мягко смотрели на меня. Я опустила не менее фиолетовые глаза обратно в тарелку с ужином. Я была полностью копией отца, как внутренне, так и внешне. Расчётливая, авторитарная, ведущая, но не ведомая, корыстная, гордая, азартная, мстительная, безжалостная, надменная, эгоистичная. Возможно, именно поэтому отец не любил меня, ведь двум лидерам просто не суждено находиться рядом, но я старалась. Я старалась не быть агрессивной при разговоре с отцом. Я понимала, что этот человек давал и до сих пор даёт мне всё для того, чтобы я сейчас была той, кем являлась — принцессой Йокогамы. Но, узнав о том, что происходило между моими родителями, то я просто возненавидела его и стала такой же, как и он. Я стала той, кого ненавидела. Я всегда хотела быть, как моя мама — заботливой и нелицемерной девушкой с блондинистыми кудряшками и яркими голубыми глазами, в которых я могла видеть небо. — Милая, в Японии тоже запрещено убивать. Отец вновь отвлёк меня от мыслей, и я сжала серебряную вилку, пока мои длинные чёрные ногти не стали впиваться мне в ладонь. Ха, и это сейчас мне говорил тот, который убивает всех и вся при любой возникшей неприятности? Как говорится, нет тела — нет дела, верно? Я аккуратно подняла ногу и закинула её поверх другой, медленно покачивая носком зашнурованного ботинка. Уверена, что на подошве моей обуви до сих пор остались следы крови. Я могла бы вечно шлёпать по кровавым лужам, перемешанными с дождевой водой, и наслаждаться тем, как капли оседали на моих лакированных кожаных ботинках, доходивших до щиколоток. Как бы то ни было, за спиной в такие моменты я всегда слышала, как мои сторожевые псы языками подчищали за мной следы, поглощая всё: плоть, кровь и душу. Даже если бы кто-либо из пяти моих демонов пропустил что-то, я смогла бы с лёгкостью выпутаться из любой ситуации. Неразрешимых не было. Пока что. — Можно везде, если осторожно, — я выдернула вилку из мяса и положила справа от серебряной тарелки с приятной расписной окантовкой изумрудного цвета по краям. Жилки говядины слегка надорвались и сочно истекали кровью. Уж кто, а мой личный повар в Портовой Мафии, как никто другой знал, что мне нужно было подавать почти полностью сырое мясо с кровью. Но сейчас не было ни малейшего желания отрезать кусочек и вложить его себе в рот. Я хотела отодвинуть от себя тарелку с едва ли подкопчённым мясом, но демоны начинали лягать меня изнутри так, что мне приходилось прикусывать губу. Сколько бы их не корми, а палец им в рот не клади, постоянно голодные, как гиены. Кажется, они даже что-то довольно проурчали, когда я сказала, что хочу забрать этот кусок с собой домой, а отец лишь сочувственно покачал головой. Не знаю, знал ли он, через что я проходила каждое утро, но меня это, в принципе, не сильно и волновало. Меньше знаешь, крепче спишь. — Мне нужно кое-что сообщить тебе, — отец заинтересованно посмотрел на меня, а я быстро скосила взгляд на Хигучи. — Наедине. Не шибко мне хотелось разглашать труды моих четырёх лет, которые я потратила на поиск информации, при тех людях, которым я не доверяла от слова «совсем». Хоть я и понимала, что раз она находилась сейчас в этой комнате, да ещё и отец разрешил ей касаться волос Элис-тян, то она была явно не простым наёмников, а шишкой покрупнее. Но сказать, что меня это хоть как-то волновало, это ничего не сказать. Как только я вошла в комнату, она мельком мне поклонилась, а я на протяжении двух минут просто рассматривала её лицо, тем самым заставляя её чувствовать себя неловко. Сойдясь к мнению, что Ичиё даже очень ничего, я села за стол, вновь бросая на неё взгляд. Я на автомате прониклась чувством уважения к ней из-за того, что она состояла в Портовой Мафии, но это не тоже самое, что и доверие, поэтому я медленно сделала кивок в сторону Хигучи. — Хигучи, — отец натянуто и лживо улыбнулся, обращаясь к Ичиё, — будь добра. Можешь вернуться к Акутагаве или подождать за дверью. Имя «Акутагава» я также слышала впервые. Наверное, это бывший ученик Дазая, отец рассказывал мне про то, что Осаму подобрал какого-то одарённого сироту со своей сестрой. Большего отец мне не рассказал. В принципе, он позвонил мне лишь два раза с того момента, как я покинула Японию, — когда Дазай взял на попечение эспера, и когда Дазай покинул Портовую Мафию, а так, в основном, наше общение было в одну сторону: я ежемесячно в последнее воскресение месяца отсылала ему отчёт и шла гулять на Красную площадь вечером. Такие прогулки помогали мне создать план действий на следующие ближайшие тридцать дней до нового отчёта для отца, а после оставить все эти мысли и купить мороженое в рожке в ближайшем ларьке на улице. Да и вообще, меня до сих пор жутко раздражали те два звонка, в которых он только что и делал, что болтал про Осаму, как будто бы мне интересно было про него слышать, пф, ещё чего мне не хватало для полного счастья. — Итак, — я наконец-таки была готова перейти к сути дела после того, как всё-таки заставила себя откусить кусочек говядины и отправить его на запаковку, — ты знаешь, что я не вернулась бы раньше положенного срока, если бы что-то не случилось, — я аккуратно сложила белоснежную салфетку вдвое и поднесла ко рту, промакивая с губ кровяные остатки. — Хотя, я, в принципе, не имела желания возвращаться, отец, но всё же, к делу. Достоевский объединился с Гильдией из Америки для поиска книги. Для Гильдии он обещал передать несколько листков оттуда, но я думаю, что после того, как они её найдут, то начнут собачиться между собой за неё. Мы могли бы просто оставить всё, как есть, но наша задача защищать наш город, а если они собрались здесь рыскать, как псы, то умрут в Японии человек больше, чем от испанки в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Поэтому, мы должны защитить Йокогаму. — Хм, — отец задумался, а я с презрением окинула взглядом тёмную комнату, складывая руки на груди, слегка касаясь пальцами дорогой ткани моей чёрной футболки с короткими рукавами, по концам которых шли в две аккуратные строчки красные нити. — Хочешь что-то предложить? — Нет. На самом деле, у меня была одна идея, но она была настолько безумна, что сам Дьявол отказался бы помочь мне в её реализации. Это всё зависело не только от решения Портовой Мафии, а также от того, что думала другая сильная организация, лишь поэтому мне нужно было встретиться в скором времени с Фукудзавой-сэнсеем. Я подняла взгляд с багровой скатерти на длинном столе и посмотрела за окно, словно надеялась увидеть там что-то помимо кромешной темноты. Это было равносильно тому, что взглянуть в мою душу — мрак, сырость и смрад, всё в комплекте. Я поднялась из-за стола и поправила иссиня-чёрную юбку, разглаживая подол и складки ткани. Отец как всегда сидел и молчал, словно ожидал, что я ему скажу, куда пойду, чего делать я не собиралась. Не поблагодарив их за совместный ужин, я развернулась на пятках и пошла к выходу, хватая одной рукой катану, что всё это время стояла у края стола, аккуратно прислонённая к красному дереву. Это что, по их мнению, был милый семейный ужин? Да плевать я хотела на такие вечера. Я крепче сжала в руке ножны, в которых заботливо находилась моя катана, окутанная в мягкие бинты, а затем специально с размаху хлопнула дверью, чуть не защемив кончик катаны между дверьми. Дура. На секунду обернувшись назад, я задержалась, словно ожидала, что отец меня окликнет, но этого не произошло. Я слышала лишь то, как Хигучи переминалась с ноги на ноги, из-за чего мне безумно хотелось шандарахнуть ей по голове рукояткой катаны, потому что из-за отца меня раздражало сейчас всё, начиная шелестом ткани штанов Ичиё и заканчивая движением воздушных масс в небе над Йокогамой. А воспоминание о том, что именно сейчас в Москве просыпалась моя однокурсница совершенно одна в постели, неприятно оседали на душе. Нет, я не скучала по ней, просто она пользовалась постельным бельём, что покупала я. Сучка, не вернула его. Я кивнула Хигучи, прощаясь с ней, в то время, как она отвесила мне глубокий поклон, а я на это поджала губы: меньше уважения, пожалуйста, вы сильно меня смущаете. Я сделала недо-реверанс, повторно прощаясь с девушкой, и пошла дальше по коридору. Лампы, что висели на стенах огромным количеством, неприятно ослепляли меня своим приторно-жёлтым цветом грязного песка, пока я ловкими движениями пальцев затягивала на талии тонкий, но крепкий кожаный ремешок, к которому цеплялись кромешного чёрного цвета ножны и сама катана в них. Слегка дёрнув на поясе ремень, я поудобнее расположила катану, чтобы было удобнее нести, а внезапно появившийся противник не смог увидеть насколько длинное лезвие у моего оружия. Первое правило хорошего мечника: не дать преждевременно узнать сопернику длину твоей катаны. Было уже двадцать минут первого, и идти куда-либо помимо дома было бы лишним. Я остановилась у большого окна, одного из многих, что шли вдоль всего коридора, и взглянула на полуночную жизнь Японии с высоты птичьего полёта. Яркие огни вывесок, дым и шум от большого количества машин, разрезающие водную гладь огромные лайнера, уставшие и сонные работники, спешащие домой в забитом метро. Что только могло бы быть хуже всего этого? Непременно, Достоевский. Достоевский, который хотел разрушить ту рутину, которую я сейчас созерцала и которую любила. Только богом здесь была я, а не он. И я собиралась защитить мой город. Я хмыкнула и пошла дальше, подняв руку к лицу и поправив чёлку, что неаккуратно съехала в сторону. Я была ещё тем перфекционистом, если убивать — то только чётным количеством ударом, если укладывать волосы — то только в высокий зализанный хвост или оставлять идеально прямыми, чтобы ни волосинки не торчало, если уходить с места убийства — то только, чтобы от человека и следа не осталось: ни капли крови, ни запаха, ни углекислого газа, после его дыхания. — Госпожа Мори! — я обернулась, совсем слегка задев кончиком катаны стену, но тем не менее неприятно поморщившись. Мне не особо хотелось портить катану, которая досталась мне не так уж и легко (хоть я и знала, что такая мелочь не испортит её). Хигучи была слегка запыхавшаяся, и я про себя отметила, что она долго не пробежала бы на миссии, если она вообще на них ходила. Наверное, она просто не проследила за своим дыханием. Ичиё подняла на меня взгляд, и в глазах блеснула радость, наверное, потому что я ещё не ушла. Хотя, зачем я себе льстила, но всё же каждый был бы рад, если бы нашёл меня в восьми миллиардах людей. — Что? — я медленно опустила ладонь на рукоять катаны и наклонила голову в сторону, из-за чего чёлка снова съехала в бок, а я нервно дёрнула скулой. Хоть гвозди бери и прибивай её ко лбу. Хигучи как-то заметно напряглась, когда я схватилась за оружие, но вида особого пыталась не подавать, хотя тут только тупой не заметил бы. Она неестественно сильно поджала пухлую нижнюю губу и притупила взгляд. — Господин Мори приказал сопровождать вас до дома, — она сцепила руки за спиной в замок и слегка наклонилась вперёд, кланяясь. Я же недовольно цокнула языком и вновь бросила взгляд в сторону окна. Сколько раз я просила его не играть роль заботливого отца и просто оставить меня в покое, пока что-то действительно важное не коснётся меня или Йокогамы? Заботливые отцы не отправляют своих дочерей в другую страну на несколько лет. Хотя, чего это? Я всегда понимала, что когда-то придёт время и мне нужно будет послужить на благо города, которого я любила всей душой. Самое главное сейчас было то, что я дома. — Всё в порядке, Хигучи, возвращайся домой, — я развернулась и пошла дальше, понадеявшись, что этого хватит, чтобы от меня все отстали. Что они вообще хотели? Было лишь двенадцать часов — то время, когда просыпалась Портовая Мафия, — и я, может быть, хотела сейчас поехать куда-нибудь и повеселиться, а для этого, как известно, мне разрешения не нужно было. — Но, госпожа Мори… — чёрт возьми, я сейчас сорвусь. — Возвращайся, — я резко остановилась и развернулась к Ичиё, чересчур запрокинув голову назад, что даже моя всегда прямая и приглаженная чёлка слетела со лба. Мне оставалось лишь широко улыбнуться и посмотреть на неё такими безумными глазами, чтобы она даже и шагу сделать не смогла бы. Боже, как же я любила своё лицо. Его стоило любить лишь за то, что, когда до меня докапывались какие-то люди, я всегда могла так сверкнуть своими глазками, чтобы все вокруг подумали, что я душевно больная. Но это было то самое выражение лица, с которым я убивала людей. Я точно была сумасшедшей, честное слово. Однажды я увидела эти бешеные фиолетовые глаза, широкую улыбку и учащённое дыхание в отражении лужи крови и неожиданно испугалась саму себя. Хигучи чуть отступила назад и медленно кивнула, а я тут же перестала улыбаться и смогла продолжить свой путь к двери, теперь уже больше не останавливаясь. Ладонь по-прежнему сжимала рукоять моей катаны, и я даже слегка вытащила её из ножен, но это я заметила лишь тогда, когда вышла из небоскрёба. Видимо, из-за того, что Ичиё взбесила меня, я машинально оголила лезвие. Я разжала пальцы, и катана резко заехала обратно в ножны, слегка хлопнув. На улице было прохладно, несмотря на июнь-месяц, и я поёжилась. — Ты чересчур раздражительна сегодня, Кагуя. — В гробу я видела твою раздражительность, — я фыркнула, поднесла руки к чёлке и, в тысячный раз за сегодня, расчесала её, ровно расположив на лбу. Больше он мне ничего не говорил. Ровно через минуту телефон в кармане юбки завибрировал, и я недовольно вздохнула, проскальзывая в него ладонью и доставая сотовый. Дисплей резко засветился, как только я нажала кнопку на телефоне, и лицо неприятно обдало синевато-зелёным светом фона мессенджера. Мне даже пришлось на секунду остановиться, потому что я приятно удивилась, когда увидела сообщение от моей соседки по комнате в Москве. Она спрашивала, где я, на что я просто прочла её сообщение и заблокировала экран сотового. Обычно она с равнодушием относилась к моим исчезновениям на пару-тройку дней и прикрывала меня перед преподавателями, ссылаясь на то, что я плохо себя чувствовала, так что в университете я прослыла той ещё чахоточной. Нажав вновь на кнопку справа, я занесла большой палец над светящимися красными буквами окошком с надписью: «Заблокировать». Не будет ли это чересчур? Ведь всё равно она не могла бы мне позвонить, — я сразу же сменила московскую сим-карту на японскую для своего же удобства, и её единственным путём связи со мной был лишь этот мессенджер, тем более, мы же были подругами весь этот год. Я подержала палец над надписью ещё пару секунд, а затем нажала на окошко, внося свою бывшую однокурсницу в чёрный список. Я бы не стала этого делать, если бы сейчас не вспомнила, что она как-то использовала мою губную помаду без разрешения. В моей жизни присутствовала лишь одна девушка, с которой я могла говорить по душам, и именно поэтому я сейчас стояла перед безлюдным пешеходным переходом и печатала Бланш приветственное сообщение. В Париже сейчас было только четыре часа вечера, в отличие от Йокогамы, и я надеюсь, что эта мадемуазель сейчас ела свои чёртовы круассаны и попивала чёрный кофе, а как только увидела, что я ей написала, то моментально ответила бы. Но спустя несколько минут я так и не получила ответа, поэтому заблокировала телефон и сунула обратно в карман юбки. Видимо, Бланш спала после очередной миссии. Ладно, ответит мне, как только встанет, она знала, что не лучшая идея — заставлять меня ждать слишком долго. От чёрных небоскрёбов до моего дома было не близко, около сорока минут быстрой ходьбы, поэтому я шла помедленнее и тлела небольшую, но вполне реализуемую надежду в своём сердце, что кто-нибудь да докопается до меня, но мне встретились лишь парочка и небольшая компания подростков-парней из четырёх человек, что молча прошли мимо меня, даже не вздохнув в мою сторону. Неужели я выглядела настолько странно: одна, с катаной за спиной и в чёрной школьной форме? Я зашла в дом, громко громыхнув массивной деревянной дверью, и первое, что я услышала — собачий лай. Должна признать, что это первые звуки из чьей-то пасти, которым я была рада сегодня. Арес и Танатос — мои старые друзья-доберманы, пять лет назад с которыми, когда те ещё были небольшими полугодовалыми щенятами, я любила засыпать в обнимку перед огромным камином в нашей гостиной комнате. Элис иногда прижималась своей спиной к моей спине и тоже засыпала, или же просто сидела у моей головы и перебирала мои волосы. Тогда меня это сильно раздражало, ведь она запутывала их, а на утро их нужно было просто раздирать зубцами расчёски. Но я знала, что пока её тонкие детские пальцы перебирали мои чёрные локоны, я была в безопасности, отец сидел в кресле, а камин ярко горел. Как только они пропадали, я открывала глаза и видела лишь пустую прохладную комнату, в которой было слишком мало света от обычного ночника, а камин уже давно был затушен. Теперь же я могла зажечь его самостоятельно, хоть Танатос постоянно и вертелся дико радостный вокруг меня, стараясь то облизнуть мою ладонь, то игриво прикусить руку, а Арес тут же метнулся прыгать вокруг моей катаны, которую я только-только успела положить на диван. Пришлось чересчур злобно шугануть их в дальний угол, а первый даже успел отхватить от меня по носу, когда прикусил мою юбку и начал мотать своей головой в разные стороны, что даже ткань судорожно затрещала. — Ух, пришибу! — я погрозила им кулаком, когда краем глаза заметила, что они сдвинулись со своего места в углу комнаты, куда я их загнала голосом. Никогда не видела столь игривых доберманов, они же вроде бы не хаски, а носятся по дому, как бешеные. Я присела на пол и кинула горящую спичку в небольшую стопку белых изрисованных листков бумаги. Наверное, Элис рисовала что-то снова. Отец говорил ей, что рисунки, которые ей не нравились, она могла скомкать в клубок и скидывать в дрова, которые лежали в камине, чтобы его было легче разжечь. Я села напротив огня и поджала ноги к груди, обхватывая колени руками и утыкаясь в них острым подбородком. Пламя больно обжигало лицо, но мне это даже нравилось, а доберманы послушно пристроились позади меня и равномерно посапывали, уткнувшись тёплыми мокрыми носами мне в спину, совсем как в добрые старые времена. Захотелось лечь, закрыть глаза и уснуть… а потом проснуться на пепелище этого особняка из-за того, что я забыла потушить камин и всё загорелось к чёрту. Я прикрыла глаза и моментально уснула, хотя даже не хотела этого, а открыла их только тогда, когда Арес под моей головой встрепенулся и вылетел в соседнюю комнату, а мой затылок с характерным глухим стуком обрушился на тёмно-коричневый паркет. Я поморщилась и поднялась с пола, облизывая сухим языком губы, что были не менее сухими. Так хотелось пить, что складывалось такое ощущение, будто бы я проснулась наконец-таки трезвой после недельного запоя и готова была осушить весь Токийский залив. Я встала на ноги, на лету подхватывая бело-голубое одеяло в полоску, которое соскользнуло с меня, когда я поднималась. Оглядевшись и поглубже вздохнув воздух, в котором приятно витал уловимый запах голландских вафель с кленовым сиропом, я поняла, что незнакомец не только укрыл меня, но и камин потушил, и завтрак сделал. А это мог сделать только один человек из моего окружение, потому что остальные хотели лишь всадить мне нож между лопаток. И это был не отец. — Табета? — позвала я женщину, почёсывая затылок. Я бросила взгляд на часы, которые указывали 6:32 утра. Так рано, а она уже была здесь и успела даже приготовить завтрак, судя по запаху, и залить водой камин, который оставила без присмотра нерадивая госпожа. Риоко Табета-сан была моей горничной, наверное, чуть ли не с того самого момента, как мы переехали в Йокогаму. Она просто однажды появилась в нашем доме и осталась в нём навсегда. Каждое ненавистное мне утро я просыпалась от такого чудесного запаха только что приготовленного завтрака, что он мог рассеять тучи над моей головой ровно до того момента, пока не прозвенит звонок, оповещающий о начале первого урока. Всё было хорошо, пока я была маленькой. Табета присматривала за мной, убиралась в доме и готовила мне еду, но, когда твой отец босс Портовой Мафии, твоё детство слишком быстро обрывается не на самой веселой ноте (если, конечно, ты не Элис), поэтому потом Табета стала просто убираться и отстирывать те пятна крови, которые не выводила даже стиральная машина. Отец предлагал ей просто сдать одежду в химчистку, но она говорила, что справляется. Иногда я смотрела на неё и думала, что, наверное, если бы мама была жива, то она занималась бы тем же самым, что и Табета. Я даже прониклась к ней тем небольшим количеством сочувствия, что у меня осталось и из-за этого оступилась с резкого обрыва. В один из дней я предложила ей уйти. Не потому, что больше не хотела её видеть, а потому что… потому что не нужно было такой доброй женщине за пятьдесят стирать вещи убийц и готовить завтраки, которые никто больше не ел. Но, видимо, Табета расценила это совсем по-другому, по первому варианту, и с тем пор мы вообще почти не общались. — О, Кагуя, ты встала? — Риоко выглянула из-за угла, вытирая руки о небольшое кухонное полотенце ядрёно зелёного цвета. Точно что-то кашеварила. Её рука аккуратно поднялась к лицу, один раз дрогнув, и она пальцами поправила волосы, которые выбились из пучка. Они были такие блеклые, некоторые уже были поражены сединой, поломанные и сухие, что я неожиданно для себя с грустью отметила, что Табета-сан сильно постарела за те четыре года, пока меня не было в Японии. Неизменно было лишь то, что она по-прежнему оставалась моей любимой женщиной, которая заменила мне маму и бабушку. Я кивнула, подошла к ней и неловко обняла, а потом ещё раз кивнула, но уже уткнувший ей в шею. Всё-таки в стенах своего родного дома я могла себе позволить побыть милой, маленькой и беззащитной девочкой, которая страдала от недостатка внимания, а не расчётливой сукой. Даже моё имя из уст Риоко звучало, как утренняя песнь архангелов, хотя, в принципе, каждое её слово отзывалось в моём сердце молитвой, благословлённой самой Бишамон. — Хорошо, переодевайся и приходи завтракать, — её шершавые руки несколько раз мягко погладили меня по лопаткам и талии, а потом она отстранилась. — Твои вещи по-прежнему висят в шкафу в твоей комнате, — затем ещё чуть отстранилась, придерживая меня за плечи, и внимательно стала рассматривать меня. — Тем более, ты не сильно-то выросла за эти года. Иди. — Вообще-то на пять сантиметров, — пробубнила себе я под нос, обиженно складывая руки на груди. Риоко была права: мои вещи были в шкафу, как и в тот день, когда я покидала Йокогаму четыре года назад. Но тогда я ничего не взяла с собой, всё оставив в этой комнате, ведь отец сказал, что нужно вылетать через час, а я в этот момент сидела и завтракала. Я прикрыла за собой дверь и облокотилась спиной на неё, оглядывая комнату. Всё стояло на своих местах, даже та белоснежная большая кружка на прикроватной тумбе, из которой я в последний день пила какао, разве что напитка в ней уже не было. Всё было так, словно я покинула это помещение пару часов назад. На удивление, хоть всё было на местах, но пыли не было ни на одной из вещей, видимо Табета-сан позаботилась. Я подошла к постели и опустилась на неё, и та, слегка простонав, выгнулась. Я любила фото, что находилось на тёмно-коричневой тумбе столько, сколько я себя помню. На нём были я, мой отец и Элис. Фотографию сделали почти сразу после того, как была окончена война, и мы смогли вернуться домой, вот только уже без мамы и без большей части моей семьи. Мне было пять лет, когда я осталась единственной дочерью Мори Огая. Я всегда удивлялась, смотря на своих братьев и сестёр, как же всё-таки они были похожи на мою мать. У всех поголовно были белоснежные кудри и небесного цвета глаза, а я всегда выделялась среди них, была чёрной вороной среди белых, была демонессой среди белокурых ангелочков. Иногда даже казалось, что из-за этого мама не любила меня, но её теплая рука, которая покоилась на моей голове, когда мы все вместе засыпали в обнимку, уносила из моей головы все плохие мысли прочь. Мой палец аккуратно коснулся лица папы на старой фотографии. На ней он ещё облачен в военную форму, так как мы покинули зону военных действий незадолго до окончания войны, а на тот момент, когда было сделано это фото, его могли в любой момент призвать обратно. Сейчас он такой же красивый и молодой, как и на фото четырнадцать лет назад, удивительно. Иногда мне кажется, что он пьёт кровь девственниц по вечерам, а не вино, чтобы сохранять такую гладкую, белоснежную и мягкую кожу. Но отец всегда много работал. Когда мы были на войне я могла не видеть его по несколько дней. Не то, что бы меня это беспокоило, мы никогда не были с ним настолько близки, чтобы я спрашивала у мамы: «Где папа?», но иногда меня волновало то, что я забывала, как он выглядит. А ещё я не видела его эмоций. Настоящих эмоций. Последний раз было тогда, когда я забежала в его кабинет, вся в крови и сказала, что нас убили. Я была жива, и папа был жив, но «нас убили» звучало слишком правильно. Я так и не смогла прочесть по глазам отца, что тогда, что сейчас, что он чувствовал, но лично я, как мне кажется, не смогла оправиться до сих пор, несмотря на то, что я видела маму периодически, а моих сестёр и братьев ещё чаще, но меня так пугало то, кем они стали и то, что они сделали со мной. Каждый раз я закрывала глаза и вспоминала войну. Мы были в тылу, но иногда противникам всё равно удавалось добраться до нас, и иногда мы отступали назад, позволяя разбираться солдатам с этим дерьмом самим, а иногда, когда времени совсем не оставалось, нам тоже приходилось отбиваться. Но каждый раз отец оставался. Я до сих помнила, как он толкал маму в спину и говорил ей быстрее уходить, пока вражеские солдаты не подошли слишком близко. И мама слушала его. Она бросала короткое: «Будь осторожен, Ринтаро» и уходила, держа на руках моего младшего брата. Отец обычно ничего не отвечал и просто кивал. А потом всё начиналось по новой: стоны раненых, запах спирта, мокрая марля. Когда солдаты хватали меня маленькую за локоть, я настолько пугалась, что роняла всё из своих рук, но обычно они просили просто позвать медсестру или дать им воды. Я часто сидела на постели умирающих, которым мой отец уже ничем не мог помочь, и просто держала их за руку, помогая легче пройти ту грань, где наш мир переходил в мир вечный. Солдаты рассказывали мне, что я так похожа на их дочерей, которых они были вынуждены оставить дома из-за войны. Тогда я умела им сожалеть, наверное, я именно там и оставила всё своё сожаление, а на последующие года его просто уже не хватило. Я отставила фотографию обратно на тумбу и громко вздохнула: ничего не изменилось, кроме того, что мне теперь девятнадцать, а отец носит не военную форму, а чёрный плащ. Если бы мне кто-то тогда сказал, что мой отец будет боссом Портовой Мафии, я бы рассмеялась. А жизнь вон как повернулась. Поднявшись с постели и по привычке заведя руку за спину, я не обнаружила своей катаны, на секунду испугалась, что я забыла её в пределах здания Портовой Мафии, но тут же с раздражением выдохнула: она в гостиной. Я схватилась за края рубашки и потянула наверх, стягивая через голову с себя, а затем поправила бретель чёрного лифа, которая перекрутилась. Я открыла шкаф и выбрала самую большую толстовку, что была в нём. Хоть я не сильно и выросла в росте, но в ширину-то да. К сожалению. — Милая? — Уже иду! — отозвалась я, поспешно натягивая на себя серую толстовку с какой-то большой красно-зелёной извивающейся змеёй спереди. Не припоминаю, чтобы я заказывала кофту со своим автопортретом. Я задрала рукав на правой руке, а на другой решила не трогать. Табета-сан будет задавать мне вопросы по этому поводу. Она знала мои проблемы, мои переживания, мои опасения и опасения моего отца. И именно это всегда меня и пугало. Никогда не знаешь, от кого можешь прилететь нож в спину. Лучший друг может оказаться твоим врагом, а враг неожиданно стать твоим союзником. Я бегом спускалась по лестнице, на ходу проверяя мессенджер. Бланш ответила мне коротко: «Я в порядке. Ты вернулась в Японию?». Вот же глупышка, я ей раз десять, если не двадцать, сказала о том, что возвращаюсь домой, неужели так сложно было запомнить? Или у неё память, как у рыбки? Наверное, второе. «Да, я же говорила, боже. Я позвоню тебе через несколько часов.» — быстро напечатала ей сообщение в ответ и вошла на кухню, попутно чуть не споткнувшись о Танатоса, а затем вскочила на стул. Давно я не завтракала сладостями, должна признать, поэтому, как только вафли оказались под моим носом, я схватила одну и отправила в рот, пачкая пальцы в тягучем и липком кленовом сиропе. — Возьми вилку и нож. Ты же девочка, — брови Табеты-сан мгновенно сдвинулись к переносице, и она с недовольством встряхнула маленьким полотенчиком, разрезая им воздух, в котором густой пеленой витал запах сахара и молока. Она облизала сухие потрескавшиеся губы и поправила чёрную оправу очков, что съехала на кончик носа. Странно, что взгляд у Риоко такой тяжелый сегодня, даже неловко становится, будто бы она вовсе и не хотела, чтобы я возвращалась домой. Как будто бы это её дом, а не мой, чёрт возьми. И глаза у неё какие-то чересчур тёмные, может быть, свет так падал. Ведь цвет радужки с возрастом не темнеет, верно? Значит свет так падал, что голубые глаза казались такими тёмно-синими, как штормовое море на картинах Айвазовского. — Хорошие девочки не убивают людей, — я бросила взгляд на протянутые мне столовые приборы и закатила глаза, заталкивая указательным пальцем оставшуюся часть вафли себе в рот. Риоко мученически вздохнула и отложила вилку с ножом на иссиня-чёрную столешницу. Она скрестила руки на груди и облокотилась о тумбу спиной: — Продолжаешь винить себя? — Я не виню себя. И никогда не… — Не обманывай. Первое время ты очень переживала. Я вздохнула и подхватила вторую вафлю за края. Кленовый сироп так красиво скользил большими рыжими каплями на ребристой поверхности, совсем как кровь с лезвия катаны. Когда я думала об этом, перед глазами моментально представали вырезки из моих воспоминаний, связанные с убийствами людей. Если бы меня попросили, я бы с огромным удовольствием могла бы описать лицо и эмоции каждой жертвы, как много потребляла жертва сладкого и мяса, ведь густота крови частично зависит от количества холестерина и глюкозы, что просила перед тем, как я убила её. Многие люди просили меня оставить их в покое, отойти и не приближаться, кричали, что у них семьи. Так почему же они никогда не думали о своих родственниках, когда переходили дорогу Портовой Мафии? Если ты делаешь то, что не по душе Мафии, то ты либо умираешь, либо примыкаешь к ней, если будешь полезен. Как реверс и аверс монеты. Но то, что тебе выпадет аверс — шанс был практически нулевой. Табета была права. По началу я действительно сильно переживала о том, что я убийца. А что подумала бы мама, если бы узнала, что её дочь стала убийцей? А что сказала бы мама на то, что её дочь вела себя, как потаскуха ради информации? А что, а что, а что… В голове был адский легион мыслей, а в один вечер их вышибли из головы, словно дали пощёчину. Их просто не стало. Я гладила Ареса и до меня наконец дошло, что я не должна переживать о своей работе. Это моя работа, моя обязанность, такая же, как сидеть в офисе и печатать отчёты своему начальнику, как учить детей в школе грамматике, как шить людям на заказ рубашки и строгие костюмы. Просто моя работа более… кровопролитная и рукимаратильная. После осознания истины я даже спать стала крепче, чем раньше. Я перестала просыпаться от кошмаров, где меня просили убрать пистолет и пощадить их, я просто убивала их снова, только уже во сне. Я перестала бояться, что полуразложившийся труп моей жертвы в одну из ночей, когда полная луна будет над Йокогамой, вылезет из-под моей кровати и схватит меня за ногу, впиваясь поломанными зубами мне в голень. Когда ты делаешь что-то плохое на постоянной основе, то это перестаёт пугать тебя и мучить твою совесть. Ты просто берёшь и делаешь, снова и снова, словно ты не решаешь сейчас подобно богу, жить человеку или умереть, а просто насыпаешь растворимый кофе в стакан и заливаешь кипятком и молоком напополам. — Шелли принесла ириски. Хочешь? — Риоко протянула мне небольшую конфету сливочно-коричневого цвета, и я её приняла. Шелли была знакомой Табеты-сан, которая жила в конце улицы. Я до сих пор помнила её: крашенные рыжие волосы чуть ниже плеч, трясущиеся руки и голова из-за Паркинсона, сутулая спина и серые глаза, которые она также, как и Риоко, прятала за очками. Я часто видела её гуляющей с невесткой и своим внуком. И я помнила, как столкнулась с её сыном в стенах Портовой Мафии. На его лице тогда был неподдельный испуг, а я лишь удивилась. Тогда я видела его впервые таким солидным и серьёзным, в строгом тёмно-синем костюме, потому что обычно он выбегал из дома в спортивных штанах и футболке в ларёк за саке каждые выходные, который находился прямо напротив его дома. Он не был бедным человеком, отец не купил бы дом в районе для отщепенцев, я знала из уст Шелли, что он был довольно успешным инвестором, но чересчур жадным. Второе утверждение уже моё. Это я поняла, когда увидела его на пороге своего кабинета с двумя моими подчинёнными за спиной. В Портовую Мафию приходили отбросы всего мира, те, кому больше не было смысла существовать, но которые хотели бы быть хоть кому-то полезными, приходили те, кто отчаялись, те, кто повяз в долгах. Приходили те, кто хотел ладонями грести деньги, жрать их и давиться. — Мне нужно поговорить с Принцессой, — его голос был так твёрд, словно он не испугался пять секунд назад при встречи со мной. Я могла бы сообщить об этом Табете, та бы, в свою очередь, оповестила об этой ситуации его мать или жену, и тогда бы ничем хорошим это не закончилось. Вот только мне это не нужно было, это не касалось ни меня, ни моего драгоценного города. Его голос был такой нахальный, словно он встретился со своим рабом, а не с рабом Портовой Мафии. Вот только мне всё же удалось заставить его слегка понервничать. Я не любила нахальных людей. — Ты уже с ней говоришь. Жаль только, что его амбиции не были равны его возможностям. Он умер в моём же кабинете, только двумя месяцами позднее. Мне было пятнадцать, но даже в таком возрасте я смогла столкнуть взрослого сильного мужчину со стула на пол, сесть на него сверху и протолкнуть сквозь намертво замкнутые губы капсулу с цианистым калием. Другого выбора не было. Смешивать цианид с водой и упросить его выпить это было бы бессмысленно, он не стал бы, да и вещество в воде растворялось. Он потребовал бы, чтобы я первая отпила из стакана. — Как только цианистый калий попал тебе в организм, он вступил в цепную реакцию с твоей кровью и заблокировал работу цитохромоксидазы, что отвечает за усвоение гемоглобином кислорода. А все умные детки знают, что без кислорода все внутриклеточные процессы останавливаются и организм погибает. Поэтому ты сейчас просто задохнёшься. Я сидела на столе, закинув ногу на ногу, и смотрела на то, как этот мелкий жадный ублюдок умирал, корчась в агонии, дрыгал ногами, пытаясь сделать хоть маленький глоток воздуха. Я смотрела, как он хрипел и стонал, и думала: сдыхай быстрее, ублюдок, я опаздываю в школу. Он по-настоящему заслужил то, что получил. Никому, кто работал на Портовую Мафию, не разрешено раскрывать своего грязного рта и сообщать конфиденциальную информацию другим группировках, пусть они даже и не представляли опасности для нас. А он подумал, что он особенный, что ему всё дозволено, что он может это сделать, если получит неплохие деньги. В итоге его погубила жадность. — Будешь ещё одну? — вернула меня в реальность Табета-сан, протягивая мне ещё одну ириску. — К чёрту твои ириски. Я в них все пломбы оставлю, — я отмахнулась от неё, пытаясь разобраться с конфетой, не потеряв зубы. — У меня ещё есть кое-какие дела.