Хористы

«Дорогой папа! Получила твое письмо — оказывается, оно запоздало на две недели, а мы с мамой совсем измучились в ожидании. Я счастлива узнать, что с тобой все хорошо, ты жив и здоров. Мама и я молимся за тебя каждый день. Милый папа, уже месяц, как я окончила курсы сестер милосердия и поступила на службу в Госпиталь Красного Креста и сейчас я пишу тебе прямо оттуда, с ночного дежурства. Перед тем, как решиться стать медицинской сестрой и оставить гимназию, я много думала, но пришла к выводу, что так будет правильно. Я решила, что, если я помогу чьему-то отцу, брату или мужу, то и ты не останешься без поддержки и заботы, если с тобой, не дай Бог, что-то случится. Мама не против, но все же немного сомневается: смогу ли я выдержать все, что происходит в госпиталях, не испугают ли меня чужие страдания? Но пока все идет хорошо. Я чувствую, что нужна там, я никогда прежде не ощущала себя настолько на своем месте. Да, в гимназии было хорошо и я не чувствовала себя лишней, но работа в госпитале привлекает меня гораздо больше. В предыдущем письме ты спрашивал об Анне. Я была у нее неделю назад — мы отмечали именины Александра. Знаешь, папа, я давно уже не помню таких милых семейных вечеров. Было совсем немного гостей — всего лишь я и концертмейстер Каверин, но и этого оказалось достаточно. Каверин весь вечер был весел, много шутил, показывал нам карточные фокусы, а потом носился по квартире с маленьким Петей, играя в лошадку. Пете очень повезло с крестным. А старшая дочь Ромахина, кажется, даже немного в Каверина влюблена. Я хотела бы писать тебе только о хорошем, но это было бы нечестно. Возможно, ты уже знаешь, но совсем недавно умер старый адмирал Лазарев. Анна была очень расстроена — он ведь почти заменил ей отца. Мне жаль несчастного адмирала, но, думаю, что Господь проявил милосердие, забрав его — на долю Лазарева выпало слишком много испытаний и сейчас он, наконец, упокоился с миром. Как бы там ни было, а жизнь все-таки продолжается. Я часто вижусь с Андреем и, возможно, благодаря ему я впервые за последний год вновь замечаю красоту окружающего мира. Сейчас в Петрограде настоящая золотая осень, и, когда я возвращаюсь из госпиталя, я всегда иду не спеша и любуюсь осенним пейзажем. Милый папа, больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы все кончилось и ты вернулся домой. Надеюсь получить твой ответ как можно скорее и храни тебя Господь.

С любовью, Алекс».

Алекс отложила перо и потянулась, разминая спину. Затем прислушалась — все ли спокойно, не нужна ли ее напарнице помощь в палате? Но в сестринской по-прежнему стояла тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом улицы, доносящимся из открытого окна, да редким треском керосиновой лампы. Алекс удовлетворенно кивнула, положила письмо в конверт и взглянула на часы — почти полночь, а значит, у нее еще есть целый час, чтобы вздремнуть.

* * *

В час ночи Алекс сменила на посту Женю, вторую сестру, и все время до рассвета провела, бегая от пациента к пациенту — один просил пить, со вторым вдруг сделалась высокая лихорадка, третьего неожиданно затрясло так, что госпитальная койка заходила ходуном. Вызванный хирург обнаружил, что раненая нога поручика поражена клостридией. — Это газовая гангрена, — сказал он, указав на раздувшуюся, серо-зеленую ногу. — Давайте в операционную. Когда операция завершилась, пришла новая напасть — у прооперированного накануне ефрейтора открылось массивное кровотечение. Словом, когда Алекс утром вышла из госпиталя, она чувствовала себя совершенно вымотанной. Правда, это состояние с лихвой компенсировалось новым, ранее не известным чувством — теперь от нее почти зависит человеческая жизнь. Это осознание поистине завораживало. Ладно, может быть, не совсем от нее, а от хирурга, но хороший ассистент тоже здорово помогает. Так что эта усталость была даже немного приятна. На следующий день она получила записку от Доманского. Он предлагал пойти в эти выходные в «Доминик», а после — на прогулку. Разумеется, Алекс сразу же согласилась. В субботу днем они встретились неподалеку от лицея и не спеша отправились в кафе. Под ногами тихо шуршали разноцветные листья, Алекс глубоко вдыхала свежий, пахнущий прелой листвой и дымом воздух, наслаждалась осенней прохладой, и безостановочно рассказывала о буднях госпиталя. — Пару дней назад я снова ассистировала — в этот раз была ампутация по поводу газовой гангрены. Поручика, конечно, жаль, но собой я довольна — в этот раз мне ни разу не сделалось дурно! — А что, с вами раньше такое бывало? Алекс слегка замялась, но почти сразу продолжила: — Ну, в общем, да. Я вам не говорила, мне было стыдно. Две недели назад я первый раз ассистировала. Это тоже была ампутация, я сама вызвалась, мне было интересно — и посмотреть на операцию, и проверить себя. Я думала, что справлюсь, я же не институтка какая-нибудь. Поначалу все так и было, ну, разве что было немного душно. Да еще эта косынка… Словом, представьте: в операционной совсем нечем дышать, косынка мешает, я держу эту несчастную ногу, которая, кстати, ужасно пахнет, и тут… — Вы упали? — с сочувствием подсказал Андрей. — Именно. Мне показалось, что кто-то выключил электричество. А потом его вдруг включили, и я понимаю, что уже не стою, а лежу. Спасибо, что хотя бы на кушетке. Я, значит, лежу, надо мной стоит другая сестра, а я вообще не помню, как это произошло! Еще и чувствую себя отвратительно — мне дурно, и было такое чувство, словно я сунула лицо в сугроб. Андрей сжал ладонь Алекс чуть сильнее и ободряюще сказал: — Ничего стыдного в этом нет. Вы же не железная, в самом деле. Вы сами мне об этом как-то говорили, помните? В памяти Алекс живо воскрес Михайловский сад и тот вечер вскоре после начала войны, когда она долго рыдала в объятиях Андрея. Она почувствовала, что краснеет, и ответила: — Ну да, говорила. Но все равно обидно — на другой операции осколок кости отлетел моей напарнице прямо в лоб, а она ничего, даже в лице не изменилась. Хотя у нее, конечно, куда больше опыта. — Вот видите. Так что не стоит расстраиваться. Кстати, мы пришли. Внутри «Доминика» было тепло и приятно пахло свежей выпечкой и кофе. Едва они сели за стол, как Алекс спохватилась и сказала: — Вы меня простите, я слишком много говорю и постоянно о себе. — Это ничего. Мне очень приятно вас слушать, — Доманский застенчиво улыбнулся. — Все равно это невежливо. Я совершенно ничего не спросила о вас. — Увы, ничего особенного я не расскажу. Разве что теперь цензура добралась и до лицея — теперь мы должны проверять, но я бы сказал — обыскивать, — вещи учеников, — Андрея передернуло, словно сама мысль об этом была ему глубоко противна. — Не хочу этим заниматься. Мальчики тоже не в восторге. — Покажите мне хоть одного человека, которому понравилась бы цензура. — Вы правы. Но, Александра, я позвал вас не для того, чтобы поговорить о политике. Я хочу вам кое-что сказать. Я давно уже собирался, но сегодня решил, что не стоит больше медлить. У Алекс забилось сердце. Она пристально взглянула на Доманского, который всем своим видом напоминал пловца перед прыжком в воду. — Продолжайте. Андрей снял очки и спрятал их во внутренний карман. — Извините, мне трудно говорить, я немного волнуюсь. Александра, я люблю вас и знаю, что мое чувство взаимно. Мне следовало сделать это раньше, но я боялся — да что там, и сейчас боюсь, — вашего отказа. Но, если вы мне и правда откажете, я все пойму. — Что? — переспросила Алекс, не веря своим ушам. Андрей ответил не сразу. Он глубоко вздохнул, затем продолжил, неотрывно глядя на Алекс. — Я приму любой ваш выбор, потому что знаю — я старше вас, не на двадцать лет, конечно, но на десять. Это во-первых. Во-вторых, я не богат, да к тому же вдовец. Ну и, в-третьих — я не красавец-офицер. — А зачем мне красавец-офицер? Что я буду с ним делать? — только и смогла выговорить Алекс. — Я думал, все о них мечтают. Андрей выглядел таким удивленным, словно для него стало открытием, что не все девушки любят военных. — Словом, все, что я тут перечислил, выглядит не слишком привлекательно. Однако я все же осмелюсь просить вашей руки. Алекс издала нервный смешок и вновь почувствовала, как вся кровь прилила к щекам. — Так вы меня уговариваете или отговариваете? — Не знаю, — тихо ответил Доманский. — Просто я хотел… Он вдруг махнул рукой и с чувством сказал: — Честно говоря, я уже запутался, что я там хотел. В общем, вот. Вы выйдете за меня? — он вынул из кармана бархатную коробочку и раскрыл ее. Внутри, на синем бархате, Алекс увидела кольцо. На мгновение она потеряла дар речи, а когда, наконец, справилась с собой, то медленно произнесла: — Вам не удалось меня напугать, хотя вы очень старались. Я согласна. Андрей вновь надел очки и недоверчиво взглянул на Алекс: — Правда? Алекс так и хотелось ответить что-то вроде: «Нет, неправда. У меня просто такое странное чувство юмора», но она ничего не сказала, лишь кивнула, радостно улыбнувшись. Солнце вдруг стало светить гораздо ярче, а город за окном стал еще прекраснее. — Я очень рад. Знаете, я так долго готовился к этому разговору. — Так это же не первое ваше предложение? Я думала, второй раз уже не так страшно. «Алекс, ради бога, замолчи!», — разозлилась она сама на себя, но Доманский, кажется, совершенно не обиделся. Вместо этого он пожал плечами и серьезно сказал: — Нет, страшно, как впервые. В этот день они много гуляли по городу и болтали друг с другом. После того, как Алекс ответила согласием, Андрей стал куда оживленнее, много и быстро говорил и уже ничем не напоминал того застенчивого человека, которого Алекс наблюдала всего несколько часов назад. Когда Нева начала постепенно поглощать солнце, а город оделся в голубой бархат сумерек, Андрей вдруг спросил: — Почему Алекс? — Что? — Почему вас называют Алекс? Давно хотел спросить. — Это прозвище из детства, я сама его придумала. Мы играли в пиратов, ну я и заявила, что я не Александра, а капитан Алекс Отважный. А потом прижилось как-то. — Мне нравится. Но и Александра тоже очень красивое имя. — Согласна. И я тоже хотела бы попросить вас кое о чем — давно уже об этом думаю. — О чем же? — Андрей остановился у одной из скамеек Летнего сада, предложив присесть. — Видите ли, ваши очки… в общем, можно примерить? Мне интересно, что я смогу увидеть. Андрей кивнул и протянул ей очки. — Кстати, давно хотела сказать вам еще кое-что, — спохватилась Алекс. — У вас красивые глаза. И очень милое лицо, когда вы без очков. Очень открытое и слегка беззащитное. — Это жаль. Всегда хотел быть строгим и суровым. — Не стоит, вы мне нравитесь таким, какой вы есть. И… о боже! Как вы их носите?! Алекс, наконец, нацепила очки на нос и тут же почувствовала, что у нее кружится голова. Все предметы разом потеряли свои очертания, расплылись и исказились, словно в комнате кривых зеркал. Алекс даже показалось, что земля уходит у нее из-под ног. — Ношу с удовольствием, — засмеялся Андрей. — Но в детстве терпеть их не мог и очень стеснялся. Хорошо, что отец объяснил мне, что ничего стыдного в этом нет — он сам был чудовищно близорук. Давайте их сюда. Алекс сняла очки и с облегчением увидела, как мир вокруг нее вновь возвращает привычную четкость линий. Они еще какое-то время погуляли, пока город, наконец, полностью не окутался темнотой, и Алекс не засобиралась домой. В тот вечер, ложась спать, она впервые не думала ни о войне, ни о госпитале — она чувствовала себя самым счастливым человеком на свете.

* * *

Через несколько дней Андрей официально попросил руки Алекс у ее матери. Сложно было сказать, кто волновался больше — сама Алекс или Доманский, но, к счастью, вечер прошел вполне благополучно. Андрей был очень любезен и мил, и мама благословила их на брак. А вечером, когда она и Алекс уже готовились ко сну, мама сказала: — Если хочешь знать мое мнение, хорош он или дурен, скажу, что больше хорош. Я, конечно, ожидала когда-нибудь увидеть не такого жениха — ей-богу, Сашенька, он вполне сойдет за анатомическое пособие для твоих курсов, — но главное, что он, похоже, хороший человек и тебя любит. И это чувство у вас взаимно. Поэтому выходи за него и будь счастлива, девочка моя. Вместо ответа Алекс обняла мать и от души ее расцеловала. Свадьбу назначили на зиму, сразу после Крещения. Алекс полагала, что месяцы до нее будут тянуться бесконечно долго, но это оказалось совсем не так. Много позже, вспоминая дни между сентябрем и январем, Алекс не смогла бы сказать, что именно тогда происходило. Все пролетело словно один невозможно длинный день в госпитале, пахнущий гноем, карболкой и спиртом, и наполненный стонами раненых и умирающих. Лишь иногда эти удручающие картины перебивались приятными предсвадебными хлопотами. Золотой наряд Петрограда сменился на ослепительно-белый, деревья сбросили листву и укрылись пушистым снегом, а дома, улицы и витрины вновь украсились к Рождеству. За несколько дней до Рождества неожиданно вернулся отец. Вернулся не в обычный отпуск, а по ранению — осколок снаряда угодил ему в ногу, и теперь отец опирался при ходьбе на трость. Долго стоять он тоже не мог и всю Рождественскую службу провел сидя. — Почему ты не писал, что ранен? Почему не предупредил, что приедешь? — спросила Алекс, едва радость от возвращения отца немного улеглась и они все смогли говорить спокойно. Она вглядываясь в родное, покрытое первыми морщинами лицо и с грустью замечала, что за год отец значительно постарел. И Алекс вдруг впервые с начала войны отчетливо поняла — родители не вечны. Но она тут же запретила себе думать об этом — не сегодня, не сейчас, когда до свадьбы осталось совсем немного. — Я не хотел вас тревожить, и потом — моя рана совсем не опасна, — нарочито беззаботно сказал отец. Они втроем сидели в гостиной, отец — между Алекс и мамой. Им едва хватало места на небольшом диване, Алекс было тесно и не слишком удобно, но она не переменила позы. Она как в детстве прижималась к отцовскому плечу, вдыхала смесь одеколона и крепкого табака, и отчего-то ей очень хотелось плакать. Отец в свою очередь обнял ее и маму, еще крепче прижав их к себе, и с легкой усмешкой сказал: — Я не мог допустить, чтобы мои девочки волновались, — и добавил, уже без улыбки, устало вздохнув. — Как же я по вам скучал. Незадолго до свадьбы Алекс представила друг другу отца и Андрея. К ее радости, они быстро нашли общий язык. А после ужина отец сказал вдруг дрогнувшим голосом: — Поверить не могу, что ты уже совсем выросла, солнышко. Вскоре наступило Крещение, а сразу следом — день свадьбы. Алекс стояла в подвенечном платье и со свечой руке, смотрела на взволнованного, нарядного Андрея, слушала гулкий голос батюшки и не верила, что это происходит с ней. Вроде бы только вчера она оставалась после уроков в гимназии, затем поступала на Бестужевские курсы, и вот уже она — взрослая барышня, которая сегодня выходит замуж. Алекс в детстве не раз пыталась представить себе этот день и всякий раз не могла. Позади нее стоял папа, который когда-то сделал ей лук и стрелы из садовой черемухи, а теперь одной рукой держал над ее головой тяжелый венец, а второй опирался на трость. Мама даже не пыталась совладать с собственными чувствами, и то и дело прижимала к глазам белый кружевной платок. Алекс с интересом взглянула на Андрея. Он был немного бледен и свеча в его руке слегка дрожала, но, несмотря на волнение, он выглядел счастливым. Венец над его головой держал лицейский учитель математики Королев. После венчания к ним, словно по команде, поспешили друзья и родственники. Оба родителя обнимали Алекс, отец, уже совсем не сдерживаясь, плакал и Алекс чувствовала, что и по ее щекам тоже текут слезы. Следом подошли Ромахины в полном составе, Анна держала на руках Петю. Незнакомое место и множество людей нисколько не напугали его, напротив, он все время с интересом крутил головой и глядел на всех широко раскрытыми глазами. Затем появились многочисленные родственники Андрея — сначала подошел долговязый и худой дядя, затем — старшая сестра с двумя красавцами-юнкерами — племянниками Андрея. Вслед за ними появилась младшая сестра, и, наконец, младший брат Андрея. Всех предыдущих родственников Алекс знала — Андрей недавно познакомил ее с ними, — но этого молодого человека она видела впервые. — Я рад с вами познакомиться! — выпалил он, улыбаясь. — К сожалению, не имел чести и возможности увидеться с вами раньше. Алекс с любопытством рассматривала его. Если не знать, что этот молодой человек и Андрей — родные братья, то ни за что не догадаешься. Младший Доманский был невысокий, крепкий, огненно-рыжий и не носил очков. — Позволь представить, Алекс, — сказал Андрей. — Это Юра, мой брат. — Не похожи, правда? — усмехнулся Юрий. — Ты просто приемный, — сказал Андрей, покачав головой. — Он всегда так шутит! Придумал бы что-нибудь новенькое. — Не беспокойтесь, мы обязательно придумаем, — заверила его Алекс.

* * *

Через месяц после свадьбы отец отбыл на фронт. Нога его совсем зажила и рана напоминала о себе лишь едва заметной хромотой. Прощаясь с женой и дочерью, он просил писать ему как можно чаще, а Доманского он пригласил в кабинет и долго с ним беседовал. — Что он тебе сказал? — спросила Алекс за ужином, когда они с Андреем вернулись в его учительскую квартиру. — Много чего. Но если совсем коротко — взял с меня обещание беречь тебя. А если он узнает, или хотя бы заподозрит, что ты со мной несчастна — он вернется и «тогда, господин Доманский, кладбище и правда станет вам родным домом». Андрей засмеялся, а Алекс удивленно вскинула брови: — Папа правда так сказал? Я всегда считала, что он очень добрый и мягкий. — Поверь, твой отец умеет быть грозным, когда это нужно. Ах да, еще он сказал, что, даже если ему не суждено вернуться живым — он, в случае чего, вернется в виде привидения и тоже отомстит за тебя. — Звучит многообещающе. — Зато я, наконец, понял, откуда у тебя такое чувство юмора, — Андрей вновь улыбнулся и поцеловал Алекс. — Твои родители, на самом деле, отличные люди, и я твоего отца хорошо понимаю. Будь у меня дочь, я бы, пожалуй, вел себя так же. После отъезда отца время вновь ускорило свой ход. Возможно, виновато в этом было возвращение Алекс в госпиталь — за работой она вновь потеряла счет дням. А еще Алекс оставила родительской дом и переехала к Андрею. Весь первый месяц Алекс, просыпаясь и видя на своем пальце золотой ободок кольца, а рядом с собой — спящего Андрея, удивленно думала: «Ого, а я, оказывается, замужем». Непривычно было и то, что теперь Алекс будил по утрам лицейский колокол, а после она постоянно слышала гул мальчишеских голосов. Иногда ей казалось, что она снова гимназистка, а однажды вообще приснилось, что ей нужно бежать на урок словесности, к которому она, разумеется, не готова. Андрей потом весь день над ней подшучивал, а она спрашивала — неужели у него ни разу не было подобного? — Я уже привык, — ответил он, любуясь Алекс, которая перед зеркалом собирала волосы в сложную прическу. Незаметно окончилась зима, ярким солнечным пятном мелькнула весна, оставив по себе только память о Пасхе, и наступило лето — как всегда в Петрограде душное, пыльное и жаркое. Работать и даже просто существовать в таких условиях стало в разы тяжелее, и дважды Алекс, успевшая привыкнуть ко всему в госпитале, едва не потеряла сознание. Ей стало тяжелее не только физически, но и морально, и Алекс не совсем понимала, отчего так случилось. Безусловно, ей и раньше было жалко несчастных раненых, но в последний месяц это чувство внутри нее разрослось до каких-то невероятных масштабов. В ту июльскую ночь все окна в огромной палате были раскрыты настежь, но это не спасало — сквозь них не доносилось ни дуновения ветерка. Раскаленный за день воздух в палате почти нисколько не остыл ночью. Пахло гноем, кровью, нечистотами и немного — табаком. Где-то в дальнем углу монотонно жужжала муха. Алекс почудилось, что это жужжание словно сверло ввинчивается ей в голову, сразу над бровью, и от этой точки боль медленно растекается по всей голове. Глаза слипались, очень хотелось спать. Но спать было нельзя — она сидела у постели рядового, совсем мальчишки. Он был настолько молод, что Алекс даже засомневалась — а есть ли ему восемнадцать? Он чудом выжил в Брусиловском прорыве, но его раны были столь тяжелы, что Алекс понимала — это ненадолго. Юноша лежал в полузабытьи, лишь иногда приходил в себя, стонал и просил дать ему пить или подержать его за руку. Не в силах более дышать спертым воздухом, Алекс поднялась и собралась подойти к окну, как вдруг юноша неожиданно крепко схватил ее за запястье. — Постой! — хрипло и едва слышно сказал он. — Маша, стой. — Меня не так зовут, — только и смогла выговорить Алекс, не пытаясь высвободиться из горячей и мокрой ладони солдата. — Не уходи. — Не уйду, — Алекс быстро взглянула на небольшую табличку в изголовье и добавила. — Я здесь, Митя. Хватка солдата ослабла и Алекс, наконец, обрела свободу. Она вновь опустилась на стул, чувствуя, что голова все так же болит. Ее начало тошнить. Юноша вновь назвал ее по имени и вновь ошибся. — Я твоя невеста, да? — догадалась Алекс. Кажется, она видела на тумбочке фото милой, слегка полноватой девушки. — Не уходи… — с трудом выговорил юноша. Глаза его были закрыты. — Посиди со мной… Алекс положила ладонь на его разгоряченный лоб, и он тут же накрыл ее своей. — Оставь. Мне так легче. — Хорошо. Засыпай, Митя. Больше юноша не произнес ни слова, а Алекс так и осталась сидеть, не смея отнять руку от его лба. Зеленоватая полоска рассвета на востоке постепенно розовела и, наконец, новый день совсем прогнал ночной мрак. В палате стало гораздо свежее, снаружи в саду на разные голоса запели птицы. Соловей за окном заливался веселой трелью, а юноша вдруг глубоко и хрипло задышал, затихая неожиданно на несколько секунд. Его лицо незаметно заострилось, сам он будто стал длиннее, весь вытянулся на постели — и вдруг все кончилось. Взглянув на его измученное лицо, Алекс едва не вскрикнула — губы Мити застыли в улыбке. И тогда Алекс осторожно отняла руку от холодеющего лба. Как она добралась до дома, Алекс не помнила. А вечером того же дня она долго плакала, уткнувшись Андрею в плечо. Он гладил ее по волосам и спине, предлагал оставить госпиталь, с тяжелым вздохом говорz, что часть его бывших учеников наверняка погибла точно так же — и это большая трагедия. Следующие несколько дней Алекс чувствовала себя скверно. Ей все время хотелось спать, она ощущала себя совсем разбитой и уставшей. Тошнота, которая мучила ее в госпитале, никуда не исчезла, напротив, стало лишь хуже. Андрей все время старался быть рядом и пытался облегчить ее состояние, но Алекс постоянно отказывалась от помощи — она явно чем-то больна и не хватало, чтобы и Андрей тоже заразился. Однако на пятый день болезни, — и не без постоянных просьб Андрея, — она сдалась и обратилась к Анне. — Выглядишь ты кошмарно, — честно сказала Анна, едва Алекс закончила перечислять все свои жалобы. — Но, полагаю, ты вовсе не больна. Сейчас все выясним. После того, как она задала несколько наводящих вопросов и завершила осмотр, Анна с улыбкой сказала: — Ну что ж, могу тебя поздравить — это не инфекция. — А чего мне тогда так плохо? — Алекс поморщилась. — Не у всех беременность протекает легко и незаметно. — Беременность? — переспросила Алекс. — Ну да. — Хотя чему я удивляюсь? — спросила Алекс сама себя, не замечая, что делает это вслух. — Детей не аисты приносят. Это должно было произойти, — и тут же, словно очнувшись, повернулась к Анне. — Будешь крестной? — Конечно, буду. Весь оставшийся день Алекс провела в смятении. Удивляться, и правда, было нечему — это должно было случиться если не сейчас, то через месяц, два или через год. Ожидание ребенка было естественно и закономерно — вот только Алекс все не могла уложить эту мысль в голове. Казалось просто невероятным, что у нее, — у нее! — когда-нибудь будет ребенок. И что дальше делать? Вернее, пока, конечно, ничего, надо только постараться беречь себя — и все же уйти из госпиталя. Тяжелые ночные дежурства не пойдут на пользу ни ей, ни малышу. А что потом, когда ребенок родится? Алекс отправилась в ванную и долго умывалась холодной водой, стараясь успокоиться. Когда она пробыла в ванной уже с полчаса, она вдруг разозлилась на себя и махнула рукой — ну что за истерика, в самом деле? Проблемы надо решать по мере поступления, нет никакого смысла пытаться все просчитать наперед и волноваться заранее. Но первое, что обязательно нужно сделать уже сегодня — сказать обо всем Андрею. Она пыталась сообщить ему о ребенке весь вечер, но вдруг с удивлением обнаружила, что она, которая всегда находила нужные слова и которой всегда было, что сказать, не может связать и двух слов. — Что с тобой сегодня? — с тревогой спросил ее Андрей, когда они легли спать. — Все хорошо? Ты была у Анны? — Была, да. Не беспокойся, я здорова. Анна сказала, что при беременности так бывает. — Что? У Андрея вдруг стало такое озадаченное лицо, что Алекс в первую секунду чуть не засмеялась — до того нелепо он выглядел, — а потом вдруг расстроилась. — Ты не рад, да? — Нет, что ты! Я рад. Я просто никак не ожидал, что именно сейчас… — Понимаю, — усмехнулась Алекс. — Я тоже в замешательстве. Но было бы удивительно, если бы этого однажды не произошло. — Это точно. Иди сюда, — Андрей вздохнул и обнял Алекс, крепко прижав ее к себе. — Я полагаю, теперь тебе стоит оставить госпиталь. — Я уже думала об этом и полностью с тобой согласна. Они замолчали и какое-то время Алекс слышала лишь как тикают часы на стене и как гулко стучит у Андрея сердце. Она вновь вспомнила тот вечер в Михайловском саду. Кто бы ей сказал тогда, что она выйдет за Андрея и у них будет ребенок — ни за что не поверила бы. Андрей, тем временем, вновь заговорил: — У нас все будет хорошо, — он нежно поцеловал ее. — А что касается меня — я и правда очень рад. Засыпай и не думай ни о чем плохом. И Андрей, потянувшись, погасил лампу.

* * *

Алекс оставила госпиталь через пару дней. Ей было жаль прощаться с врачами и сестрами, жаль расставаться с интересной работой, но она понимала, что так будет лучше и для ребенка, и для нее самой. Сколько еще она смогла бы выдержать? Как отразились бы ее бессонные ночи и переживания на малыше? Алекс предпочла оставить эти вопросы без ответа. Они с Андреем решили, что будет лучше, если на лето она уедет на дачу и оставит далеко позади раскаленный Петроград с его пыльными улицами и дурно пахнущими дворами. Алекс должна была выехать через несколько дней, Андрей обещал вскоре присоединиться. В начале августа Алекс с матерью выехали в Озерки и только там Алекс почувствовала себя лучше. Ее начало меньше тошнить, голова болела и кружилась намного реже, чем в Петрограде, даже постоянная сонливость, появившаяся в последнее время, тоже как будто уменьшилась. Она наслаждалась длительными прогулками в сосновом бору, дышала свежим, пахнущим нагретой древесиной, смолой и чуть застоявшимся озером воздухом. К середине августа Алекс даже вспомнила, что когда-то, еще в гимназии, довольно неплохо рисовала, и теперь она проводила часы на берегу озера или на террасе, сидя за мольбертом. Вскоре на дачу приехал Андрей и все дни до сентября они с Алекс проводили вместе, за исключением тех моментов, когда Андрей с утра пораньше уходил в поле или в лес. После он неизменно возвращался с теми или иными растениями в сумке. Растения он высушивал, а потом измельчал, и иногда, — обычно это происходило после обеда, — возился с полученными порошками, пробирками и спиртовками, которые привез с собой. Алекс обычно присутствовала при всех опытах, с интересом за ними наблюдая. — Я не слишком сильна в химии, — говорила она. — Но выглядит занятно. Что ты делаешь? Андрей с готовностью объяснял ей, что хочет выделить из растения тот или иной алкалоид, или другое вещество; он говорил, что ему это интересно, но он очень давно этим не занимался. Если Андрей не был занят, он всегда сопровождал Алекс на прогулках, как когда-то в Петрограде, и они подолгу разговаривали — Алекс рассказывала что-то о себе, Андрей делился своими воспоминаниями и историями. А однажды он смог ее сильно удивить. В тот день Алекс собралась дописывать озерный пейзаж, и Андрей вдруг явился к озеру с ведром и удочкой. — Ты умеешь рыбачить? — с неподдельным изумлением спросила Алекс, отрываясь от мольберта. — А что, непохоже? — весело спросил он. В простой домашней одежде, в широкополой соломенной шляпе, уже успевший слегка загореть, Андрей был совсем не похож на лицейского учителя, которого Алекс знала прежде. — Ну… не очень, — призналась Алекс. — Вот они, стереотипы об учителях! — притворно вздохнул Андрей и его очки блеснули на солнце. — В детстве я постоянно ходил с отцом на рыбалку. Мы также выезжали на дачу, и каждое утро ходили с ним на реку. — Я бы умерла от тоски. Столько часов неподвижно сидеть и наблюдать за поплавком! — А меня это успокаивает. Смотри, как здесь красиво и тихо. Представь — ты сидишь на берегу, раннее утро, никого нет. Кругом тишина, только птицы поют. Замечательно же! — Это вряд ли. Знаешь, пожалуй, даже здорово, что мы порой настолько непохожи — так гораздо интереснее. Короткая семейная идиллия временно прервалась к началу сентября. Начинался новый учебный год и Андрей был вынужден вернуться в Петроград. Они договорились, что Алекс останется в Озерках еще на месяц и прибудет домой в начале октября. Тепло простившись с Андреем, Алекс и мама остались на даче почти одни, не считая кухарки и горничной. За прошедшее лето все недомогание Алекс испарилось практически без следа, она чувствовала себя как никогда бодрой и отдохнувшей. С удивлением и легким трепетом она обнаружила, что прежние платья становятся ей тесны в талии и вскоре стоит подумать о том, чтобы временно расстаться с корсетом. Дни становились короче, небо над сосновым бором — бледнее, листья на деревьях стремительно окрашивались в желтый. Алекс и мама теперь все чаще проводили вечера дома, а не на террасе, как было еще пару недель назад. В один из таких вечеров Алекс вошла в гостиную и села рядом с матерью, которая читала какую-то книгу. — Не помешаю? — спросила она, устраиваясь рядом и положив голову на плечо матери. — Нисколько. Как ты себя чувствуешь? — Гораздо лучше, чем было в начале. — Знаешь, я сейчас смотрю на тебя — и вспоминаю себя в том же положении. Первые недели я думала, что легче умереть, чем выносить это — вообрази, я не могла есть вообще ничего. Мне становилось плохо от любых запахов, твой бедный отец весь извелся, глядя на меня. — Правда? А потом? — Алекс взглянула в бледное, с мелкими морщинками вокруг глаз лицо матери. — Потом, когда мне пришло время родиться? Как это было? Я слышала, что это ужасно! — Алекс выпалила последнюю фразу на одном дыхании и как в детстве прижалась к матери, словно искала защиты. Мама тяжело вздохнула, и погладила ее по голове. — Не буду тебе врать — наверное, это и правда было тяжело, но память оказалась милосердна. То есть, я почти ничего не помню. Помню только, что я не сразу поняла, что это кричишь ты. Я почему-то подумала: и кто впустил сюда кота? Алекс рассмеялась и почувствовала, как тревога постепенно отступает. — Ну а потом я была просто в ужасе! — воскликнула мама. — Ты казалась такой маленькой, такой хрупкой! На тебя было страшно даже дышать — а мне дали тебя на руки. А я лежу и думаю: заберите ее немедленно, я могу повредить ей что-нибудь. — А папа что же? Он, наверное, тебя поддерживал? — А папа хотел быть рядом во время родов, но я выгнала его из комнаты — ему было нечего там делать. Я тогда совсем плохо соображала, но помню, что он появился, когда все закончилось, и ему дали тебя подержать. Тогда я впервые видела, как он плачет. — Это, наверное, потому, что он хотел сына? Я очень из-за этого волнуюсь. Андрей, конечно, говорит, что главное, чтобы ребенок был здоров, а пол совсем не важен — но я ему не очень верю. — Я также думала о твоем отце. И очень долго переживала, что не смогла подарить ему сына. Я тоже считала, что абсолютно все мужчины хотят сыновей, наследников карточных долгов, — усмехнулась вдруг мама. — Но твой отец показал, что бывает и по-другому. Он долго меня в этом убеждал, а потом я увидела, как он с тобой возится. Думаю, не было отца счастливее. Даже когда выяснилось, что у нас больше не будет детей, он совсем не расстроился. Он говорил, что ему все равно, у него уже есть его доченька. И тогда я ему поверила. Я думаю, и тебе стоит довериться твоему Андрею. Незаметно подошел к концу сентябрь и в начале октября Алекс с мамой вернулись в Петроград. Андрей очень обрадовался и весь оставшийся вечер расспрашивал ее, как прошел последний месяц, как она себя чувствует и все ли у нее хорошо. Затем он поделился, что уже постепенно начал готовить детскую, и закончил рассказом о лицейских буднях. — Цензура усиливается, — с грустью произнес он за вечерним чаем. — Даже мне пришлось участвовать в обыске, но я провел его настолько небрежно, насколько смог. Отвратительно это все. И я узнал, что снова погибли мои бывшие ученики — может быть, ты их помнишь. Вы с Анной были на нашей «Волшебной флейте» три года назад… — Помню эту оперу. Так кто погиб? — Их звали Лев и Иван, они играли принца и Папагено. — Я их помню. У Папагено был такой смешной дуэт с Папагеной! — воскликнула Алекс и почувствовала, что еще немного — и она заплачет. Ей вновь вспомнилось то летнее дежурство в душной палате и умирающий на казенной койке Митя, принявший ее за свою невесту. Возможно, эти мальчики умерли точно так же. Был ли с ними хоть кто-то, кто мог бы облегчить их страдания? — Я тебя расстроил? — спохватился Андрей. — Прости, зря я это рассказал. — Нет, все хорошо. Я просто подумала, что, если бы это было в моей власти — я предпочла бы родить дочь. Девочек не забирают на войну, — тихо сказала Алекс. — Я все время думаю об этом, — признался Андрей. — И очень боюсь за племянников — совсем скоро они окончат училище и уедут на фронт. Нет, лучше пусть у нас будет дочь. Своими соображениями Алекс поделилась с Анной, с которой вновь начала проводить много времени. Она каждый день приходила к Анне в лазарет и подолгу беседовала с ней. Иногда им составлял компанию Петя, и Алекс с удовольствием с ним возилась, расспрашивая Анну обо всем, что связано с материнством. Анна признавалась, что во время беременности напридумывала себе самых разных ужасных исходов и что ее часто мучили кошмары, но после появления Пети они исчезли — вместе с нормальным и здоровым сном. Петя получился беспокойным и крикливым, и первый год его жизни Анна помнила с трудом. — Сейчас уже легче, Пете почти два, — сказала Анна, наблюдая, как Алекс и Петя рисуют в новом, еще не заполненном Анной журнале. — Теперь страдает только кот Мишель. Петя хочет с ним играть и дружить, а Мишель не всегда разделяет его желания. — Дай бог Мишелю терпения, — усмехнулась Алекс, дорисовывая в журнале домик. Однажды в середине октября Андрей вернулся домой мрачнее тучи. — Что случилось? — с тревогой спросила Алекс. — Со мной — ничего, а вот с одним из учеников… — Снова кто-то погиб? — Нет. К счастью, нет. Но один мой ученик узнал, что другой читает запрещенные книги и донес на него. — Вот подлец! — с жаром воскликнула Алекс. — Согласен. Но Вяземский прислушался, и этого юношу, Князева, хотят исключить. Завтра мы собираемся в учительской… — На суд? — Алекс поморщилась. — Вроде того. Я буду защищать Князева. Он, конечно, зря принес сюда те книги, но это не повод ломать ему жизнь. — И ты совершенно прав! Я всегда считала, что такие наказания не соответствует тяжести «преступления», но у нас совершенно нелепые законы. — Хоть кто-то меня понимает, — вздохнул Доманский. — Давай сегодня больше не будем об этом — не хочу портить себе и тебе настроение. На следующий день Андрей, как обычно, ушел на занятия, а Алекс вновь отправилась к Анне, чтобы помочь той с Петей. Родители Ромахина подхватили простуду, и временно не могли забрать мальчика к себе. Алекс катала с Петей по столу игрушечную машинку, когда, наконец, спросила Анну: — Слышала про ученика, которого хотят исключить? Анна кивнула и мрачно ответила. — Слышала, как же. Даже поругалась из-за него с Сашей. — Почему? — Саша сказал, что не собирается его защищать. Он считает, что этот юноша, Князев, кажется, готовится чуть ли не в террористы. Саша, между нами говоря, не слишком одобряет государя, но он против насилия, поэтому не станет поддерживать Князева. Он сказал, что нельзя потворствовать убийцам. — Так Князев, вроде, просто книжки читал? Он ни о чем таком не думал. Анна с досадой махнула рукой: — Это бесполезно. Саше не докажешь. Алекс хотела что-нибудь на это ответить, но Анна вдруг вскинула голову и прислушалась. — Кажется, кто-то идет сюда. И она не ошиблась. Алекс ожидала увидеть здесь, в лазарете, кого угодно, но только не Андрея в компании учителя математики Королева. Андрей был бледен, несколько прядей волос пристали к влажному лбу, галстук оказался развязан и небрежно болтался на шее, воротничок также был расстегнут. Правую руку он отчего-то прижимал к груди. Пока Алекс собиралась с мыслями, Королев уже помог Андрею сесть и замер рядом в тревожном ожидании. — Андрей Витальевич, что с вами? — обратилась к нему Анна. — Что случилось? — испуганно спросила Алекс. Разом позабытый всеми Петя тут же принялся крутиться под ногами, стараясь привлечь внимание. Доманский добродушно улыбнулся и погладил мальчика по голове. — Я просто неважно себя чувствую. — У него просто прихватило сердце, — поправил его Королев. — Он преувеличивает. Я защищал Князева… — …очень эмоционально, — перебил его Королев. — …потом, действительно, почувствовал себя плохо, но сейчас уже всё в порядке. Алекс похолодела. Это что получается? Она должна готовиться к тому, что вскоре останется вдовой с младенцем на руках? — Понятно, — протянула Анна. — Снимайте рубашку, сейчас во всем разберемся. Давайте-давайте, не стоит стесняться. Доманский из бледного стал красным и сделал вид, что ничего не услышал. Но Анна была настойчива и ему пришлось подчиниться. Когда осмотр завершился, Андрей сел, устало стащил с носа очки, а затем привалился к стене и прикрыл глаза. Выглядел он чуть лучше, чем двадцатью минутами ранее, но все еще скверно. — Ну что, Анна Николаевна, — спросил он, приоткрыв один глаз и сделавшись похожим на сонного филина. — Я еще поживу? — Куда вы денетесь, — вздохнула Анна. — Но у вас, кажется, грудная жаба. Андрей удивленно взглянул на Анну. — Какая жаба? Помилуйте, Анна Николаевна! Мне только тридцать шесть! — Грудная жаба. Похоже, у вас не в порядке аортальный клапан. — Чего? — переспросил Доманский. — Наверное, вы что-то перепутали, я просто переволновался. — Нет. Ваше сердце говорит о другом — я услышала характерный шум. Полагаю, в детстве вы перенесли некую инфекцию — ангину, например, или скарлатину. Доманский задумался на минуту, а затем кивнул: — Точно. Я тяжело болел ангиной, когда мне было лет восемь. — Вот и ответ. Сейчас как себя чувствуете? Только честно. — Уже лучше. Но довольно об этом. Скажите: что будет со мной дальше? Анна Николаевна, я прошу вас говорить откровенно. — Сейчас угрозы для жизни нет. Я бы оставила вас под наблюдением, но, полагаю, вы откажетесь. Ваше состояние пока что не опасно, и такое положение дел может сохраняться до глубокой старости. Но, пожалуйста, впредь иногда посещайте врача. — И постарайся защищать учеников не так пламенно, — добавила Алекс. Андрей вдруг улыбнулся, поправил галстук и спросил, повернувшись к Королеву: — Обещаю. Но, согласись, я же хорошо говорил? — Лучше бы ты молчал! — с раздражением сказал тот. — Ты всех перепугал, адвокат чертов! — Что ж, Анна Николаевна, — сказал Доманский, поднимаясь. — Как вы и думали, я не собираюсь здесь оставаться, поэтому разрешите нам уйти? Обещаю, что останусь дома хотя бы на три дня. Анне было нечего возразить и она проводила всех присутствующих к выходу. Едва они оказались дома, Андрей тут же лег в постель. Он признался, что, хотя у него ничего не болит, он все же чувствует себя разбитым и вымотанным. Едва его голова коснулась подушки, как он мгновенно заснул. Он даже забыл снять очки, и теперь они сбились и криво сидели на носу. Алекс бережно сняла их и положила на прикроватный столик, а затем прилегла рядом. Она вдруг ощутила, как на нее навалилась огромная усталость, словно все тревоги последних месяцев разом обрушились ей на плечи. К тому же она так и не смогла окончательно прогнать из воображения сцену, где она стоит у свежей могилы с ребенком на руках. Заверения Анны, что все будет хорошо, ее немного успокоили, но совсем расслабиться все равно не выходило. Картины одна мрачнее другой проносились в голове помимо ее воли. Алекс решила думать о чем-нибудь хорошем и не заметила, как тоже заснула глубоким сном. Проснулась она лишь утром и обнаружила, что кто-то заботливо укрыл ее покрывалом. Присмотревшись, она заметила, что Андрея рядом не было — и тут же окончательно проснулась. Она уже подумала, что он, вопреки обещанию, все же решил пойти на занятия, но тут Андрей возник на пороге спальни — немного сонный, но выглядевший почти здоровым. — Доброе утро, — сказал он. — Завтрак уже готов. Все время за завтраком Алекс не сводила с Андрея внимательного взгляда. Пожалуй, это было очень заметно, потому что он не выдержал и сказал: — Ну хватит, ты сейчас просверлишь во мне дыру. Я знаю, о чем ты думаешь. Поверь, я чувствую себя отлично. Но я тебя понимаю. — Это вряд ли, — Алекс покачала головой и поняла, что голос предательски дрожит. — Не тебе, если что случится, оставаться одному с младенцем. — Согласен. Мне не придется с ним оставаться. Но когда-то я остался один с младшей сестрой и братом. Ненадолго, но мне хватило. Знаешь, сегодня я проснулся среди ночи и не спал до утра — все это время я думал об отце. Я тебе не говорил, но он умер при сходных со вчерашним днем обстоятельствах. — У тебя не слишком получается успокаивать. — Дослушай меня, пожалуйста. Мой отец был адвокатом, выступал в судах, часто по политическим делам… — Так это у вас семейное! — не удержалась Алекс. — Ну да. Мать умерла намного раньше, от скоротечной чахотки, и отец воспитывал нас четверых. Мне было семнадцать, Лизе и Юре, — четырнадцать и двенадцать, — когда умер отец. Варя к тому моменту только-только вышла замуж. Я помню, как отец пришел с очередного заседания едва живой, вернее, его привели. Он был весь белый, едва мог говорить. Мне сказали, ему стало плохо во время речи, прихватило сердце. А он раньше никогда не жаловался на здоровье. Я и Лиза хотели проводить его до спальни, но отец сказал: «Я сам могу». Он сделал еще пару шагов и упал замертво. Я поначалу даже не понял, что он умер, — Андрей снял очки и потер глаза. — Я на какое-то время остался главой семьи, но потом нас всех забрал к себе дядя Игорь. Я почему это все рассказываю… В общем, я не хочу, чтобы все это повторилось, но уже с тобой. Отец не следил за собой, был весь в работе — со мной так не будет. Вы не останетесь одни. — Обещаешь? — спросила она и удивилась, сколько надежды было в ее голосе. — Я так испугалась вчера! — Даю тебе слово. Андрей встал, обогнул стол и обнял Алекс так крепко, словно желал защитить ее ото всех бед разом. — И я подумал еще вот о чем. Мы до сих пор не выбрали имя для малыша. У тебя есть что-то на примете? Алекс покачала головой и сказала, что она думала разобраться с этим когда-нибудь потом. Голос ее звучал слегка приглушенно — она все еще прижималась к Андрею и не собиралась его отпускать. — В таком случае, ты не против, если я предложу имена своих родителей? — Мария и Виталий? — Да. Они оба не увидели, как растем мы вчетвером, как не увидели и не увидят внуков. Я хотел бы сделать что-то в память о них. Алекс заверила его, что она совсем не против и оба имени звучат неплохо. После завтрака весь оставшийся день прошел тихо и спокойно, разве что во второй его половине к ним поочередно заглянул почти весь преподавательский состав, а в самом его конце явилась фрау Грише. Она участливо справилась о самочувствии Андрея, сообщила — хотя Андрей и Алекс уже знали, — что юный Князев остается в лицее, а напоследок посоветовала не принимать проблемы учеников настолько близко к сердцу. — Вам следует думать о своем ребенке, — сказала фрау, собираясь уходить. Андрей потом сказал, что она, действительно, права, и тут же задумчиво добавил: — Ты знаешь, я, конечно, обрадовался, что стану отцом, но одновременно очень испугался. Не самого отцовства, а того, что может повториться та же история, что и с моим первым ребенком, с Игорем. Еще одной такой потери я не перенесу. Но сегодня ночью я подумал: сколько можно? Кто сказал, что все обязательно повторится? Алекс, я ни за что вас не оставлю и обещаю быть самым лучшим папой. Таким, каким был мой отец для нас четверых. До сих пор помню, как он ходил с нами на рыбалку, сам сделал нам всем — и девочкам тоже! — удочки. Или как рассказывал нам сказки — он сам их выдумывал, и все они получались по мотивам очередного дела. — Мои родители делали так же! Сказки мне рассказывала мама, тоже много выдумывала. Мне очень нравилась сказка про принцессу и капитана, который переплыл семь морей, чтобы вызволить ее из башни злого колдуна. Это она, конечно, о себе и папе говорила, а колдуном был, видимо, дедушка — отец ему очень не нравился. Дед всегда считал папу слишком несерьезным и безответственным. А сам отец всегда рассказывал мне о море и кораблях. Еще он часто брал нас с мамой с собой, чтобы показать очередной корабль, на котором служил. Я рада, что теперь ты не боишься. И я очень надеюсь, что мы будем такими же заботливыми родителями, как наши. На следующий день визиты коллег и друзей не закончились. В этот раз в гости пришла Анна вместе с маленьким Петей. Убедившись, что с Андреем все в порядке, Анна вздохнула с облегчением и следующие два часа подруги провели за непринужденными разговорами. Андрей развлекал Петю простенькими опытами — например, показывал ему «живую спираль». Они вместе вырезали из бумаги закрученную в спираль змейку, Петя сам, как мог, ее раскрасил, а затем Андрей зажег свечу и подвесил над ней змейку на веревочке. Змейка быстро танцевала, подбрасываемая горячим воздухом, а Петя смеялся и хлопал в ладоши. Алекс с нежностью наблюдала за этой картиной, а потом, наконец, повернулась к Анне: — Что у вас с Ромахиным? Надеюсь, вы помирились? — Помирились. Но решили больше политику не обсуждать, смысла в этом нет. К единому мнению мы не придем, а поругаться мы и так всегда успеем. Алекс подумала, что Анна, пожалуй, права. Что им теперь, постоянно ругаться? Не успела она как следует обдумать эту мысль после ухода Анны, как явились очередные визитеры — в этот раз сами лицеисты. Их было четверо, возглавлял делегацию смуглый юноша лет шестнадцати, маленького роста и с торчащими ушами. Алекс он показался смутно знакомым, как и остальные — блондин в очках, лицеист с красивым породистым лицом и высокий юноша с шапкой смоляных кудрей. Довольно быстро выяснилось, что она и правда их знает — когда-то она встречала этих мальчиков на катке в Юсуповском саду. Красивый лицеист — юный граф Уваров, — упал тогда и повредил ногу. — Здравствуйте! А мы к Андрею Витальевичу! — выпалил ушастый Бранко. — Можно? — Знакомые все лица, — сказал Андрей, появляясь в передней. — Отчего же нельзя? Идемте в гостиную, господа. Едва они расположились в креслах и на диване, как Миша Самарин спросил, поправив очки: — Мы просто хотели навестить вас и узнать, как вы себя чувствуете. Мы слышали, что случилось на педсовете. — И мы хотим поблагодарить вас! — добавил Андрей Толь. — За Борю, и вообще. — Спасибо, господа, но я сделал то, что должно. — А вот Ромахин за Борю не вступился! Это совсем на него не похоже, — возразил Толь. — Он тоже поступил так, как считал нужным. Не обижайтесь на него. А что до меня — благодарю, я практически здоров и готов вернуться к занятиям. — Мы очень рады, — улыбнулся Бранко. — А то мы уж думали, что вы на смертном одре. Услышав это, Алекс чуть не поперхнулась чаем, и прежде молчавший Володя Уваров тут же одернул Бранко: — Это ты так думал. Тебе казалось, что так гораздо драматичнее. Доманский громко рассмеялся и смеялся до тех пор, пока на глазах не выступили слезы. Утерев их, он весело сказал: — Не дождетесь, Анджелич. Итоговое занятие все равно состоится. Кстати, а где же главный герой того педсовета? Где Князев? — Прячется, — с тяжелым вздохом сказал Володя. — Последние дни мы видим его только на уроках, а после он тут же исчезает. Совсем с нами не общается, вечно где-то отсиживается, как сыч в дупле. Впрочем, и Огарев такой же. — Понятно, — кивнул Доманский. — Я чего-то подобного и ожидал. Дайте Борису время. Сейчас ему, разумеется, стыдно и неловко, но это однажды закончится. А что касается Антона — я очень прошу не устраивать над ним самосуд… — Да у нас и в мыслях такого не было! — возмутился Бранко. — …даже если очень захочется, — терпеливо закончил Доманский. Мальчики посидели еще часа полтора и ушли. Только неугомонный Бранко напоследок задержался и попросил Доманского о дополнительных занятиях химией. — Я хочу поступать на медицинский факультет, — застенчиво сказал он. — И думаю, что сам не справлюсь. — Похвальное желание. Я с удовольствием вам помогу.

* * *

Наступил темный ноябрь, с первыми заморозками и первым утренним снегом, который к обеду неизменно превращался в жидкую грязь. Солнце практически не показывалось из-за туч, и от этого Петроград выглядел особенно мрачно. Но Боря совсем не замечал ни этой серости, ни сырости. Прошло уже более недели, как он принял из рук Юрия револьвер и согласился убить агента охранки — и тем самым отомстить за облаву, погибшего товарища Сергея и других, кто прямо сейчас боролся за свободу и счастье народа. Первые несколько дней он пытался убедить себя, что дело, на которое он согласился — нужное и даже праведное. Он неустанно повторял, что его будущая цель — не человек вовсе, а мерзкий доносчик, Иуда, продавшийся охранке за тридцать сребреников. Что ничего человеческого в нем не осталось, а раз так — не будет грехом воздать ему по заслугам. Думая об этом молодом человеке с фотографии, Боря всегда вспоминал об Огареве — и в его душе моментально разгорался гнев. Огареву везло, что в такие минуты он не находился поблизости — иначе Боря тут же побил бы его. Рассуждая таким образом, Боря быстро поверил, что принял правильное решение. Он не убьет человека — он казнит предателя. Едва он примирился с собой, как тут же обрадовался — казнь совершит именно он! Не Юрий, Григорий, Каверин, или еще кто-нибудь — а именно он, Боря. Значит, он уже достаточно взрослый для серьезных дел, значит, ему доверяют! Это осознание очень ему льстило. Его отличного настроения не мог испортить даже Павел, который через несколько дней подошел к нему и сообщил, что все знает. Павел говорил тихо и серьезно, поминутно оглядываясь. Он сказал, что задержался у двери в тот день и все слышал. — Не делай этого, — его некрасивое лицо приняло умоляющее выражение. — Прошу, откажись. — И не подумаю! — Тут явно что-то не так. Сам подумай — зачем доверять такое шестнадцатилетнему сопляку? У нас что, нет взрослых опытных людей? — Ты просто мне завидуешь! — презрительно сказал Боря. — ЧТО? — Да что слышал. Ты завидуешь, что Юрий выбрал меня, а не тебя. Что он доверяет мне больше, чем тебе. — Ты себя вообще слышишь? — Слышу. И готов повторить это еще раз. — Ты полный придурок! — в сердцах сказал Павел и ушел, напоследок сильно толкнув Борю в плечо. С этого дня они перестали разговаривать, но Боря почти не расстроился. Его мысли занимало совсем другое — он вдруг понял, что совсем не умеет стрелять. Как же он тогда справится с заданием? Об этом он, немного краснея, сообщил Юрию. — Не беда! — заверил он. — Это дело поправимое. Я могу взять тебя через пару дней в Галерную гавань, и ты всему научишься. Боря с готовностью согласился, и уже в субботу он в сопровождении Юрия и почему-то Ирины оказался в Галерной гавани, далеко в западной части Васильевского острова. Холодный пронизывающий ветер трепал Боре волосы, забирался под пальто, сковывал льдом пальцы. Невдалеке кричали чайки, пахло сыростью. Ботинки Бори утопали во влажном тяжелом песке, он с интересом рассматривал темную громаду старой водонапорной башни, и почему-то ему вспомнились средневековые темницы. Невдалеке от башни нашлась груда полусгнивших досок, неизвестно для чего когда-то предназначенных. Увидев их, Юрий обрадовался и они с Борей быстро соорудили из них подобие стола. На этот стол они выгрузили принесенные с собой разномастные пустые бутылки. Закончив расставлять их, Юрий попросил Борю достать револьвер. Юноша с готовностью выхватил его из внутреннего кармана. Холодный металл обжег его ладонь, и Боря пожалел, что не взял с собой перчатки. — Заряжать-то умеешь? — осведомился Юрий. — Хотя, кого я спрашиваю… Давай, помогу. А затем попробуй выстрелить — мне интересно посмотреть, как ты это сделаешь. — Юра, да он сходу промажет! — хихикнула Ирина, подходя к Юрию, обнимая его за плечи и целуя в бледную щеку. Объятия и поцелуй выглядели совсем не дружескими и Боря подумал: «Надо бы сказать о ней Павлу. Зря он надеется, Ирина уже занята — и кем!». Но он тут же отмел эту мысль. Нет уж, они с Павлом в ссоре, пусть сам разбирается с этим любовным треугольником. — Пусть так. Мне интересна сама техника. Боря с любопытством наблюдал, как ловко Юрий заряжает револьвер. В процессе рукав у Юрия задрался и Боря вновь увидел грубый белый шрам от кандалов. «Интересно, если я попадусь — меня тоже закуют в кандалы в тюрьме?», — вдруг подумал Боря и передернулся. Что за чушь лезет ему в голову? Наконец, он получил пистолет обратно. Он видел, как это делают герои в синематографе, и думал, что все пройдет легко. Но револьвер оказался неожиданно тяжелым и держать его в вытянутой руке было не слишком удобно, хотя Боря регулярно отжимался и подтягивался. Вторая сложность вышла со взведением курка. Это удалось ему только с третьего раза. Затем он, наконец, прицелился. Он выбрал большую пузатую бутылку, не то из-под коньяка, не то из-под еще какого алкоголя. Поколебался секунду — и выстрелил. Отдача больно ударила его в ладонь и Боря едва не выронил пистолет на песок. Бутылка же как стояла целая, так и осталась стоять. — Это ничего, — успокоил его Юрий и хлопнул по плечу. — С первого раза почти ни у кого не получается. Все новички совершают ряд ошибок, сейчас покажу. — Юра, позволь, это сделаю я? — пропела Ирина. Она раскраснелась от холода, ее светлые волосы развевались на ветру, и Боря впервые подумал, что она, пожалуй, хорошенькая. Юрий на секунду приподнял бровь, но потом пожал плечами и отошел от Бори, уступив место девушке. Та принялась за дело с большим энтузиазмом: — Ну во-первых, Борис, — укоризненно сказала она. — Как ты стоишь? Весь зажался, скрючился. Так ты никогда нормально не прицелишься. — А как надо? — Расслабься. Выпрями спину. Разверни плечи, вот так, — Ирина, недолго думая, положила руки ему на плечи и Боря смутился. — Ты очень напряженный. Вот, уже лучше. — А потом? — А потом вытяни руки, вот так. Используй левую кисть как… ну, подставку, что ли, под правую, которая на рукояти. Боря выполнил все так, как она сказала, но Ирине все равно что-то не понравилось. — Да нет же! Смотри. Она подошла к нему с правого бока, накрыла своими ладонями его, сомкнувшиеся на рукоятке, и мягко привела их в правильное положение. Их лица разделяли ничтожные сантиметры, Боря чувствовал дыхание девушки на своей щеке. А еще он чувствовал, как ее грудь прижимается к его плечу, и, осознав это, густо покраснел. Но врать себе не получалось — ему было очень приятно. — Взводим курок… Выбрал цель? Теперь смотри, чтобы цель, а также передний и задний прицелы были на одной линии. Получается? — Получается, — еле слышно ответил Боря, умирая от неловкости. — Хорошо. Теперь положи палец на крючок, вот так. Целишься? Как только будешь готов — стреляй. Нажимай спусковой крючок плавно, одной подушечкой пальца. Представь, что это не крючок, а лепесток ромашки, ну, или розы — что там тебе больше нравится? И нажимай — очень нежно и осторожно. Да, чуть не забыла — стреляй на выдохе и постарайся сделать это между двумя ударами сердца. «И как, интересно, это сделать?», — подумал Боря, чувствуя, что его сердце сейчас выскочит из груди. Вслух же он, ощущающий, что Ирина все так же к нему прижимается, рассеянно спросил: — Моего или вашего? Все это время молчавший Юрий вдруг расхохотался, спугнув бродивших невдалеке чаек, и подошел к ним: — Своего, разумеется. Ира не будет так нежно обнимать тебя все время, — затем он обратился к девушке. — Ира, ты совсем засмущала юношу. Посмотри на него — он весь красный и вряд ли что-то соображает. Боре захотелось умереть на месте от стыда, или превратиться в белую чайку — и улететь отсюда прочь. К его величайшему облегчению, Ира оставила его, наконец, в покое и отошла в сторону. Напоследок она сказала: — Так уж и быть. Борис, а ты очень милый, когда стесняешься. — Не слушай ее, — холодно сказал Юрий. — Но по части техники она права. Давай, пробуй. Боре стоило большого труда успокоиться и сосредоточиться на револьвере и проклятых бутылках. Когда он, наконец, справился с собой, он выстрелил, но вновь не попал. — Ужасно, — прокомментировал Юрий. — Успокойся, Князь, дыши глубже… — А я что, не дышу? — …и встань нормально. Вот так, молодец. Давай еще. И Боря стрелял еще раз, и еще, и еще. Он добавил щербинок в кирпичах водонапорной башни, окончательно распугал чаек, развеселил Ирину и, кажется, почти отморозил кисть. А бутылки все так же продолжали стоять, целые и невредимые. Наконец, когда Боря уже сбился со счета и не смог бы точно сказать — это его одиннадцатый или двенадцатый выстрел? — бутылка из-под молока лишилась горлышка. — Молодец! У тебя начинает получаться! — одобрил Юрий. Боря не стал ему говорить, что целился-то он во всю ту же злосчастную коньячную бутылку. После этого он разрядил еще две обоймы, и попал в цель шесть раз из двенадцати. Он бы продолжал и дальше разносить бутылки на мелкие осколки — патроны у Юрия определенно были, — но Ирина совсем замерзла и умоляла уже закончить. Поколебавшись, Юрий решил, что на сегодня и правда хватит, тем более, что уже начало темнеть и пошел снег. Они покидали Галерную гавань, неловко ступая по влажному песку — замерзшая, шедшая вприпрыжку Ирина, задумчивый Юрий и очень довольный Боря. Когда они проходили мимо нескольких рябин, Боря обратил внимание на редкие алые ягоды, ярко выделявшиеся на фоне снегопада. Они отчего-то напомнили ему мелкие пятна крови на белом платке, который вновь кашляющий Юрий прижимал к губам. Ирина высоко подняла воротник пальто и передернулась от холода. От Юрия это не укрылось и он стащил с себя теплый шарф, а затем повязал его на шею Ирине. — Не нужно, ты же болен! — возмутилась Ирина и попыталась снять шарф, но Юрий неожиданно властно взял ее за запястье и опустил ее руку вниз. — Не спорь со мной, — сказал он и после краткой паузы, словно с усилием, добавил. — Пожалуйста. Боря натянул на голову башлык и снова подумал, что хорошо бы сказать об этих двоих Павлу.

* * *

Холода, появившиеся в середине ноября, уже не отступили, и к началу декабря вошли в полную силу. Мрачный Петроград вновь облачился в белые одежды. Младшие ученики уже вовсю готовились к Рождественскому концерту и не вылезали из актового зала, где постоянно репетировали. Боря тоже готовился. Все свободные дни он проводил сначала в Галерной гавани, а после — на Выборгской стороне, в компании Юрия и зачастую Ирины. За прошедшее время он сделал заметные успехи в стрельбе, и теперь выбивал большую часть мишеней. Он был так занят, что позабыл совершенно обо всем. Более трех недель он не показывался на Васильевском у бабушки, а когда она сама пришла в приемный день и спросила, все ли у него хорошо, соврал что-то невразумительное. Однако бабушка ему явно не поверила. Сразу после педсовета он практически перестал общаться с приятелями, а потом и вовсе начал от них прятаться — в библиотеке, гимнастическом зале, комнате отдыха или умывальной. Общество одноклассников тяготило Борю, и с каждым днем это чувство только росло. Он не мог видеть, как они занимаются своими обычными делами, не мог слышать, как они о чем-то говорят. Все их разговоры казались Боре настолько мелкими и несерьезными, что он предпочитал вовсе в них не участвовать, а отсиживаться где-нибудь в одиночестве, прокручивая в голове особенно удачные моменты с тренировок по стрельбе. К середине декабря тренировки завершились. Юрий посчитал, что Боря готов, и стоит перейти к следующему этапу. Он начал рассказывать Боре о предателе, подробно сообщал его передвижения и расписание. Часто Юрий брал его с собой и показывал ему маршрут, обращал внимание Бори на дома и потенциальные укрытия, учил, откуда лучше произвести выстрел. В конце он неизменно добавлял, что лучше сразу стрелять в голову — так больше шансов, что их предатель умрет на месте. Трижды они устраивали за будущей жертвой настоящую слежку, и после Боря прибегал в лицей в нездоровом возбуждении. Ему уже не терпелось затаиться где-нибудь в подворотне и сделать, наконец, свой выстрел. Лишь в последний раз он почувствовал себя неуютно. Они с Юрием сидели в засаде и могли отчетливо видеть парадную и улицу. Все просматривалось просто идеально. Им не пришлось долго ждать — вскоре из парадной вышел молодой мужчина в темном пальто. Следом показалась пухлая женщина. Боря решил, что это, наверное, жена. За руку она вела ребенка, девочку лет пяти. Боря не смог увидеть ее лица, он разглядел только белую шубку и такую же шапочку. Его будущая жертва, этот Иуда, подхватил девочку на руки, не переставая что-то ей говорить. Затем он поставил ее на тротуар, взял ее за руку, вся семья зашагала прочь. У Бори все внутри сжалось и он с опаской оглянулся на Юрия — не заметил ли он его реакции? К счастью, Юрий продолжал смотреть агенту вслед. В эту ночь Боря очень плохо спал. Ему вдруг приснилась мать и отчего-то Огарев. Боря не помнил, что они ему говорили, но вряд ли это было что-то хорошее. Проснувшись, Боря обнаружил, что вся его ночная рубашка насквозь промокла от пота, а сам он плачет. — Ты в порядке? — спросил его Мишка Самарин, непонятно как оказавшийся рядом. — Ты кричал. — Экзамены приснились, — буркнул Боря и ушел умываться. Они с Юрием назначили дату — двадцатое декабря. А семнадцатого декабря из Невы выловили тело Распутина. Весь лицей только и говорил об этом. Сочувствующих Распутину было мало, почти все ученики, и, чего греха таить, преподаватели тоже, были всецело на стороне убийц. Мальчики отзывались об убийцах старца, как о героях, а Андрей Толь рассказывал совсем уж невероятные истории о том, как сложно было отправить Распутина на тот свет — видимо, он и правда обладал какой-то мистической силой. «Интересно получается. Распутина убили, и убили жестоко, но никто не осуждает палачей. Наоборот, все говорят, что они спасли страну. Значит, иногда и правда можно убить, ради общего блага?», — думал Боря, сидя на уроке химии. Бранко Анджелич уже вовсю спрашивал Доманского: правда ли, что сахар спасает при отравлении? «А что мне делать с телом? Днем его спрятать не получится, да и не выкину я один его в реку…» Постоянно размышляя об этих вещах и о Распутине, Боря заглянул домой за день до убийства. Он нечасто там бывал и почти не разговаривал с Анной Ивановной, чем приводил ее в замешательство. Но сегодня он почувствовал, что ему просто необходимо быть дома и с кем-нибудь поговорить. Однако разговора с няней не вышло — он был рассеян, отвечал невпопад, то и дело старался проверить — лежит ли в его внутреннем кармане револьвер? — и в итоге ушел к себе в комнату. У него вдруг заболела голова. Боря открыл дверь в свою комнату и увидел там Павла. Названый брат сидел на его постели и листал какую-то книгу, но тут же поднял взъерошенную голову. — Что ты тут делаешь? — недовольно спросил Боря, потирая висок. — Пришел поговорить. Знаю, ты на меня дуешься, но я не могу оставить тебя в неведении. Боря скрестил руки на груди и смерил Павла недоверчивым взглядом. — Опять пришел читать мораль? Не выйдет, уходи. — Да, опять! — с вызовом сказал Павел. — Но речь сейчас не о морали. Я был прав, Борь, это ловушка. Я все узнал. И много чего мне рассказала Ира. — Серьезно? Я бы ей не верил, а еще ни на что не надеялся. Она с Юрием, ты не знал? — Знал. Я потому и хочу с тобой поговорить. Борь, Юрий — страшный человек. — Да тебе-то откуда знать? — Это все Ира. Да, они вместе. Вернее, были вместе. Ира хочет уйти от него, уже несколько месяцев, но это трудно. Юрий не так прост, да и вообще — он не Юрий вовсе. — Спасибо, но я догадывался — он же революционер, был в ссылке и на каторге. Наверняка у него есть настоящее имя. — Именно. На самом деле он не Юрий Новиков, его настоящее имя — Игорь Осинский. — И что с того? — Дослушай. Помнишь, он говорил, как попал в ссылку, а затем на каторгу? Он сказал чистую правду, только знаешь, кто его осудил и отправил в Сибирь? Это был Петр Данилевский. — Дедушка?! — воскликнул Боря. — Не может быть! Ну да, он был судьей, но… — Живи теперь с этим. Далее — ты знаешь, как Юрий бежал с каторги? Они с Григорием убили охранника, а потом, скитаясь по лесу, убили двоих крестьян, которые их заметили. После Юрий бежал в Европу, несколько лет был там, затем вернулся. Он бы обязательно убил твоего деда, но тому повезло — он умер раньше. Едва ты появился в этом кружке, Юрий навел справки и все выяснил. — Но какой в этом смысл? Пусть все, что ты рассказываешь — правда, но зачем поручать убийство мне? Какая выгода? — Как погиб Сергей? — внезапно спросил Павел, испытующе глядя на Борю. — Его застрелили фараоны. — Нет. Это был Юрий. Он заподозрил Сергея в предательстве. Ира сама сказала мне об этом, она все видела своими глазами. Сначала она думала, что ей показалось, но потом стало ясно — она права. — Этого не может быть! — Ира тоже так думала. А потом, пока мы искали доказательства, мы выяснили еще кое-что — так погиб не только Сергей. Загадочным образом умирают все, кого Юрий так или иначе заподозрил в измене. — Он что, сам всех убивает? — Нет, — Павел покачал головой. — Не всегда. Часто это делает Григорий, иногда находится кто-то другой, вроде тебя. И если такой исполнитель проваливает задание… Павел выразительно провел большим пальцем по горлу. Боря почувствовал, как кровь отхлынула от лица. В голове возникла звенящая пустота, какое-то время он не мог вымолвить ни слова. Но затем у Бори получилось взять себя в руки, и он с усилием, как будто ни губы, ни язык ему не принадлежали, спросил: — И что же мне делать? — Бежать. И как можно скорее. — Куда? — Куда угодно. Прости меня, Борь, — вдруг сказал Павел. — За что? — Это же я привел тебя в наш кружок. Если бы не я — ничего бы этого не было. Тебе бы не пришлось скрываться от Юрия. Боря вспомнил невысокого, болезненного Юрия, его приятное умное лицо; вспомнил то, как он постоянно кашлял, как ему порой с трудом давались речи. У него в голове не укладывалось, что на счету этого человека не одна загубленная жизнь. Но неожиданно Боря вспомнил и другое — то, как властно и холодно Юрий разговаривал с Ирой, — это было так на него непохоже! — как временами взгляд его словно стекленел, как на тренировках по стрельбе Юрий становился неожиданно жестким. Может быть, Павел и прав… — Ты не виноват. И вообще: вдруг у меня все получится? Тогда мне не придется уезжать. Боря не хотел никуда бежать. Ему было жаль оставлять Петроград, знакомые с детства улицы и переулки; жаль расставаться с лицеем, жаль бросать няню и бабушку, которую он обрел совсем недавно. Да и куда бежать? На дачу к дяде? Попросить у Бранко убежища в Черногории? — Тебя с большой вероятностью поймают. А дальше, Борь, ты сядешь, тебе же почти семнадцать. Убедить суд в том, что ты совершил убийство «по неразумению» у тебя не выйдет. Ты со всех сторон обречен, — развел руками Павел. — Поэтому лучше беги. Ты можешь поехать в Чудцы, я могу это устроить. — Никуда я не поеду! — взорвался Боря. Он не мог более выносить то внутреннее напряжение, появившееся в нем несколькими днями ранее, и достигшее своего пика после рассказа Павла. Он понимал, что Павел прав во всем, что нужно срочно что-то предпринять, но сказать это вслух отчего-то не мог. Тяжелое чувство тревоги, сдавившее грудь в последние дни, требовало выхода — и Боря обрушился на друга: — Спасибо тебе за заботу, но я сам решу, что мне делать. Ты мне кто — мама, папа? Вот и не указывай! Я сам во всем разберусь! — Борь, ты… — начал было Павел, но Боря его уже не слышал. Он пулей вылетел из дома, едва попрощавшись с няней, и побежал по направлению к лицею, почти не разбирая дороги. Как он оказался в лицее — он не помнил. Куда и как спрятал револьвер — тоже. Он пришел в себя в тот момент, когда Мишка Самарин настойчиво что-то ему говорил. — Чего тебе? — устало спросил Боря. Ему казалось, что на его голову надели тяжелый шлем, и теперь он давил на нее, с каждым часом все сильнее. Вдобавок ко всему, его знобило, как в день облавы, а к горлу то и дело подкатывала тошнота. — Я спрашиваю: ты не заболел? — повторил Мишка с озабоченным выражением лица. Боря покачал головой. Говорить он не решился — опасался, что его может стошнить. — У тебя что-то случилось? На тебе лица нет! — Все в порядке. — Ладно, не хочешь говорить — не надо, я не буду тебя пытать. Тебе надо отвлечься. Пойдем, сыграем в шахматы? Но игры не получилось. Боря поочередно прозевал несколько фигур, а затем со вздохом встал и вышел. Павел сказал, что он все равно обречен. Откажется исполнить казнь — и казнят его самого, а если все же решится на убийство — высока вероятность, что всю молодость, если не всю жизнь, он проведет где-нибудь в Сибири. «Но зато я буду жив, — подумал Боря. — Да, в Сибири, на каторге, возможно, в кандалах и с чахоткой, но я буду жив! А если я передумаю — вскоре до меня доберется Григорий. Или даже сам Юрий». Борю передернуло от мысли, что он может умереть. Вот он только что был — бегал на собрания, болтал с бабушкой, пробовал курить вместе с Павлом, готовился к экзаменам — и вот его вдруг не будет. Возможно, даже тела не найдут. Ему казалось дикой сама мысль, что он скоро умрет. Как это возможно, когда ему всего шестнадцать и он еще столько не сделал? Он неожиданно разозлился на того, кого уже завтра он должен был лишить жизни. Если бы не он, если бы он не был агентом охранки — все было бы по-другому! «Вовсе нет, — шепнул Боре внутренний голос. — Случилось бы что-то еще. Твой дед осудил Юрия на ссылку и каторгу много лет назад, такое не забывается». Все время до отбоя Боря просидел в умывальной, читая старые письма отца и время от времени бегая к крану, чтобы умыться холодной водой. Освежив лицо в очередной раз, он принялся за чтение следующего письма: «Дорогая мама! Сообщаю тебе, что у нас с Лизой все хорошо. Неделю назад мы наконец-то добрались до Буя. Наше путешествие прошло благополучно, несмотря на то, что в Москве наш поезд немного задержали, а из Ярославля пришлось плыть по Волге до Костромы, а затем — порядка сотни верст трястись в повозке. Лиза весь наш утомительный путь перенесла хорошо, а вот меня под конец слегка укачало. Всю дорогу от Костромы и до конца мы беседовали с извозчиком. В числе прочего он поведал нам историю Ивана Сусанина и, хоть мы ее довольно неплохо знали, слушать нашего провожатого было весьма интересно — тем более, что мы как раз проезжали те самые места. Я смотрел на этот величественный лес, обступивший тракт с обеих сторон и думал, что лучшей ловушки для врагов и правда было не найти. Буйская больница совсем маленькая, всего на двадцать коек, но зато она расположена в очень живописном месте. Она стоит на крутом берегу, у подножия которого сливаются воедино две местные реки. Я слышал, что весной в месте их слияния можно увидеть удивительную картину — одна из рек уже растаяла, а вторая все еще скована льдом. На противоположном берегу я видел березовую рощу — все деревья в желтой листве и кажется, что берег покрыт золотом. На берегу другой реки есть Воскресенский храм, мы посетили его через пару дней после прибытия. Я заслушался пением местного хора и на минуту вспомнил мой лицей и наши концерты. Нас с Лизой приняли очень тепло, более всех нам понравился фельдшер. Он немногим старше нас, ему лет тридцать, он легкий и веселый человек, я думаю, мы с ним сработаемся. ока мы нисколько не жалеем о нашем решении и, даст Бог, все у нас с Лизанькой получится. Она во всем мне помогает, с удовольствием учится сестринскому делу и ее, оказывается, совсем не пугает вид крови. Она призналась, что только теперь чувствует, что занимается настоящим делом, а прежняя ее жизнь в столице была не тем. Я счастлив, что Господь привел нам встретиться — нет ничего лучше, когда вы с супругой одинаково смотрите на мир и желаете одного и того же. А пока мы готовимся к Покрову. Посылаю тебе нашу первую совместную карточку на новом месте.

Любящий тебя сын Александр, 27 сентября 1897 года».

Из конверта на колени Боре выпала фотография — и как бабушка ее не заметила? Он перевернул фото и увидел темное двухэтажное здание, а на его фоне стояли родители. Отец, одетый в серый костюм, и мама в форме медицинской сестры радостно улыбались неизвестному фотографу. Глядя на них, Боря задумался: что сказали бы родители, узнай они, что он собирается убить человека? Они уехали из столицы за тысячу верст, чтобы спасать жизни, а он собирается эту жизнь отнять. Не в силах больше смотреть на счастливых, полных сил и надежд родителей, Боря засунул фото обратно в конверт. Ему было стыдно и неловко, как будто он предает и память о родителях, и их самих, и все их начинания. «Да к черту все!», — со злостью подумал он, сгреб конверты в охапку и пошел в спальню. В эту ночь он снова отвратительно спал. Его продолжало знобить, и никакое одеяло не могло его согреть. Несколько раз он просыпался и беспокойно озирался по сторонам. В одно из таких пробуждений он решил, что потерял револьвер и чуть не побежал его искать, но вовремя вспомнил, что револьвер покоится под многочисленными поленьями в дровяном сарае. А хуже всего было то, что, когда он забылся под утро тревожным сном, ему приснилась мать. Она ничего не говорила, просто стояла посреди снежного леса — и что ей понадобилось в лесу? — и смотрела на него. Боря рванулся к ней, желая обнять ее, рассказать обо всем, что с ним случилось. Он хотел сказать, что вконец запутался и не знает, как быть; что он боится Юрия и совсем не хочет умирать. Он бросился было ей на шею, надеясь, что она его выслушает, поймет и защитит, но мать неожиданно исчезла. Он отчаянно звал ее, но никто ему не ответил. Он остался один, окруженный со всех сторон темными стволами деревьев, а вокруг, на множество верст, простиралась снежная пустыня. Боря вновь закричал — и проснулся. — Ты чего орешь? — недовольно пробурчал сонный Толь. — Ничего… — Тогда спи. Подъем только через час. Но заснуть Боря так и не смог. Все утро он бесцельно слонялся по лицею, не зная, что ему делать. В какой-то момент у него мелькнула мысль — ему обязательно надо поговорить с кем-то взрослым! Поначалу он думал пойти к Каверину, и даже дошел до его квартиры. Он постучал несколько раз, но ему никто не ответил — очевидно, Каверина не было дома. Тогда Боря решил пойти к Королеву, но в последний момент, неожиданно для себя, свернул к квартире Доманского. Если бы химик открыл ему сам, то, возможно, Боря и выложил бы ему все, что было на душе. Но вместо Доманского к Боре вышла его жена — с милой улыбкой на круглом лице и большим животом. — Вы к Андрею Витальевичу? — приветливо спросила она. — Да. То есть, нет, вовсе нет. Простите меня, я ошибся… ошибся, — забормотал Боря и поспешил уйти прочь. «Да что я, как институтка! — разозлился он. — Пора уже со всем покончить!» Он быстро оделся и почти бегом направился к выходу из лицея. В вестибюле он на минуту задержался и обернулся на стену справа. Боря знал, что там, среди фотографий старых составов, есть несколько фото с отцом. Повинуясь минутному порыву, Боря подошел к одному из них. Отец, его ровесник, стоял в окружении одноклассников на ступеньках лицейского крыльца. Бескозырка съехала отцу на затылок, а сам он, счастливый и смеющийся, смотрел прямо на Борю. «Что сказал бы сейчас отец?», — вновь подумал Боря. И сразу же отмахнулся от этой мысли. Отец давно умер и уже ничего не скажет. Боря выбежал во двор, забрал из сарая револьвер и сунул его под шинель. Также быстро он вышел за ворота. Легкий снегопад, начавшийся ранним утром, перешел в настоящую метель. Снег летел Боре в лицо, норовил залепить глаза и нос; один раз ветер сорвал с Бори бескозырку и тому пришлось, недовольно морщась, натянуть на голову башлык. Мимо пробегали немногочисленные прохожие, которым не было до него никакого дела. «Кто обратит внимание на гимназиста? — вспомнил Боря слова Юрия и невесело усмехнулся. — Никто, разумеется. Знали бы они, куда и зачем я иду!» Он надеялся, что метель продолжится, что в такую непогоду его будущая жертва решит остаться дома. Пусть Боря просидит в засаде длительное время и совсем закоченеет — это ничего. Агент охранки никуда не выйдет, а ему не придется стрелять. Да, ему придется сделать это потом, но точно не сегодня. Но едва Боря достиг улицы N, как небо вдруг прояснилось и метель прекратилась за считанные минуты. Теперь все вокруг было спокойно и настолько тихо, что Боря, устроившийся в засаде, слышал, как громко колотится у него сердце. Он инстинктивно прижал руку к груди, чтобы унять его, и наткнулся на твердую рукоять револьвера. Боря достал его, а также вынул из кармана старые часы с поцарапанной крышкой — подарок бабушки на прошлые именины. Часы принадлежали еще дедушке, но до сих пор работали отлично. «Дедушка не одобрил бы», — подумал Боря, щелкнув крышкой часов и глядя на циферблат. Он почти вовремя. Он стоял, прижавшись к холодной шершавой стене, почти слившись с ней, до боли в глазах вглядывался в дверь парадной, из которой с минуты на минуту должен был появиться агент. Боря крепко сжимал револьвер, но его рука все равно очень дрожала и он опасался, что непременно промахнется. А тут еще, совершенно некстати, он почувствовал режущую боль в животе. Минуты тянулись невероятно медленно. Боре казалось, что он стоит здесь целую вечность и что еще немного — и он превратится в ледяную статую. «Отличная получится скульптурная композиция, — хмыкнул он про себя. — «Народный мститель». Или «Народоволец». Боже, о чем я думаю?» Неожиданно дверь парадной начала медленно открываться. Боря весь подался вперед, поудобнее перехватил пистолет и прицелился. Но почти сразу ему пришлось опустить оружие — из парадной показалась женщина. Боря медленно выдохнул, чувствуя, как у него дрожат колени. В нем боролись досада и облегчение — с одной стороны ему хотелось уже поскорее со всем покончить, с другой же — он был почти счастлив, что ему не пришлось стрелять. Однако расслабляться было нельзя и Боря вновь выглянул из своего укрытия. Мороз больно кусал его за щеки, а кончик носа, похоже, потерял чувствительность. Левую руку не спасала даже толстая перчатка, правая же, по ощущениям Бори, намертво примерзла к револьверу. Он почти не мигая смотрел на дверь парадной и у него слезились глаза, а влага замерзала на ресницах. Наконец, дверь вновь открылась. Боря прицелился. В этот раз он не ошибся — перед ним действительно был агент охранки. Боря поднял револьвер повыше, стараясь целиться в голову, но толком не смог этого сделать — руки немилосердно дрожали. «Соберись, черт возьми!», — разозлился он. Агент, казалось, никуда не спешил. Он повернулся к окнам и помахал кому-то рукой — быть может, жене и дочери, с которыми Боря видел его однажды. Боря подумал о той маленькой девочке в белой шубке, о том, как отец вел ее за руку — и вдруг вспомнил Огарева. Длинный, нескладный Антон предстал перед ним в памяти, как живой, а следом — мрачная полутемная гостиная в его доме, и огромный фотопортрет мужчины на стене. Антон говорил, что его отца убили эсеры. Еще Антон говорил, что ему самому было четыре года, когда смертельно раненого отца внесли домой, и сейчас, много лет спустя, он все еще видел этот момент во сне и каждый раз просыпался в ужасе. Боря, да и Антон тоже, не знали, кем именно был убийца. Может быть, Огарева-старшего застрелил лично глава Боевой Организации Эсеров, Борис Савинков, слава о котором гремела в ту пору на всю страну. Взрослый, опытный террорист Савинков вполне мог это сделать. Или на его месте был другой человек, но тоже умудренный опытом и положивший жизнь на революцию. Но что, если отца Антона убил не Савинков, не кто-нибудь еще, а такой же вчерашний гимназист? Кто-то вроде самого Бори, кто также прятался в подворотне в тот мартовский день, сжимая в руках пистолет? Боря слышал, что убийцу старшего Огарева так и не нашли. Он скрылся, а отец Антона умер в тот же день на глазах маленького сына. Быть может, Антон мог вырасти совсем другим человеком, если бы его отец был жив, если бы тот гимназист одумался. И Боря со всей ясностью понял — он не убийца. Каким бы отвратительным человеком ни был этот агент, он не сможет его убить. Он не простит себе, если его дочь, как и Антон, увидит умирающего папу в гостиной. А Юрий… да и черт с ним! Он, конечно же, узнает, что Боря провалил задание и спросит с него — а значит, придется бежать. Так тому и быть. Но он не оставит этого ребенка без отца. Боря опустил револьвер и вдруг почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. В следующий миг он стоял на коленях, его лицо и грязноватый, с втоптанным в него окурком, снег разделяло сантиметров двадцать. Борю мучительно рвало завтраком и желчью на этот серый снег. Когда приступ, наконец, закончился, Боря поднялся на ноги, ухватившись за стену и вытирая рот снегом с ближайшего сугроба. Не отдавая себе отчета и чувствуя, как по щекам, мгновенно замерзая, текут слезы, он сунул револьвер под шинель и, шатаясь, побрел прочь. В голове было удивительно пусто, а сама голова оказалась непривычно тяжелой. Как в тумане, он доплелся до Обводного канала, затем долго шел вдоль его решетки и, наконец, нашел спуск к воде. У самых ступеней, там, где лед был наиболее тонок, Боря несколько раз ударил по нему рукояткой револьвера. Как только ему удалось пробить небольшую лунку и из-подо льда показалась темная вода, Боря, не раздумывая, спустил туда пистолет. Все оставшееся время он бродил по заснеженным петроградским улицам, останавливался в парках и на набережных, затем, — Боря и сам не понял, как так получилось, — он оказался на Ваське, в пяти минутах от дома бабушки. «А что я ей скажу? Добрый вечер, бабушка, я сегодня едва не убил человека?», — невесело подумал он, развернулся и зашагал обратно. Его вновь, как и накануне, начало трясти. Он вернулся в лицей, когда над Петроградом уже сгустились плотные сумерки. Оставил шинель и бескозырку в гардеробе, но в спальню к приятелям не пошел. Вместо этого Боря отправился в умывальную и просидел там почти до самого отбоя, прижавшись лбом к холодному стеклу и думая, что завтра непременно убежит. Он не побежит в Чудцы, как советовал Павел — он отправится в Буй. Там его точно никто не догадается искать. Что он станет там делать — он разберется потом. Пожалуй, надо предупредить о своем бегстве бабушку, Анну Ивановну и Павла, но это слишком рискованно. Значит, решено — он бежит тайно. Дядю, тетю и кузена Мишку он предупреждать и вовсе не собирался — обойдутся. — Я так и знал, что ты тут, — раздался в умывальной голос Мишки Самарина. Боря недовольно обернулся. Слава богу, Мишка был один, без вездесущего Анджелича и возвышенного Толя. — Чего надо? — буркнул он. Мишка сел на подоконник рядом с ним, внимательно всмотрелся в его лицо. — У тебя что-то случилось, Борь. Боре на секунду захотелось все ему рассказать, но он в последний момент передумал. Он не должен никому и ничего рассказывать ни о кружке, ни о Юрии. По крайней мере, приятелям точно не стоит этого знать. — Ничего. — Ты из-за этого «ничего» уже несколько часов торчишь здесь. Что-то дома? Кто-то болен? — Отстань, пожалуйста, — вяло огрызнулся Боря. — Допустим, я сам заболел — доволен? — Я почти поверил. Если тебя что-то тревожит, не лучше ли поделиться? — Не лучше. Самарин, ради бога, отстань. — Уверен? — Абсолютно. Оставь меня, я очень прошу. — Как знаешь. Но, если ты захочешь — ты всегда можешь поговорить со мной, — спокойно сказал Мишка и вышел. А вскоре умывальную покинул и сам Боря. Эта ночь оказалась хуже всех предыдущих. Боря засыпал на какие-то минуты, но тут же вскакивал, обливаясь холодным потом — ему все время снилось, что Юрий узнал о провале и пришел, чтобы с ним разобраться. Озноб, который прекратился было на время, вернулся, и Боря сотрясался от холода, тщетно пытаясь укрыться одеялом. Через час или два добавилась боль в животе, и Боря, поначалу мужественно ее терпевший, катался по постели, издавая глухие стоны. К середине ночи он разбудил почти всех. Бранко недовольно ворчал, Мишка что-то спрашивал, а заика Владимиров сел к Боре на постель и обеспокоенно спросил: — Т-ты заболел? — Вроде того… — еле слышно отозвался Боря. Вдобавок к животу начинала болеть голова. — Так иди к Анне Николаевне! — Утром, — простонал Боря, садясь в кровати. — Не хочу беспокоить ее сейчас. Он встал и нетвердой походкой прошел в умывальную, где его вновь вырвало. После он вернулся в спальню и, наконец, провалился в тяжелый сон без сновидений. Утром он едва сумел оторвать голову от подушки. Все тело болело, желудок ныл, ночная рубашка опять насквозь промокла. — Выглядишь ты так, как будто умер пару дней назад, — констатировал Бранко, разглядывая его бледную физиономию. — Ну спасибо. — Иди в лазарет, — сказал Бранко. — Возражения не принимаются. — Пойду. Вы скажите на уроках, что я болен. — Обязательно. Но Боря знал, что ни в какой лазарет он не пойдет. Едва мальчики убежали на занятия, Боря принялся собирать чемодан. Он заметил, что старается делать это как можно медленнее — все-таки он очень не хотел расставаться ни с этой спальней, ни с лицеем, который за последние годы стал ему настоящим домом, ни даже с Анджеличем, который частенько его раздражал своей болтовней. Но, как Боря ни оттягивал, ему пришлось захлопнуть крышку чемодана. Он еще раз проверил все свои накопления во внутреннем кармане, в последний раз с сожалением взглянул на спальню, и вышел. Чтобы не привлекать внимания, если он нарвется на дежурного на выходе, Боря решил выкинуть чемодан в окно умывальной — он заберет его сразу же, как только незаметно выйдет из лицея. Первая часть побега прошла идеально. Чемодан вылетел из окна и приземлился в сугроб. Боря удовлетворенно кивнул и поспешил вниз. Но когда он достиг третьего этажа, то неожиданно услышал: — Далеко собрался? Боря обернулся. Позади него, на пару ступеней выше, стоял, скрестив руки на груди, Огарев. — А тебе какое дело? Для глухих повторяю — в лазарет. — С чемоданом? — Огарев приподнял бровь. — Я видел, как он пролетел мимо окна. Боря сделал вид, что не услышал и продолжил спускаться по лестнице. — Ты снова был на собрании? Я знаю, что ты вовсе не болен — тебя просто совесть замучила. Ты все-таки кого-то убил? Боря побледнел, а Антон, словно не замечая его реакции, продолжил: — Думаешь, я не знаю, куда ты все это время ходил? Все я знаю. Я начал обо всем догадываться еще в день первого обыска. Я пытался оправдать тебя — ты был мне другом, я не мог поверить, что ты и правда с этими… А в марте я выследил тебя. В день, когда случилась облава. Боря вспомнил, как в тот день ему везде мерещился чей-то взгляд, он еще потом решил, что это агент охранки или сами жандармы. Не помня себя, Боря взлетел вверх по ступенькам и оказался рядом с Огаревым. — Ах ты… Так это ты нас сдал?! — Не я. Но я был рад, когда вас накрыли. А вот сейчас я действительно сдам тебя директору, — и Огарев попытался взять Борю за руку. — Прочь с дороги! — крикнул Боря и с силой оттолкнул Антона. Огарев покачнулся, нелепо взмахнул тощими руками, стараясь поймать равновесие… и полетел вниз. Боря с ужасом смотрел, как тело Огарева катится по лестнице, ударяясь о каждую ступеньку. Огарев долетел до площадки второго этажа и остался неподвижно лежать — скорчившись и далеко вытянув длинную ногу. Боре показалось, что прошло не несколько секунд, а несколько часов, прежде, чем он поспешно, перепрыгивая через ступеньку, сбежал вниз и рухнул на колени рядом с телом Антона. Огарев не двигался и не издавал ни звука. Пепельные волосы разметались и окрасились алым на затылке. Под головой расползалось кровавое пятно, оно быстро заливало черные и белые квадраты плитки на полу. Надо было что-то делать, позвать на помощь, но Борю точно парализовало. Он тупо смотрел, как очередной белый квадрат скрывается под красной лужей и ничего не мог сделать. Боря схватился за голову. «Я его убил! Что теперь делать? Надо позвать на помощь, обязательно позвать! Может, он еще жив? Отец ведь выжил после такого падения…» Боря потянулся было к шее Огарева, желая проверить, жив он или нет, но взглянул на лужу крови и отдернул руку. Антон лежал в той же позе, а кровь продолжала вытекать из раны на голове. «Он умер. Это я его убил. Того человека из охранки не смог, а Огарева — смог. Теперь меня точно отправят на каторгу. Сначала исключат, а потом уже отправят. Но я этого совсем не хотел!» Из оцепенения его вывел звук хлопнувшей двери где-то далеко-далеко. Боря вскочил, словно его подбросила невидимая сила и бросился бежать. Впоследствии он не смог бы с точностью сказать, как именно он преодолел дежурного на входе, как забрал шинель и чемодан и как в итоге оказался на Николаевском вокзале. В памяти Бори сохранились лишь отдельные эпизоды. Вот он подхватывает чемодан из сугроба и легко, гораздо легче, чем во все предыдущие разы, перемахивает через лицейскую ограду. Он точно помнил, что с чемоданом вышла небольшая заминка — он пытался пропихнуть его сквозь прутья ограды, чемодан поддавался с трудом и Боря ободрал о прутья правую руку. Весь путь до вокзала слился до него в одну невероятно длинную и заснеженную петроградскую улицу. Иногда он в кого-то врезался, получал в спину ругательства и даже угрозы, но не обращал на это никакого внимания. Перед билетной кассой стояло всего два человека — представительный господин и пожилая дама с маленькой собачкой на руках. Боря весь извелся в ожидании и был готов крикнуть этим двоим, чтобы они пошевеливались. Он постоянно оглядывался, ему казалось, что за ним непременно выслали погоню — если не лицейское начальство, так Юрий, которому уже наверняка доложили о его провале. Когда он расплачивался за билет до Вологды, то отметил, как ужасно дрожит его рука. Кассир — мужчина средних лет с красным одутловатым лицом и мясистым носом, — с подозрением поглядел на него, и Боря на секунду испугался: сейчас кассир непременно заинтересуется, кто он, откуда, почему в таком виде и от кого бежит, и в итоге не продаст билет. — На каникулы? — спросил кассир. — Так точно. Кассир милостиво кивнул, и Боря, не веря своему счастью, сжал в озябших покрасневших пальцах картонку — билет в вагон третьего класса. — Не задерживайся, парень, поезд отправится через четверть часа. — Спасибо. Боря вышел на перрон, поплутал там немного и, наконец, нашел нужный поезд. Он осторожно вошел внутрь. Вагон встретил его духотой, запахом крепкого табака, угля, немытых тел и отчего-то лука, и полумраком, который едва-едва разгоняли тусклые лампы. Но в первую секунду Боря всего этого почти не заметил — самое главное, здесь было тепло, а Боря, хоть и совершил пробежку от лицея до вокзала, порядком замерз. Вагон был почти полностью заполнен людьми, они сидели по двое и по трое на деревянных лавках, выставив в проход свой нехитрый скарб. Боря не мог толком разглядеть лица пассажиров, но догадывался, что множество из них, наверное, рабочие. Попалось ему на пути и несколько солдат — кто с костылями, кто с рукой на перевязи или с забинтованной головой. Трижды Боря случайно задевал чемоданом или попутчиков, или их вещи, и торопливо, скороговоркой извинялся. Наконец, он добрался до лавочки, на которой, к его удивлению, никто не сидел. Боря с облегчением плюхнулся на жесткое сиденье, загнал под него чемодан и уставился в окно. Мысли путались, в них попеременно возникала то вчерашняя заснеженная подворотня, то окровавленный Огарев, то интеллигентное лицо Юрия. Вновь и вновь Боря думал, что наверняка убил Огарева. Интересно, что происходит сейчас в лицее? Наверное, Огарева нашли сразу же после урока и непременно отнесли к Анне Николаевне, но она уже ничем не смогла ему помочь. Огарев умер и, пока его тетя и мать ни о чем не знают, а может — знают, и уже спешат в лицей, — он лежит в лазарете или в мертвецкой. Боря живо представил пустую мрачную мертвецкую со столом посередине. На нем лежало тело Огарева — бледное и худое. Огарев казался еще длиннее, чем был при жизни, рану на голове никто не зашивал и кровь на волосах запеклась, покрыв их темно-красной коркой. Боря и дальше продолжил бы упиваться жуткими картинами, которые с готовностью рисовало воображение, но его вернул к реальности резкий гудок паровоза. Вагон мягко качнуло, и перрон за окном начал медленно исчезать вдалеке. Если бы Боря не чувствовал себя таким измотанным и разбитым, он точно заплакал бы, глядя, как позади остается город его детства, город, где он провел почти всю жизнь, где живут его приятели и родные. Но Боря до того устал, что не смог сделать даже этого. От тепла и духоты его совсем разморило и он заснул, завернувшись в шинель, еще до того, как поезд окончательно покинул Петроград. Проснулся он только утром. Он проспал бы и дольше, но бледный утренний свет бил в окна, проникал Боре под веки. Он завозился в своей шинели, покрутил головой. Пассажиров в вагоне, как будто, меньше не стало. Рядом с ним оказался старый солдат. Свой костыль он приставил к впереди стоящей лавке, а сам дремал, уронив голову на грудь. Боря почувствовал, как в животе глухо заурчало, и осознал, что он не ел со вчерашнего утра. С собой он не догадался взять абсолютно ничего, даже самого простого бутерброда. «Ладно, скоро уже Вологда. Там куплю себе что-нибудь», — успокоил он сам себя, и решил хотя бы попросить воды у проводника. Он сидел на деревянной лавке, сжимал обеими руками граненый стакан с чуть теплой, пахнущей гарью водой, и смотрел в окно. Поезд катил через бесконечный лес, и Боря отрешенно наблюдал, как мимо проплывали ели и сосны в белоснежных шубах. Этот пейзаж напомнил Боре сказки, которые когда-то, долгими зимними вечерами, рассказывала Анна Ивановна. Он запомнил один такой вечер — стояли настоящие крещенские морозы, за окном завывала вьюга, но в детской было тепло и уютно. Боря, Павел и оба кузена напились горячего чаю и устроились под толстыми пуховыми одеялами. Маленький Боря лежал в этом тяжелом и теплом коконе, и внимательно слушал медленную речь Анны Ивановны. Ее грузная и некрасивая фигура, освещенная мягким светом керосиновой лампы, преобразилась, и Боре казалось, что няня — мудрая волшебница или сказительница из прошлого. Анна Ивановна рассказывала про Морозко и девочку-сироту, и Боря очень жалел ту девочку. Няня это заметила и погладила его по голове грубой ладонью: — Что ты, Боренька? Не плачь, все хорошо кончится. — Я не плачу, — бурчал Боря под хихиканье кузенов и предательски шмыгал носом. После этого няня принималась негромко причитать и вновь гладила его по голове. Боря почти не разбирал ее слов, только догадывался, что няня жалеет и его, и его родителей, умерших такими молодыми. Боря допил воду и уставился на снежные поля за окном. Он решил ехать в Буй, а не в Чудцы или еще куда-нибудь в том числе потому, что давно хотел навестить могилы родителей и своими глазами увидеть место, где они жили и где родился он. Скоро будет Вологда и пересадка, а там и до Буя рукой подать. Совсем скоро он приедет туда, где у него когда-то были дом и семья. Где когда-то жили, работали и строили планы родители. Он приедет туда, где мать и отец делали с ним первые шаги и учили первые слова. Если бы не болезни, унесшие поочередно сначала маму, а затем и отца, все могло быть по-другому. Боря мог не переехать в Петроград, но зато он жил бы с любящей семьей, а не с равнодушным дядей и вечно недовольной тетей. Да, он не поступил бы в лицей, а пошел в гимназию в Буе, но кто сказал, что это плохо? А может, родители вернулись бы в столицу. Они занимались бы с ним музыкой, а когда Боря решил бы поступать в лицей, на экзамены его сопровождали бы они, а не дядя. В таком случае Королев и директор Вяземский были бы не скучными и почти посторонними взрослыми, а друзьями семьи. Мама и папа приходили бы на все его выступления, как это делали родители Анджелича и Джеймса Гамильтона, а с бабушкой он был бы знаком с раннего детства, а не с пятнадцати лет. Возможно, у него было бы больше друзей и он приглашал бы их к себе на каникулы. У него могли быть еще сестры или братья, как у Мишки Самарина или Толя. Но родители более десяти лет лежат в могилах и ничего этого не будет. И сейчас он едет в город, где когда-то родился, чтобы, наконец, навестить их — и чтобы спрятаться и спасти себя. Мерно стучали колеса поезда, лес за окном почти не заканчивался, лишь изредка перемежался бескрайними белыми полями. Сидевший рядом солдат проснулся и закурил, и Борю замутило от запаха крепкой махорки. Вагон говорил — разными голосами и довольно громко. На одной лавке обсуждали Распутина и приходили к заключению, что «туда этому черту и дорога», чуть подальше солдаты от души и нисколько не стесняясь в выражениях ругали государя и правительство. Чем-то их речи напоминали Боре речи Юрия, и он так и не понял — действительно солдаты так думают, или с ними тоже поработали агитаторы? Через две лавки негромко переговаривались женщины, Боря не мог разобрать их слов. В дальнем конце вагона кто-то из мужиков достал гармошку и заиграл, а сидевшие рядом пассажиры нестройно запели. «Ромахина точно хватил бы удар, услышь он такой концерт», — усмехнулся про себя Боря. Голоса вагона постепенно слились для Бори в один громкий и назойливый гул, перемежающийся стуком колес, и у него вновь заболела голова. Голод, заглушенный было водой, вновь дал о себе знать, и Боря сходил к проводнику за вторым стаканом. Когда поезд, наконец, прибыл на Вологодский вокзал, Боря несказанно обрадовался. Пусть голова болела еще сильнее, чем пару часов назад, он был все равно счастлив выйти, наконец, на занесенный снегом перрон и вдохнуть морозный, пахнущий углем воздух. Этот воздух показался ему сейчас слаще всего на свете. В ожидании пересадки он потратил большую часть оставшихся у него денег и купил у миловидной женщины на привокзальном базаре несколько пирожков. Два из них он съел сразу, почти не жуя. Стало немного легче, по крайней мере, его уже не мутило от голода. Боря то сидел в душном и переполненном зале ожидания, то выходил на улицу, подышать свежим воздухом. Он смотрел на небольшое здание с двумя башенками наверху и не верил, что еще сутки назад у него была совсем другая жизнь. А теперь ему предстоит провести всю жизнь с клеймом убийцы, и поэтому сейчас он стоит совсем один на незнакомом Вологодском вокзале и мучается от тупой боли во лбу и вновь подступающего озноба. Когда поезд, наконец, прибыл, Боря вновь замерз. В этот раз ему было куда холоднее, чем накануне. Он полагал, что в тепле вагона он быстро согреется, но чуда не произошло, стало лишь хуже. Через час после отправления Боря почувствовал боль в горле и, наконец, догадался приложить руку ко лбу. Лоб пылал. «Замечательно. У меня еще и жар», — поморщился он. Он не знал, что будет делать, когда окажется в Буе, и совершенно не представлял, куда пойдет. Он разозлился на себя — не стоило убегать в такой спешке, нужно было все обдумать. Боря попытался заняться этим сейчас, но ничего не вышло. Из-за головной боли он не мог сосредоточиться и решил только, что разберется на месте. А если не разберется, то отправится в больницу, где работали родители — ему все равно будет нужна помощь, вряд ли жар закончится сам по себе. Боря вновь завернулся в шинель и постарался согреться. Через какое-то время ему это даже удалось и он, наконец, смог заснуть. Ему снова снился Огарев и огромная лужа крови, заливающая пол в лицейском вестибюле. Она постепенно подбиралась к ногам Бори и, наконец, достигла их. Боря проснулся и осознал, что не кричит даже, а глухо стонет. По горячему лбу струился пот, и он вытер его рукавом шинели. — Ты чего, парень? — участливо обратился к нему сосед по лавке. Боря поднял на него воспаленные глаза. Когда он садился в поезд, рядом с ним был кряжистый бородатый мужчина. Наверное, он сошел на какой-нибудь станции, пока Боря спал, а его место занял этот незнакомый господин. Новый сосед был невысоким, в сером зимнем пальто, шляпе и хороших ботинках. Лица его Боря разглядеть не смог — сосед сдвинул шляпу на глаза, возможно, он тоже спал, а Боря его разбудил. — Страшный сон. Извините, я вас, наверное, разбудил. — Ничего. Убегаешь от кого-то? — вдруг спросил сосед и Боря готов был поклясться, что он улыбался. — Что? — Я говорю: уезжаешь на каникулы? — повторил он. — А… да. Точно так. — Я знаю, что ты сделал. — Ничего я не делал! — нервно воскликнул Боря. — Парень, ты в порядке? Я говорю: уже знаешь, что будешь делать? — Простите меня, мне послышалось. Нет, еще не знаю, не придумал. Наверное, проведу время с семьей. «Навещу ее на кладбище», — мысленно закончил фразу Боря. — Немудрено, что послышалось. Слыхал, какой шум? То-то. Боря все силился разглядеть лицо соседа, но на него падала такая густая тень от шляпы, что все попытки оказались тщетны. — Как ты мог провалить задание? — Оставьте меня! — не своим голосом вскричал Боря. — Да не кричи ты! Ну не хочешь общаться, и не надо, я же не заставляю. Скрытое тенью лицо вдруг повернулось к Боре. — О господи… Парень, да тебе совсем плохо! Ты весь мокрый. Ты болен? Вот, держи платок. Сосед полез в карман за платком и протянул его Боре. Рукав пальто вдруг завернулся и Боря с ужасом увидел грубый белый шрам, обвивающий запястье. В первую секунду его словно парализовало, а затем Боря вскочил и опрометью бросился к выходу, едва не забыв схватить чемодан. — Парень, стой! Ты чего? Но Боря его уже не слышал. Все было так, как он предполагал и даже хуже — Юрий не выслал за ним погоню, он отправился за ним лично. Боря хотел сначала перебежать в другой вагон, но понял, что это бесполезно — Юрий найдет его везде. Оставалось только одно. — Далеко до Буя? — нервно спросил Боря у проводника. — Еще верст тридцать пять. — Спасибо! Боря выбежал в тамбур и с усилием распахнул дверь вагона. Он осторожно взглянул вниз. Под ним быстро сменяли друг друга шпалы и тянулся один бесконечный огромный сугроб рядом с насыпью. Решиться было страшно, но еще страшнее был Юрий, который уже наверняка идет сюда. Боря перекрестился, зажмурился — и выпрыгнул из вагона. Небо с землей поменялись местами несколько раз, снег забился Боре в рот, в нос, в уши, за шиворот и под шинель. Когда все вокруг перестало, наконец, вращаться, Боря перевернулся на спину, кашляя и отплевываясь. Так он и лежал какое-то время, глядя в серое небо и тяжело дыша. Он поочередно пошевелил руками и ногами и с облегчением понял что они, похоже, целы. Правда, он как-то слышал от Бранко, что от шока в крови появляется особое вещество, адреналин, и вот из-за его действия можно долгое время не чувствовать боли. Боря, однако, надеялся, что он ничего не сломал. Он ощупал голову и не нашел на ней никаких ран — зато нашел, что остался без бескозырки. Боря покрутил головой, но ничего, кроме снега, деревьев и серебрящейся над ним железной дороги не увидел. Значит, бескозырку он потерял. Оставалось надеяться, что у него получится найти хотя бы чемодан. Он действительно его нашел, спустя около четверти часа поисков. За это время он обнаружил, что проваливается в снег почти по середину бедра. — Ну ничего! — громко сказал Боря, чтобы приободрить себя. — До Буя не слишком много, всего тридцать пять верст. Дойду! Осталось только понять, в какую сторону ему следует идти. Еще через четверть часа Боря решил и эту задачу — вернее, он очень надеялся, что решил ее. С трудом, утопая в сугробе по бедро, а то и по пояс, едва волоча чемодан, Боря двинулся вперед. Первые полчаса дались ему неплохо, но вскоре он совершенно выбился из сил и вновь почувствовал холод. На голову он надел башлык, одну руку в перчатке сунул в карман, а шарф намотал на лицо так, что остались видны только глаза. Но и это спасло его от мороза совсем не надолго. Впереди и позади был только ослепительно-белый снег, да бесконечные рельсы на насыпи. Справа за Борей наблюдали все те же сосны и ели. Они больше не казались ему вышедшими из няниных сказок. Теперь лес был мрачным и темным, он нависал над Борей и давил на него, предупреждающе грозил колючими ветвями. Поднявшийся ветер словно шептал ему: «Зря ты сюда приехал». Мороз давно уже забрался под шинель и прочно там обосновался, сковав все тело Бори, словно ледяной панцирь. Каждый шаг давался Боре с трудом, он почти не чувствовал ни рук, ни ног. Через каждый десять-пятнадцать шагов Боря падал в снег и каждый новый подъем давался ему тяжелее прежнего. Отчаяние накрыло его с головой. Черт возьми, лучше бы его пристрелил Юрий! Это было бы куда быстрее, чем замерзнуть здесь, в незнакомом лесу и в полном одиночестве. Он замерзнет здесь, а найдут его, дай бог, весной. Никто так никогда и не узнает, что с ним случилось. Глаза Бори наполнились слезами, он рванулся вперед, но снова упал. Боря попробовал встать, но тщетно. Усталость, болезнь и холод надежно держали его в снежном плену. И Боре неожиданно стало все равно. Хотелось только одного — чтобы этот ужас, наконец, закончился. «Да к черту все!», — в который раз за последние дни подумал он и лишился чувств.