1862

Три года назад. Понедельник. 16:32 Я наклонилась вперёд и крепко обхватила пальцами стопы, а в бёдрах неприятно потянуло от резкой, неподготовленной растяжки. Что-то шумно громыхнуло слева от меня, и я моментально подняла голову, оглядывая огромное помещение с большим количеством зеркал, но ничего подозрительного не увидела, только себя и Люлли в отражении. Она виновато взглянула на меня и кивнула на балетный станок, в который она упёрлась стройной, крепкой ногой, облачённой в белые, тонкие колготки. — Может быть, со мной позанимаешься? — поинтересовалась Бланш, наклоняясь к правой, запрокинутой ноге и складываясь почти пополам. Я окинула её осуждающим взглядом, когда заметила в её глазах лёгкую, доброжелательную насмешку, и вернулась к чтению книги и своей растяжке, которая уже не причиняла неприятной боли. Люлли ведь знала, что дотянуться пальцами до кончиков пальцев на ногах — мой максимум, и ещё смела издеваться. Я гордо промолчала и повернулась к ней спиной, протаскивая книжку черешком по полу, издавая негромкий шорох. Рубашка неудобно скрутилась в области талии, и мне пришлось немного привстать, чтобы поправить одежду. В зеркалах тут же отразились мои рваные движения, и я зачем-то подняла голову. В глаза моментально бросилось исхудавшее лицо, на которое падала неровно стриженная, длинная чёлка, — тогда я была поклонницей длинных, уродливых чёлок до подбородка, которые были пострижены тупыми маникюрными ножницами, — и несколько еле заметных веснушек, которые выскочили буквально вчера, а я даже не заметила этого. Я поправила воротник рубашки и, мимолётно взглянув на Бланш в отражении зеркала, вернулась к книге. Я взяла русскую классику из университетской библиотеки ещё неделю назад, но руки до неё дошли только сегодня, потому что всю неделю я пыталась укомплектовать в своей голове названия всех костей мозга на латыни. В пятницу вечером был диктант, на котором я благополучно завалила ровно половину, а сегодня, в субботу, выделила себе законный выходной, хоть и была недовольна собой. Бланш с равномерной периодичностью постукивала ногой по деревянному полированному полу, но совсем не раздражала меня, наоборот, помогала сконцентрироваться на чтении. Я зачесала волосы за ухо и опустилась на локти, больно упираясь ими в пол, продолжив читать. Русская классика не затягивала своим сюжетом, но помогала иногда отвлечься, и я была не против познакомиться с книгами страны, в которой жила на данный момент, пусть и временно. Я быстро пробежала глазами две страницы и настолько отвлеклась и почувствовала себя в безопасности, что даже не обратила внимание на то, что Бланш затихла, а затем резко возникла прямо за моей спиной. — Ты такая противная, — Люлли схватила меня за ворот рубашки и потянула вверх, поднимая меня с пола. Она так резко это сделала, что я чуть не задохнулась и не повесилась на своём же воротнике, если бы моментально не вскочила бы на ноги, а Люлли только продолжила издеваться. — А на лицо вообще чокнутая. — Не приближайся ко мне, — я толкнула её в плечо. — Специально выводишь? Мне стоило некоторых усилий отцепить её руки от моей одежды, в которую она вцепилась мёртвой хваткой, перед тем как оттолкнуть от себя. Она так звонко засмеялась, что даже пошатнулась в сторону, задыхаясь. Уверена, она хохотала с моего раздражённого выражения лица. Она никогда не упускала возможности напомнить мне о том, что считает меня забавной, когда я злюсь и ругаюсь на неё. Несомненно, она опускала те моменты, когда я была зла по-настоящему, до дрожи в коленях и скрипу мокрых от пота ладоней на рукоятке катаны. Опускала те моменты, когда я теряла над собой контроль и очухивалась по колено в крови и с кусочком чьей-то одежды, зажатой между пальцами. — Ага, давай подерёмся, — весёлым голосом воскликнула Бланш, словно перед ней сейчас сидел ласковый щеночек, а не разъярённое чудовище. Она по-милому завела руки за спину, сцепив в замок, и наклонила голову набок, машинальной вставая в третью позицию. — Потом тебя по кусочкам не соберешь. Бланш никак не унималась. Я попыталась сесть, но она тут же подскочила ко мне в один прыжок и выдернула волос с головы, заставляя меня раздражённо поморщиться и потереть кончиками пальцев там, где секунду назад было на один волос больше. Я ещё несколько раз попросила её не трогать меня, повторила, что хочу почитать в максимально возможной тишине и спокойной обстановке, иначе я соберусь и поеду обратно на квартиру. Поэтому Люлли решила, похоже, сходить ва-банк: она резко ударила меня кулаком по лицу так сильно и совершенно неожиданно, что я пошатнулась и не успела ей хоть что-то возразить, как была намертво прижата к полу, а мои запястья были плотно сцеплены над головой рукой Бланш. — Ты такая красивая, Кагуя, — она наклонилась сильнее. — Хочу поцеловать тебя. Бланш оказалась в слишком опасной близости от моего лица, и я, наверное, впервые в жизни была напугана из-за неё так, что даже задержала дыхание, но, видимо, моё лицо слишком рассмешило её, раз она моментально отстранилась и засмеялась, перекатываясь с меня на пол. Мне пришлось приподняться на локтях, чтобы разглядеть, куда она там укатилась, как болванчик. Ругаться на неё не хотелось, да и сама я до сих пор была в огромном замешательстве — небольшой осадок лесбийской паники метался в моей голове, стуча о стенки черепа, как кусочки льда в пустом бокале из-под сока. Было настолько неловко, что я даже не отстранилась от неё. — Повелась? — она хохотала, как сумасшедшая. — Успокойся! Шучу. Шутка. Шут. Ка. Воскресенье. 4:46 Я распахнула глаза, и в них тут же ужасно больно ударило солнце, поэтому пришлось зажмуриться и перевернуться на другую сторону кровати, которая оставалась в тени. Потрогала перебинтованную ещё со вчера руку, как это и делала всегда, и проверила узелки, — Дазай не трогал руку, — и спокойно выдохнула. Переворошив одеяло, которым я была заботливо укрыта, я наконец-таки поднялась с постели, скользя обнажёнными стопами в мягкие тапочки. Я сменила одежду на большой, шерстяной, белоснежный свитер и мягкие штаны, оставив на себе лишь футболку, и надела гарнитуру, чтобы сильно не теряться из поля зрения Оливера и отца, хотя за то время, пока я спала без задних ног, мне никто не писал и не звонил. Было раннее утро, около четырёх-пяти утра, поэтому было довольно прохладно, я подумала, что было бы неплохо накинуть белый, пушистый плед на плечи перед тем, как выйти из комнаты. И тут меня как осенило, и я вспомнила абсолютно всё, что произошло вчера. С кухни слышался спасительный шум воды из-под крана, и я на крыльях любви влетела в комнату к Табете-сан, чтобы как можно скорее поведать ей о том, как я и Дазай поужинали вчера и как он уложил меня в кровать, поглаживая по волосам, ведь она попросила рассказать ей обо всём в мелких подробностях. Но жестокая действительность с размаху ударила меня по лицу чугунной сковородой и отправила в нокаут. Честно говоря, я действительно чуть было не упала головой об косяк, ведь на кухне была не моя домработница, а Осаму. Точнее, теперь он, кажется, стал моей домработницей. — Ты зачем моешь посуду? — я недоумённо обвела его взглядом. Воздушное настроение резко сменилось на тяжёлое и раздражённое. Не знаю, что происходило со мной, когда Дазай был рядом, но у меня словно титановая стена вырастала между нами и мешала мне нормально с ним разговаривать. Впрочем, как и со всеми людьми. Почти. Осаму резко обернулся в мою сторону, совершенно не ожидав моего внезапного появления, и опёрся спиной на раковину, медленно вытирая мокрые от воды ладони большим, голубым бумажным полотенцем с розовыми цветочками. Через секунду бумажка была смята в неаккуратный комочек и выброшена в мусорное ведро. Он выглядел немного сонным, и я не могла решить: он только что встал или ещё не ложился. В котором часу я заснула, я уже даже не помнила. Раньше я наоборот не спала ночами, потому что ночь — это время, когда в городе просыпается Мафия. Я подошла к раковине, и Дазай послушно отступил в сторону, уступая мне место. Тонкие пальцы обхватили столешницу и аккуратно сжали так, что кончики побелели, косточки запястья красиво обтянулись тонкой, белоснежной кожей, а голубые вены по-аристократически проступили, обвивая лианой изящную руку. Я отвела взгляд от ладоней Осаму и поспешно, с грохотом сгребла в охапку всю оставшуюся грязную посуду в раковине, коленом открыла посудомоечную машину и с ещё большим шумом сложила туда тарелки. Куда он дел оставшуюся еду? Взгляд машинально упал в сторону окна, выходящего во внутренний двор. Две моих собаки радостно прыгали по зелёному газону, размазывая какую-то красную, тягучую жидкость по траве и мордам, и я узнала в ней томатное рагу, сделанное Табетой. Понятно. Это вроде не шоколад, плохо стать им не должно. — Папочка подарил тебе посудомоечную машину? — с издёвкой поинтересовался Осаму, наблюдая за тем, как я раскладывала вчерашнюю грязную посуду в приборе. Я находилась в непосредственной близости к Дазаю, поэтому резкий запах порошка из химчистки приятно резал нос вкусным лавандовым ополаскивателем. Одежда была тщательно отмыта и отглажена, пусть и немного помялась в области колен после вчерашней ночи. — Никто не виноват, что ты не заметил её, — укоризненно подметила я, ударяя его кулаком по колену, что у него от неожиданности даже нога подкосилась. Он сначала было открыл рот, чтобы возразить мне насчёт посудомоечной машины, но тут же замолк, признавая поражение и то, что он реально не заметил её. Он подогнул одну ногу и уткнулся кончиками пальцев в холодную плитку пола, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно под такт какой-то воображаемой музыки. Губы были поджаты, а руки переместились со столешницы, и он мягко перекрестил их на груди, постукивая пальцами правой руки по левому предплечью. — Никто не приходил? — уточнила я, имея в виду Табету. Но Дазай лишь хмыкнул, пожал плечами и отрицательно помотал головой так, что волосы из аккуратно зачёсанных назад вновь превратились в неаккуратную копну локонов, мешающих элементарно смотреть. Мои руки непроизвольно потянулись к его волосам, поэтому, быстро стянув тонкую, чёрную резинку со своего запястья, я собрала длинные кудрявые локоны в небольшой пучок на затылке. Пряди были немного мокрыми, а от его обнажённой кожи пахло персиковым гелем для душа, видимо, Осаму принимал душ недавно. Он не возразил моим действиям, просто поднял голову и некоторое время наблюдал за мной через отражение на до блеска начищенной дверце навесного, кухонного белого шкафчика, улыбнувшись и хмыкнув, увидев результат моих манипуляций. Я опомнилась, отняла руки от его волос и нервно потёрла и так сухие ладони о бёдра. Тем не менее, то, что Табета так и не появилась со вчерашнего дня, действительно было странно. Может быть, она заметила нас спящими и поэтому решила прогуляться ещё несколько часов где-нибудь? Но разве она не приготовила бы тогда для нас завтрак? Я немного нахмурила брови: когда я находилась в Японии, именно Табета была ответственной за мою одежду и еду, и сегодня был первый раз, когда я проснулась не на готовенькое. Конечно, после самостоятельной жизни в Москве, я могла бы просто заказать доставку и сама погладить и приготовить одежду, но меня больше беспокоила сама Табета, а не её невыполненные обязанности. Надеюсь, она в порядке. Она была моей домработницей, учительницей, гувернанткой и няней с самого детства и была для меня больше, чем просто персонал. — Ты хорошо спал? — Я не спал, — улыбнулся Дазай, аккуратно смахивая крошки хлеба в ладонь. Он делал себе завтрак? Бутерброд? — Ты просыпалась, если я переставал тебя гладить по голове. А крепко уснула ты лишь под утро, и я решил, что помочь с грязной посудой лучше, чем просто лечь спать, тем более я знаю, что долго ты бы не проспала бы. Надо было бы его поблагодарить, но я просто сонно хмыкнула ему в ответ. Я поставила последнюю тарелку в посудомоечную машину и захлопнула её. На этом я планировала закончить, потому что ей я пользоваться умела не лучше, чем собака шариковой ручкой. Включала её обычно Табета, поэтому я решила оставить это ей, она ведь должна была когда-нибудь вернуться домой… Я поднялась и довольно упёрлась ладонями в столешницу. — Всё-таки мыть посуду руками более… романтично. Не думаешь? — Не думаю. У тебя отвратительные представления о романтике, ты знал об этом? — я оторвала кусочек от рулона с бумажными полотенцами и протёрла руки после грязной посуды. — Что ты будешь есть на завтрак? Я закажу. — Хочу приготовленный тобой мисо суп, — Дазай чуть ближе пододвинулся ко мне, задевая мою перевязанную руку, и мне пришлось отодвинуться в сторону. Краем глаза я заметила, как он посильнее сжал пальцами стол и хмыкнул. Уверена, ему было сейчас максимально неловко, но я не могла просто рассказать ему, что не так, хотя он должен был догадаться, что что-то не так. Но он не спрашивал. И я благодарна ему за это. Были вещи, которые должны быть поняты без слов. Если когда-нибудь наступит тот момент, когда я буду готова или будет подходящая ситуация, чтобы всё рассказать ему, — и я обязательно расскажу. — Понятно. Ничего, так ничего. Дазай что-то недовольно пробормотал себе под нос и, оттолкнувшись от столешницы, сел на высокий, металлический барный стул с красной обивкой и уткнулся лбом в столик. Обычно ни стол, ни стул не использовались в хозяйстве Табетой, а мной и подавно, на него иногда ставилась посуда с едой, когда к нам приходили гости и яства нужно было приносить в строгом порядке, а не все сразу. Я бросила взгляд на Осаму через плечо и прикусила губу. Резкая боль прошлась по руке, отдавая прямо в виски. Пока он не смотрел на меня, я могла немного расслабить лицо, потому что боль в руке набатом била по голове уже как несколько минут. Такое ощущение, будто мою кость покрывали не сухожилия и мясо, а обтягивали вибрирующие, раскалённые металлические проволоки, а кость пронизывали ледяные железные штыри. Начало бросать в жар. «Сделай с этим уже что-нибудь, Кагуя, » — выстукивало сердце азбукой Морзе. Как бы мне не хотелось делать это при Осаму, мне было необходимо принять таблетку опиума. Помогало, но ненадолго, потом снова всё начинало болеть, а такие сильные боли были только при приступах несколько раз в месяц, так что жилось мне ещё не так плохо, как могло бы. Дышать было трудно, поэтому я приоткрыла рот и вдохнула. Получилось немного громко, но Дазай не поднял головы, когда я обернулась на него на всякий случай — так же молчал, упёршись лбом в стол. Пришлось немного пошуршать в навесной тумбочке, пока я нашла небольшую коробочку, замаскированную под упаковку с таблетками против головной боли, и взяла одну. На этот раз Осаму приподнял голову, опёрся подбородком о барный столик и бросил на меня взгляд, а затем подошёл ко мне со спины, заинтересованный шорохом и какой-то странной упаковкой в моих руках. Он тихо стоял за моей спиной и, если бы он двигался немного тише и осторожнее, я бы и вовсе не заметила, что он поднялся со стула и подошёл. — Что это? — недоверчиво спросил у меня Дазай, дыша мне прямо в макушку, хотя он и так знал ответ, и сразу же протянул руку, прося одну круглую таблетку. Я без колебаний закрыла упаковку и отставила её обратно в навесную тумбочку. — Нет. У меня по назначению врача. — Опиум не бывает по назначению. Неужто ли он собирался спорить сейчас со мной. Я обернулась к нему. Он по-прежнему стоял прямо за моей спиной в относительно непристойной близости ко мне, но уже в более требовательной позе, скрестив руки на груди. Его глаза выжидающе смотрели на меня, так, что хотелось ложкой ударить его по переносице, чтобы отвернулся. Я бросила взгляд на его шею, на которой, под кожей, медленно двигалась широкая вена, выстукивая в такт старым настольным часам в кабинете моего отца, где пахло гвоздикой. Это был любимый цветок моей матери, поэтому в кабинете Ринтаро всегда стояла подставка с тонкой палочкой благовония. Когда он появлялся дома, наверное, раз в чёртов год, то всегда зажигал одну или две тростинки и этой гвоздикой несло на весь дом. Цветок мне симпатизировал, но запах от него кошмарный. Только вот я не понимала до сих пор действий отца. Какой смысл так грязно бросать во всех камнями, делая лживый вид того, что после стольких лет ты до сих пор скучаешь по своей жене, если ты её даже и не любил. — Не в моём случае, отойди. Я вздохнула полной грудью и слегка толкнула его в солнечное сплетение кулаком, в котором сжимала таблетку опиума. Но он перехватил мою ладонь и крепко обхватил её своими пальцами, стискивая её до того, что она даже побелела. Я отшатнулась и снова упёрлась поясницей в столешницу, но руку мою он так и не отпустил. Он облизал сухие губы и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но замолчал. Мы простояли так ещё несколько секунд, и Дазай наконец-то заговорил: — Давай. И поговорим по душам. — Шесть утра, а мы уже накидались? — Ну не шесть, а пять, — исправил меня Дазай, — и, во-вторых, мы по назначению врача. Я устало вздохнула и кивнула. Спорить не хотелось, и Дазай отпустил мою руку. Вновь зашуршала некрепкая картонная коробка из-под обезболивающего, и одна небольшая, круглая таблетка оказалась у Осаму в ладони. Я, не дожидаясь его, вложила свою в рот и проглотила, не запивая. Они были скользкие и маленькие, поэтому это было сделать нетрудно. Дазай последовал моему примеру, но немного поморщился. Налив нам холодной воды в два стакана, я кивком головы пригласила его в гостиную к камину. Он горел со вчерашнего дня, видимо, Дазай подбрасывал туда несколько раз древесину, потому что металлическая резная дровница была почти пуста, кочерга была снята с сервитера и прислонена к кирпичам, а небольшой участок пола перед камином был немного припорошён золой. Я уселась в непосредственной близости от огня, так, что чувствовала, как языки пламени ласкали кожу оголённой шеи и лица, и поставила справа от себя стакан с водой. Дазай сел в кресло напротив. Что-то стукнуло в окно, но ни я, ни Дазай не отреагировали. — Ты хотел поговорить о чём-то, — напомнила я, отпивая немного воды из высокого, прозрачного стакана с фиолетовыми авторскими разводами. Наверное, покупала Элис, это в её духе: купить какой-нибудь дурацкий стакан за большие деньги и никогда им не пользоваться, потому что разонравилось. Дазай немного помолчал, видимо, решал, что же спросить у меня, покрутил в руках наполовину опустошённый стакан, глядя на выплёскивающуюся на пальцы воду, и снова посмотрел на меня. В утренней темноте его глаза блестели коньячным оттенком из-за яркого огня камина, а кожа была не такой бледной, как обычно, а имела приятный персиковый оттенок. Волосы торчали в разные стороны, безуспешно приглаженные несколько раз рукой, и смотрелись тёмно-рыжими в пылающем пламени. Он откинулся на спинку кресла и подпёр кулаком голову. — Как в Москве? — Мм, неплохо, — я задумалась и пожала плечами. — В России много классных людей, но дома мне всё же спокойнее. Понимаешь, о чём я. — Да. В России действительно большинство людей в моей университетской группе были хорошими. Помогали мне, если я что-то не могла перевести, давали списывать и прикрывали у преподавателей, хотя все и так привыкли, что я постоянно отсутствовала, хотя оценки были не так уж и плохи. Правда, друзьями я так и не обзавелась, разве что хорошо общалась со своей соседкой по парте. Она тоже была иностранкой, поэтому у нас было больше общего, чем с коренными россиянами. Мы иногда ходили вместе попить кофе в Старбакс или в кино на ужастики, вкусы в фильмах у нас были тоже схожими. Её звали Калина или что-то вроде того, и родом она была из Болгарии. «Родители мои — патриоты до мозга костей, поэтому так и назвали, в честь болгарской принцессы, » — как-то она объясняла мне, почему её назвали таким странным именем. Сейчас я уже смутно помнила её лицо, но пахла она вкусно, земляникой, иногда персиком. — Почему ты ушёл из мафии? — задала я вопрос, который вертелся у меня на языке все эти года, с того момента, как я узнала об этом. — Поговорил с Одасаку и решил. Вот как всё просто было, однако. — Где он сейчас? — Кёмачи, три-три-один. Думаю, он был бы рад, если бы ты заглянула к нему. Вы были близки, когда он был в Портовой Мафии. Я мысленно внесла в список дел «Навестить Сакуноске завтра в пять часов вечера» и снова предалась воспоминаниям. Мы редко что-то делали вместе, но иногда встречались в ближайшей к небоскрёбам кофейне или в Люпин, когда я, поддавшись уговорам Дазая, сопровождала его в бар выпить. Иногда Одасаку угощал меня пирожными с клубникой из той же кофейни, где мы иногда виделись, и давал английскую классику почитать. У него был безупречный вкус на книги, одна до сих пор осталась у меня, на память, он подарил мне её на моё пятнадцатилетие, но прочесть я её так и не успела. Я посмотрела на Осаму. Если бы я могла бы проникнуть в его сознание, я бы ощутила, как сильно он ненавидел и презирал моего отца за всё то, что случилось с Одасаку из-за организации Мимик. Возвращаясь в Йокогаму, я была уверена, что он ненавидел меня точно так же, как и Ринтаро, но почему нет? Я ведь его дочь. Я потупила взгляд. Из-за моего эгоистичного отца, чёрт, иногда мне не по себе, что я всё равно люблю его, из-за него Сакуноске лишился одного глаза и был предан организацией, в которой работал. Почему? Когда я с раздражением говорила, что в Портовой мафии одни предатели, я оскорбила его. Чёрт возьми, как же всё криво, косо и наперекосяк. Я сжала ткань штанов пальцами. — Ты уверен? — Да, он точно там живёт. Мы виделись на той неделе. Он за молоком ходил в соседний продуктовый, — Дазай хихикнул и отпил воды. — Я не о том, идиотина, — я промолчала и посмотрела на свой стакан. — Будет ли он действительно рад меня видеть?.. — Кагуя, — Осаму резко стал серьёзным и слегка подался вперёд. — Дети невиновны в действиях своих родителей. Я больше чем уверен, что Ода ни в чём тебя не винит, тем более, ты даже не знала, что задумал твой отец, и я знаю, что ты писала Оде насчёт этого случая, — я подняла на него взгляд, потому что этого не знал никто, кроме меня, — но он не отвечал не потому, что был зол или ненавидел тебя, а потому что сменил номер телефона. Не догадалась? — Думала об этом. Но решила попробовать написать. — Он даст тебе новый номер, — Дазай обратно откинулся спиной в кресло и расслабился. — Как только сходишь к нему. — А ты дать не можешь? — Неа, тогда ты к нему не пойдёшь. Знаю я тебя. Я недовольно цокнула язык, но отрицать сего факта не могла. Он был прав как никогда. Одасаку был ярким лучом солнца во всей Портовой мафии, который не был по локти в крови других людей, и я чувствовала ужасающую вину за то, что с ним произошло. Сакуноске был последним человеком, который заслуживал бы такой участи. — И где ты был эти два года? — задала я второй, не менее интересующий меня вопрос. — Даже мои люди не смогли найти тебя. — Не поверишь, — Дазай крутанулся на кресле и закинул ноги на подлокотник. Я приготовилась услышать, что он сидел в сточной канаве Йокогамы всё это время. Как говорится, если хочешь что-то спрятать, то спрячь на самом видном месте. — Я был в Асахикаве. Знаешь, где это? — Это Хоккайдо, да? — Дазай кивком ответил на мой вопрос. — Где же ты там жил? В национальном парке Дайсецудзан под деревьями спал? — Обижаешь, Кагуя, — он насупился. — Не думай, что я покинул Мафию с пустыми руками. Купил небольшой домик у Чабецу, естественно, не под своим именем, и жил там два года, ознакомляясь с прекрасной культурой Северной Европы, — он на секунду замолчал. — Если честно, было трудно. Я не мог ни с кем видеться и общаться, а с местным колоритом разговор не клеился. Все считали, что я какой-то бандит, раз нигде не работаю, а денег на всё хватает. По правде говоря, они были правы, а ведь и правда гокудо*… — Уже нет, — я оборвала его, а то понесло его не в те степи. — Ты предал мафию и дезертировал, как мне сообщили, так что какой из тебя гокудо? Оскорбляешь меня такими словами, Дазай-сан. В этом доме сейчас только один якудза, и это не ты. Дазай усмехнулся. — Знаешь, в Асахикаве очень вкусный рамён. Ты обязана его попробовать. Человек, который владел заведением, где я регулярно обедал, сказал мне, что мисо рамён греет не только тело, но и душу с сердцем. Как грелка. — Обалденное сравнение. — Я знаю, спасибо. Мы замолчали. Каждый думал о своём. Дазай о том, что неплохо было бы сейчас снова сходить в то заведение, а я о том, что сегодняшний день, наверное, закончится ещё не скоро. Бланш написала мне недавно, что хотела бы приехать уже в ближайшее, потому что не выносит высоко аристократичное общество своей младшей сестры и отца, а Колин был отправлен на обучение в Лондон азам менеджмента и иностранным языкам, чтобы был твёрдым плечом для Иветты, на которое она могла бы опереться, случись что неожиданно. Не то чтобы я не хотела видеть Люлли, она просто сильно выматывала меня, высасывала всё желание жить, двигаться и функционировать. Вот же энергетический вампир. — Расскажешь мне теперь, что делала в Москве? Я поморщилась. Не хотелось ворошить это, но я не могла оставить его без ответа после того, что он рассказал мне о себе. — Встречалась с кем-нибудь после меня? — Нет. — О-о, никто не был так хорош, как я? — Нет, моя психологическая травма, оставленная тобой, до сих пор не зажила, и я разочаровалась в мужчинах. Я взяла остывший уголёк, который отлетел от древесины с камина, и запустила в Дазая, попадая ему прямо в лоб. Он что-то обиженно пробормотал и потёр ладонью слегка обожжённую кожу, смахивая кусочек золы на рубашку. — Вообще-то я усиленно училась, постигая науки, анатомию и гистологию, а не бегала по парням. — Не лги. Точно была на побегушках у отца. Я пнула его по лодыжке и улыбнулась. В глазах немного двоилось из-за опиума, но зато рука уже совсем не болела. Я даже специально ей подвигала, делая вид, что разминаюсь. — Эй, не так прямолинейно! Дазай улыбнулся тоже и снова отпил воды. Зрачки у него немного расширились, когда он взглянул на меня, уверена, что у меня такие же. Я прикрыла глаза, и неприятная тяжесть и тепло ударили по глазным яблокам, растекаясь вглубь черепа. Такое ощущение, будто бы я выпила не одну таблетку, а сразу несколько за раз. Такое раньше случалось, когда я только начинала принимать и хотела моментального эффекта, чтобы боль ушла прямо в тот же момент, когда я сглотнула последнюю таблетку, но от этого процесс не ускорялся. — Тебе нравилось в университете? — Нет, — я распахнула глаза, потому что перед ними моментально всплыли несколько тетрадей с конспектами по видам костей и сухожилиям, что, где и чего связывал, как шибари, и что чему передавал. — Медицина явно не моё. Я не дочь своего отца. Может быть, мне бы понравилось то, чем занималась моя мать, но… я не знаю, чем она занималась. Помню, что она иногда писала небольшие картины дешёвыми красками на крафт бумаге, но… — воспоминания о маме болезненно отдавали в груди. Дазай, видимо, почувствовал это, поддался вперёд снова, а я лишь успела уловить мимолётное движение у своей щеки, как кончики его пальцев аккуратно коснулись края моего уха и медленно заправили выбившиеся волосы за него. Он старался коснуться как можно больше моей кожи. Не уверена, но кажется, я ощутила его ладонь даже на своей шее. Всё спуталось. Слишком близко. Лицо Дазая было слишком близко. Я попыталась отодвинуться, но неприятно и болезненно стукнулась затылком о кирпичный камин, поэтому Осаму, схватив одними кончиками пальцев мой подбородок, подтянул моё лицо ближе к себе и поцеловал в щёку, совсем как стеснительный юный мальчишка, который не знает, что такое поцелуй. Но мне этого хватило, чтобы закрыть рот от удивления и на секунду забыть, что лёгкие функционируют. Вдох-выдох. Ситуация как-то вышла из-под контроля. — Ты покраснела, — с довольным лицом заключил он. — Жарковато сидеть у камина, знаешь ли. — Ах, да. Воскресенье. 7:28 Люлли Бланш была тем человеком, который любил влетать в жизнь человека, перевернуть в ней всё вверх дном и исчезнуть, словно её и не было никогда. А ещё она отличалась от других тем, что появлялась абсолютно всегда в самый неподходящий момент, и именно по этой причине я и Дазай сейчас сидели на диване и упорно прятали глаза с расширенными до ужаса зрачками от восторженной Бланш, которая рассказывала нам о том, какую бомбическую вечеринку она приготовила для меня. Я взглянула на Осаму. Он увлечённо слушал мою подругу, совершенно не показывая того, что он под наркотиками. Я хмыкнула. Уверена, он переквалифицировался в хорошего мальчика после того, как исчез из Портовой Мафии. Не знаю, как он, а у меня словно мозг бульдозером вскопали. Действительно, мне не хватало лишь качественной марихуаны, чтобы отрубиться в конец, но я до сих пор понимала каждое её слово, пусть она и говорила на ломаном японском. За все годы нашей дружбы она так и не научилась ясно излагать свои мысли. — И хочу чёрную ковровую дорожку, по которой ты пройдёшь, как принцесса, Кагуя! Я и Дазай переглянулись, и я устало потёрла лоб. Ну что за детский сад «Ромашка» на выезде. На секунду я задумалась, почему Люлли выбрала именно чёрный цвет, он же был её самым ненавистным, а потом вспомнила, что я сама и попросила её младшую сестру об этом. Я вновь взглянула на Люлли. Она выглядела самым счастливым человеком на свете в данный момент. Она всегда так сильно радовалась, когда ей поручали организационные мероприятия, что я невольно задумывалась, почему же она всё-таки отказалась от места наследницы главы французской мафии. Из приоткрытого окна тянулся по полу приятный утренний ветер, и я прикрыла глаза, откидываясь затылком на спинку софы. Пахло ландышевым парфюмом Бланш, стираной рубашкой Дазая и еле-еле ощутимо кровью, чей вкус ощущался на кончике языка. Я посмаковала его и неприятно поморщилась, когда он стал ощущаться сильнее, а затем растёкся по всей гортани и быстро исчез в пищеводе. Кажется, я неосознанно прикусила язык. Я поднесла руку к губам и коснулась их кончиками пальцев. Сухие. — Ты слушаешь меня? — голос Бланш звучал недовольно и напоминал мне голос Табеты, когда я возвращалась из школы в испачканной одежде. — Да, ты сказала, что хочешь чёрную ковровую дорожку. Она вздохнула. Видимо, она говорила об этом несколько минут назад. Я открыла глаза и встретилась с её испепеляющим взглядом вперемешку с заинтересованным Дазая. Они молчали, кажется, что ждали моего ответа, но я сидела с закрытым ртом и дальше. — Кстати, приедет ещё кое-кто… Эта не конкретика не сулила ничего хорошего. — Кто? — Ну… — Кто? — я прозвучала требовательнее. — Разумовские. — Да ну… — я снова откинулась на спинку дивана, специально ударяя лопатками посильнее, чтобы выбить из себя образовавшееся раздражение и недовольство. Перед глаза моментально возникла всеми уважаемая криминальная чета Разумовских: глава семьи — Богдан, высокий, статный мужчина в летах, с уже появившейся еле заметной сединой в каштановых волосах, чьим повседневным атрибутом в любой день и погоду являлись чёрные дорогие подтяжки; его сын Влад — наверное, весь мир уже знал, как ему нравилась Бланш, пусть у отца и были другие планы, например, женить его на мне, я бы не позволила, не смогла бы всю жизнь смотреть на мужчину, который меня ненавидит, слава богу, копией отца он был лишь внешне; и его самый младший ребёнок — шестнадцатилетняя Лилиана — владелица лучших белоснежных прядей всей северной столицы России и по совместительству самый раздражающий человек в мире, которого я только знала. По правде говоря, я уже пять минут молила всех богов, чтобы они передумали сюда ехать, но если Бланш лично позвала Влада, то он прибежит на поломанных ногах в Йокогаму. — У него есть вести для тебя, — слова Люлли немного, но обнадёживали. — Надеюсь, не с предложением руки и сердца. — Да ну тебя, — она несильно пнула носком мою лодыжку, а её голос прозвучал ещё более раздражённо, чем раньше, и, если мне не почудилось, то с нотками обиды. Неужели… — Госпожа Мори, доброе утро. Ваш секретарь прибыл, — голос Оливера резко прозвучал в ухе, обрывая мои мысли.