Хористы

Боря не раздумывая, забрал «Капитал», с удивлением глядя на Каверина. И как это понимать? Да, Каверин часто прикрывал лицеистов перед начальством — не выдал же он их с игрой в карты, как не выдавал много раз курильщиков или прогульщиков. Но хранение Маркса было куда серьезнее, чем игра в «дурака» и прогулы словесности. Почему он промолчал? Каверин же, ни на секунду не изменившись в лице, окончил досмотр и покинул спальню. Едва он вышел, как остальные мальчики загудели, будто рой рассерженных пчел, а Боря продолжал стоять, как вкопанный, сжимая книгу в руке. Сердце у него колотилось так сильно, словно собиралось выпрыгнуть из груди, и к тому же Борю слегка мутило. — Борь, ты в порядке? — к нему подскочил обеспокоенный Огарев. — Что случилось? — Ничего, — с трудом проговорил Боря. — Ты какой-то бледный. — Отстань от него, Антон! — воскликнул красный от злости Бранко. — Просто Князев тоже недоволен обыском. — Вроде того. Шум в спальне начал раздражать и Боря направился в умывальную. Там он несколько раз умылся ледяной водой, а затем долго стоял, прислонившись разгоряченным лбом к холодной стене и пытаясь привести мысли в порядок. Что в итоге получалось? Каверин либо продолжает прикрывать их до последнего, либо он… тоже свой? От этой мысли Борю бросило в жар — она была такой же невероятной, как если бы Юрий или Павел вдруг заявили, что отныне они всей душой за царя. Боря понял, что ему очень нужно поговорить с Кавериным и все, наконец, выяснить. Но как это сделать? Не спросит же он прямо: «Господин Каверин, вы тоже хотите свергнуть монархию?». А еще нужно непременно перепрятать «Капитал» в надежное место — сегодня ему повезло, но не факт, что в следующий раз к ним снова придет Каверин, а не кто-нибудь другой. Боря перепрятал Маркса вечером того же дня. Он долго думал и решил оставить его там, где никто не догадается искать — в библиотеке. Он прошел к самым дальним стеллажам, влез на небольшую лестницу и принялся старательно запихивать «Капитал» между другими книгами. — Что ты тут делаешь? — раздался вдруг голос Огарева. Это было столь неожиданно, что Боря едва не свалился с лесенки. — Искал книгу к завтрашней литературе, — быстро соврал он. — У нас завтра нет литературы. Боря слез на пол, приложил руку ко лбу и пробормотал: — Правда? Да, точно, я все перепутал. Спасибо, что предупредил. Огарев стоял в полумраке между стеллажами и Боря не мог разглядеть его лица, но тон его голоса Боре очень не понравился. На секунду он даже подумал — Огарев все знает, — но тут же поспешил себя успокоить, что этого никак не может быть. — Что с тобой сегодня? — спросил Антон. Боря вздохнул, обнял друга за плечи и ответил: — Пойдем отсюда. На самом деле ничего, я просто до сих пор не успокоился после этого обыска. Антон согласно закивал. — Понимаю. Это было неожиданно, даже я разволновался, а мне скрывать нечего. Но я думаю, что такие вещи нужны. Представляешь, что было бы, если бы у кого-нибудь нашли труды эсеров? «А мне и представлять не надо», — невесело подумал Боря и поплелся вслед за другом в спальню.

* * *

В ту ночь Боря долго лежал без сна. Прислушиваясь к ровному дыханию приятелей и шуму дождя за окном, он все пытался понять — почему Каверин ничего не сделал? Днем он решил, что Каверин вызовет его позже и отчитает наедине, но ничего не произошло, и замешательство только усилилось. А еще Боря понял, что теперь чувствует себя очень неуютно рядом с Огаревым. Ему впервые стало так неловко от того, что он посещает собрания и читает запрещенные книги — и все это рядом с Антоном, который остался без отца в первую революцию. Но с другой стороны — он сам и кружок Юрия никого не убивали и не призывали к подобным вещам. Они всего лишь агитировали и просвещали рабочих, они хотели сделать жизнь народа лучше. Боре было нечего стыдиться. Не его вина, что их с Антоном взгляды перестали совпадать. «Мы просто выросли, — подумал он, засыпая. — Это нормально. А с Кавериным я завтра поговорю…» Но на следующий день разговора не вышло, как не вышло его ни на второй, ни на третий, ни даже через неделю. Боря оставался после занятий, поджидал Каверина, чтобы задать ему какой-нибудь незначительный вопрос, но тщетно — Каверин сухо отвечал и спешил уйти. В конце концов, Боря решил, что Каверин его просто избегает. Удача неожиданно улыбнулась Боре в конце сентября. В тот вечер он хотел потренироваться в гимнастическом зале, но, едва переступив его порог, понял — он тут не один. Рядом с боксерской грушей он увидел Каверина и в первую минуту поразился, как необычно выглядит концертмейстер! Каверин, которого он привык видеть в строгом костюме, теперь был в светлом гимнастическом трико, плотно облегающем его мускулистое тело. Крепкими руками в перчатках он наносил точные и сильные удары по груше, а всегда аккуратно зачесанные волосы теперь небрежно свешивались на влажный лоб. Концертмейстер увлеченно колотил грушу и, казалось, совсем не замечал, что происходит вокруг. «И этот человек говорит нам беречь руки!» — подумал Боря, но подумал без возмущения, а скорее с восторгом. — Александр Анатольевич? — неуверенно позвал он. Каверин нанес груше апперкот. «Во дает!», — с восхищением подумал Боря, а затем позвал громче. — Господин Каверин! Каверин обернулся и возникшее было недоумение на его лице тут же сменилось недовольством. — А, Князев… Что ты тут делаешь? — Пришел тренироваться. Но, раз вы тут — я хотел вас спросить кое о чем. — Тебе интересно, почему я ничего не рассказал директору? — Да! Я уже две недели пытаюсь с вами поговорить, но вы все время меня избегаете. Каверин ничего не ответил и вновь повернулся к груше. Боря помимо воли залюбовался его движениями и подумал, что хотел бы научиться боксировать так же. — Ты сам все понимаешь, Князев, — выдохнул Каверин, наградив грушу серией мощных ударов. — Не понимаю! Каверин остановился, тяжело вздохнул и подошел вплотную к Боре, протянув тому руки. — Помоги снять, пожалуйста. Спасибо. Если бы я все рассказал, то тебя сразу исключили бы. А это волчий билет, Борис. Потом ты не сможешь поступить в университет и не сможешь работать. Если бы я донес на тебя, я погубил бы тебя, поверь, я знаю, о чем говорю. Я не хотел этого. — Да, я понимаю. Я слышал о той истории с Кровавым воскресеньем. — Поэтому я решил промолчать. Но, пожалуйста, Борис, — Каверин вплотную подошел к Боре, и тот смог разглядеть едва заметный шрам на его щеке. — Не лезь во все это. Ты испортишь себе жизнь. — Как я могу сидеть сложа руки, когда страдает народ?! — воскликнул Боря. — Вы вообще видите, что вокруг происходит? — Тише, Князев! Конечно, вижу, — Каверин понизил голос. — Но тебе всего пятнадцать. — Почти шестнадцать! — Пусть так. Ты ко многому не готов. Не все революции заканчиваются удачно, вспомни пятый год. А тебе еще здесь жить. — Вот именно! И я хочу сделать все, чтобы жить было хорошо — и мне, и остальным. Вы просто не понимаете! — Я понимаю, что двое моих друзей погибли в то холодное воскресенье. Мне тогда повезло, а они остались лежать на площади. Им тоже было пятнадцать. — Их смерть не была напрасной! — Иди, Борис, — сказал Каверин с плохо скрываемым раздражением. — Мне больше нечего тебе сказать. И Каверин направился к перекладине с таким видом, словно Бори не существует и разговора с ним тоже не было. Боря выждал пару минут, надеясь, что Каверин еще заговорит, но чуда не произошло. Пришлось возвращаться в спальню ни с чем. «Тоже мне! — с досадой подумал он. — А я-то еще думал, что он свой! Обыкновенный взрослый, который боится, как бы чего не вышло. Но про книгу не сказал — и на том спасибо». В последующие дни Боря постарался забыть о неприятном разговоре, тем более, что ему удалось попасть на очередное собрание на Лахтинской. Сидя бок о бок с Павлом и слушая товарищей, которые планировали всеобщую стачку во всех городах в ближайшее время, Боря чувствовал себя очень взрослым и нужным этому большому делу. А что там думал Каверин — то было совсем неважно. Юрий говорил, что Петроградский комитет, а также мелкие кружки — и, разумеется, их кружок тоже, — устанавливают связи с другими партийными организациями во множестве городов: в Москве, Ярославле, Нижнем Новгороде и даже в Сибири. — Если все пойдет как надо, — говорил он, — то весь наш пролетариат — в особенности, конечно, Петрограда и Москвы, — полностью прекратит работу, и захватит города и железные дороги. Мы поднимем восстание и, наконец, возьмем власть в свои руки! Больше не будет ни войны, ни самодержавия, все получат свободу! Рабочим больше не придется работать в жутких условиях, крестьяне получат землю! Раздались аплодисменты, Боря и сам аплодировал от души, втайне надеясь, что и он, когда придет время, будет в числе восставших. — Больше не будет неравенства! Все — от крестьянина, до помещика — будут равны меж собою! Малые народы больше не будут поражены в правах! — Правильно! — крикнул сидевший справа от Бори черноволосый кудрявый парень. Боря помнил, что его, кажется, зовут Сергей. Имя, разумеется, было фальшивым, и Боря подозревал, что настоящее — какой-нибудь Яков или Соломон. Юрий хотел продолжить, но вдруг закашлялся, прижал к губам платок и склонился над столом, тяжело на него опершись. Огромный Григорий дернулся было к нему, но Юрий только отмахнулся. — Прошу прощения. Вы знаете, это у меня бывает, — смущенно сказал он, когда приступ, наконец, прошел. — Это тоже с каторги, — шепнул Павел. — У него чахотка. — Раз мы планируем стачку, то надо убедить в этом рабочих, — продолжил Юрий, едва отдышавшись. Он был бледен, несколько темных прядей прилипли к покрытому испариной лбу, но он продолжал говорить. — Мы начнем агитацию в ближайшие дни. Мы напечатали новые листовки, Ира, будь любезна… Белокурая Ирина вновь выложила из портфеля на стол толстые пачки свежих прокламаций. — Она сама их сочиняет! — с восхищением прошептал Павел, не сводя с Ирины глаз. — То есть, не только она одна, Юрий тоже этим занимается, и еще несколько человек, но все же… Борю пронзила внезапная догадка: — Так это и есть твоя девушка? Павел поморщился, словно сама мысль об этом была ему неприятна. — Не совсем. Она мне нравится, но она об этом не знает. — Так скажи ей! Иначе это сделает какой-нибудь Сергей. Павел снисходительно посмотрел на него и покачал головой: — Сразу видно — ты еще не влюблялся по-настоящему. Я лучше пойду к особо патриотичным рабочим, мне с ними проще говорить, чем с ней. Смотри, какая она красивая! Да и старше меня. — На пару лет! Ну, может, на три года. — Все равно. — Пока ты страдаешь, Сергей уже будет действовать. — Заткнитесь оба! — шикнул на них Сергей. — Нашли время. Боря и Павел взяли себе по пачке листовок, вновь собираясь идти на очередной завод вместе, но Юрий вдруг остановил их: — Нет, давайте сделаем по-другому. Паша, в этот раз ты идешь один, а я… — Юрий повернулся к Боре и весело ему подмигнул. — А я пойду с нашим Князем. Боря почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо. — Я буду рад! Юрий едва заметно улыбнулся и похлопал Борю по плечу. — Вот и славно. Мы идем в следующее воскресенье, вечером. Боря на краткий миг заколебался — в воскресенье вечером он должен быть в лицее, а не шататься по фабрикам с революционными прокламациями в сумке. Но здесь все-таки — серьезное дело, а лицей… а что ему будет? Разберется как-нибудь. — Согласен! На том и порешив, они разошлись по домам. Следующие два дня Боря словно на крыльях летал — он снова идет на задание! И не с кем-нибудь, а с самым главным в их кружке! Из всех товарищей Юрий выбрал именно его! Боря был так счастлив и горд от этой мысли, что, казалось, ничто и никто не сможет испортить ему настроение. Однако это ощущение продержалось совсем недолго. Во вторник вечером Мишку Самарина неожиданно вызвал дежурный. Это было необычно, все-таки до приемного дня было еще далеко. Ничего не понимающий Миша пожал плечами и вышел. Он отсутствовал с полчаса, но Боре и остальным показалось, что прошла целая вечность. Наконец, Самарин вернулся. Миша был бледен и абсолютно растерян. Он стоял на пороге спальни и молчал, словно пытался подобрать слова, но у него никак не получалось этого сделать. — В чем дело, Миш? — не выдержал, наконец, Бранко. — У тебя что-то случилось? — забеспокоился Толь. — Со мной все в порядке, — тихо сказал Миша. — Сейчас приходила Вера. Иван погиб. Боря подумал, что ослышался, и даже хотел переспросить, но не решился. Миша медленно прошел к своей кровати и сел. Затем, ни к кому особенно не обращаясь, он рассказал, как на днях Вере пришло письмо от младшего брата Ивана. Тот писал, что Иван погиб в очередном бою и будет награжден еще одним Георгием, но уже посмертно. — Кому нужен тот Георгий?! — со злостью воскликнул Толь. — Родителям тоже прислали, только что в нем толку, если Лев умер? — В общем, на свадьбе Ивана и Веры мы уже не погуляем, — тихо закончил Мишка. Повисло тягостное молчание. Лишь Бранко осмелился спросить: — Как там Вера? — Плачет, — сухо ответил Миша. Никто не проронил ни слова до самого отбоя. Также молча все забрались под одеяла, и тут Андрей Толь вдруг заговорил: — Послушайте, у меня есть одна мысль. Иван погиб, и Лев… — Толь судорожно втянул носом воздух. — И Лев тоже. Я думаю, нам стоит как-то почтить их память. Как считаете? Все единогласно решили, что идея хорошая и тут же решили собраться в ближайшую субботу. — Мы можем пойти ко мне, — предложил Бранко, садясь в постели. — Родителей и дедушки не будет. Все, и Боря в том числе, согласились. Суббота наступила быстро. Вечером Бранко и мальчики расположились в гостиной Анджеличей. Пришел к ним и Джеймс Гамильтон — ребята позвали и его, ведь Иван был его лучшим другом. — Знаете, я подумал, — начал Бранко. — Нам уже пятнадцать, а кое-кому, — он кивнул на Джеймса, — целых восемнадцать. В общем, мы уже взрослые, и поэтому можем взять у отца вина. — Я не буду, — быстро сказал Огарев. — Как знаешь, — пожал плечами Бранко и вышел из гостиной. Вернулся он с несколькими бутылками и штопором. Провозившись с четверть часа, Бранко, наконец, смог открыть первую бутылку, и нетвердой рукой разлил вино по бокалам. — Well, I suppose… — неуверенно начал Джеймс, поднимаясь на ноги. — I suppose I should say something about our dear Leo and Johnny, but… в общем, ничего не идет в голову, простите. Let’s raise our glasses to John and Leo, — наконец, сказал он и выпил. Боря последовал его примеру. Вино показалось ему кислым и совсем не вкусным, но он мужественно осушил бокал. Тем временем Андрей Толь встал и заговорил дрожащим голосом. — Я рад, что вы согласились почтить память Льва и Ивана. Я очень вам благодарен, и, думаю, Лев бы тоже одобрил… — Толь хотел сказать что-то еще, но не смог. Он вдруг поморщился, губы его задрожали — и он заплакал. Андрей рухнул обратно в кресло, едва не уронив свой бокал, и закрыл лицо руками. К нему тут же бросился Мишка Самарин, затем и остальные мальчики, и даже Боря подошел и неловко потрепал Андрея по плечу. Толь же пытался успокоиться, постоянно тер глаза и шмыгал носом. — Спасибо, ребят, — сказал он, наконец. — К черту это все. За Льва и Ивана. Они вновь выпили. Дальше слово взял Мишка Самарин, а после Боря уже потерял счет и говорившим, и речам. Он продолжал пить вместе со всеми, в голове и теле возникла приятная легкость, а все слова друзей долетали до него словно сквозь плотный слой ваты. Вот Толь вдруг вспомнил, как в детстве они со Львом построили плот и воевали с соседскими мальчишками. Потом он рассказал, как маленький Лев снял с дерева котенка и принес его домой, и этот кот до сих пор живет у родителей. — А Левы уже нет, — печально закончил Андрей. — Мне его очень не хватает. Он был отличным братом. Помните, я читал вам о рыцаре? Мне не нравилось, что вышло поначалу, я даже хотел сжечь тетрадь, но Лев убедил меня не сдаваться и подсказал, как написать лучше. Да он и сам был как рыцарь — всегда за всех заступался… — Это они с Иваном умели! — воскликнул Бранко. — Я сам от Ивана иногда получал. — Сам виноват, — невесело усмехнулся Володя Уваров. — Я тебя тоже хотел треснуть зачастую. — А еще я так боялся пригласить Таню на бал! Я бы никогда на это не решился, если бы не Лев, — поделился Толь. — Он сказал, что ничего страшного не случится, если Таня мне откажет, и лучше уж сейчас попробовать ее пригласить, чем потом жалеть. — И хорошо же вышло, правда? — согласился Джеймс, а затем принялся вспоминать, как ездил к Ивану в гости. Джеймс признался, что то лето — лучшее в его жизни. — До этого John года три рассказывал, как на том хуторе здорово и красиво — и как я после этого мог не поехать? Миша одобрительно закивал, допил вино и подхватил: — Иван и в письмах был такой. Вера читала мне его последнее. Представьте — кругом грязь, воронки, окопы, ужас, в общем, а Иван пишет — какой живописный закат над теми окопами, как прекрасны уцелевшие цветы. Он даже послал небольшой букетик Вере, еще дописал, что на свадьбе он подарит ей совсем другой, гораздо лучше. — Он предложил мне быть его шафером, — припомнил Джеймс. — Но этого уже не будет. Drink with me, lads. Боря молча поднял бокал и вновь выпил, чувствуя, как на глазах выступили непрошеные слезы. Ему нечего было добавить, никто из погибших товарищей не был его братом или лучшим другом, но все равно он вдруг почувствовал грусть и опустошенность. И с каждым новым глотком вина становилось только хуже. Тем временем важно и неторопливо заговорил Володя, но Боря его уже не слушал. Лишь иногда до него долетали обрывки фраз, и среди прочего он услышал: — И зачем только эта война? Без нее, что ли, плохо жилось? Кажется, это сказал Володя, и Боря тут же с ним согласился. — Ты что, предатель, что ли?! — возмутился Огарев. После этого Боря начал доказывать Антону, что тот неправ и глубоко во всем заблуждается, а когда Антон не понял — попытался его встряхнуть. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили Борю, а затем раздался голос Джеймса. — Calm down, Князев. Сейчас не время и не место. Go to sleep. Боря хотел отмахнуться, но у него ничего не вышло, и он, наконец, позволил себя увести. Ведший его под руку Джеймс пытался что-то ему сказать, но Боря постоянно его перебивал: — Ты не понимаешь… Посмотри вокруг! Вот уж и Ивана нет — за что он погиб, а? — Все я понимаю, — с тяжелым вздохом отвечал Джеймс. — Но сейчас тебе лучше лечь. — Нет, подожди, я хочу сказать… И Антону надо просто объяснить! — Утром объяснишь. Давай, ложись. Они добрались до гостевой спальни и, едва Боря увидел кровать, то сразу повалился на нее, не раздеваясь. Было очень мягко и хорошо, и спорить с Джеймсом уже совсем не хотелось. Вот если бы только голова не кружилась так отчаянно… Боря попытался подняться и принять удобное положение, но без сил упал обратно. «И так неплохо», — заключил он, проваливаясь во тьму. На другое утро он проснулся от приглушенных голосов. Спросонья Боря было решил, что он дома и тетя или дядя снова отчитывают его за какую-то провинность, но постепенно понял, что находится не у себя. Он попытался оторвать голову от подушки и потерпел сокрушительное фиаско — голова оказалась тяжелой, словно была сделана из свинца. Затылок и лоб немилосердно болели, его тошнило, а еще очень хотелось пить. «И как взрослые постоянно пьют вино? А водку? И при этом не хотят умереть каждое утро…», — отрешенно подумал он, выбираясь из кровати и на ватных ногах подходя к зеркалу. Оттуда на него смотрело помятое и лохматое отражение, с самым страдальческим выражением на бледном лице. — Кошмар… — пробормотал Боря, прислушиваясь к голосам за дверью. Раскатистый баритон принадлежал, очевидно, Анджеличу-старшему, затем послышался голос самого Бранко. — Тебе должно быть стыдно, Бранислав! — Мы не специально! — Не специально столько выпили? — Мы всего лишь почтили память друзей! — Вы бы лучше пошли в храм и помолились за упокоение их душ! — Лев Толь — еврей, — возразил Бранко, и Боря невольно улыбнулся. С трудом умывшись и кое-как приведя себя в порядок, Боря нетвердой походкой вышел в гостиную. Посреди нее стоял, грозно нависая над сыном, сам отец Драгомир, багровый от негодования. Рядом, покаянно опустив голову, стоял сам Бранко — такой же сонный и взъерошенный, как Боря и остальные мальчики, которые пристыженно молчали, сидя на диване. — Здравствуйте, — прохрипел Боря и поспешил присоединиться к приятелям. — Еще один! — воскликнул отец Драгомир. Миша и Володя вдруг поднялись со своих мест. Боря отметил, что Мишка был без очков — очевидно, потерял их где-то накануне. — Уважаемый господин Анджелич, — степенно начал Володя, словно бы невзначай потирая лоб. — Я прошу вас принять наши извинения. — Произошло недоразумение, — продолжил Миша, беспомощно щурясь. — Наше поведение в высшей степени недостойно и мы готовы понести любое наказание. — А я в свою очередь уверяю вас, что впредь подобное не повторится. Я даю вам слово графа Уварова, — закончил Володя, приложив руку к груди. — Видел бы вас сейчас сам граф Уваров, — покачал головой отец Драгомир. — А это, полагаю, ваше? Я нашел это на комоде, — и он протянул Мише очки. — Благодарю вас! Отец Драгомир оглядел бледных и сонных мальчиков и вновь заговорил: — В общем так, господа пьяницы, извинения ваши принимаются — это во-первых. Во-вторых — Бранислав последующий месяц из дома в выходные не выйдет. — Отец! — возмутился Бранко, но Анджелич-старший был непреклонен. — Я все сказал. А в-третьих, сейчас приведите себя в порядок и идемте в столовую — будем пить чай. Вид у вас, конечно… — отец Драгомир тяжело вздохнул и вышел из гостиной. Два часа спустя мальчики высыпали на серую дождливую улицу. Боря хотел было пойти домой, но в последний момент передумал и решил навестить бабушку на Васильевском. Его сопровождал Огарев. Какое-то время они шли в тишине, пока, наконец, Боря не заговорил: — Послушай, Антон, я хотел бы извиниться за вчерашнее. — За что? — Я вчера, кажется, наговорил тебе всякого, чуть не драться полез… — Это все вино, — просто ответил Огарев. — Ты был не в себе. Я поэтому отказался пить — не люблю, когда не могу себя контролировать. Но я тоже был хорош — заподозрил тебя бог знает в чем. Борю поежился, словно холодный ветер проник ему под куртку. Если бы Антон знал… — Понятно, что ты расстроился из-за Ивана. Я сам почти заплакал, да и вообще, любой человек повел бы себя так же. — Значит, мир? — Боря протянул Антону руку и тот с готовностью ее пожал. — А мы и не ссорились. Весь оставшийся день Боря провел у бабушки. Вначале он долго с ней проговорил, рассказал о поминках по приятелям и о том, что из этого вышло. — Эх, молодежь! — усмехнулась бабушка и погрозила пальцем лежащему на диване Боре. — Ну да ладно, это ничего. Твой папа иногда тоже, знаешь… Помню, у Эдечки Вяземского были шестнадцатые именины, и вся троица — он, Саша и Митя Королев, — крепко переборщили с вином. Я хотела начать ругаться, а потом подумала — ну с кем не бывает? — Интересно, чего еще я не знаю об отце? — улыбнулся Боря. В конце вечера он не удержался и подробно рассказал бабушке об их с Павлом тайном кружке. — Я тоже агитирую. Поначалу было трудно, но теперь все хорошо. Мне это нравится — я теперь занимаюсь настоящим делом! — Ты бы поаккуратнее, Боря. — И ты туда же! — обиженно воскликнул он. — Что я, маленький, что ли? Не понимаю совсем? — Конечно, не маленький. Вон какой вырос, уже почти шестнадцать лет! Но осторожность и взрослому не повредит. Я не хочу получать от тебя письма с каторги. И няня твоя, полагаю, тоже не хочет. — Все будет хорошо, не волнуйся. Ну, или я с той каторги убегу, — рассмеялся Боря, подошел к бабушке и обнял ее. — Юрий ведь убежал. — Да, а перед этим заработал на той каторге чахотку, — напомнила Наталья Ивановна. — Со мной так не будет! Бабушка обняла его в ответ и выразила надежду, что все и правда будет хорошо. Они проговорили так долго, что Боря почти опоздал к возвращению в лицей. Вся последующая неделя прошла в привычных делах и заботах. К счастью для Бори, повторных обысков пока что не было и он мог жить почти спокойно. Однако нет-нет да и посещала его тревога — как там «Капитал» в библиотеке? Не нашел ли его кто? Но он быстро успокаивал себя тем, что, если бы книга и правда нашлась, то все бы тут же об этом узнали. В субботу он заглянул домой и неожиданно узнал от Павла, что тому теперь не грозит армия. — Я не собираюсь отдавать последнего сына немцу! — заявила Анна Ивановна за вечерним чаем. — Я сама, если надо, пойду на фронт, но Павлушу не дам! — И что же вы придумали? — спросил Боря, с интересом глядя на няню. Павел расхохотался. — О, у меня, оказывается, падучая! Ты не знал? — Дай бог здоровья барину Михаилу Петровичу, твоему дяде, — няня быстро перекрестилась. — Я упросила его достать такую справку. Ты, Боренька, наверное, осуждаешь меня? Он покачал головой. Он вовсе ее не осуждал, а даже поддерживал, тем более, что от одного из братьев Павла уже долгое время не было вестей. Суббота прошла спокойно, а днем в воскресенье Боря попрощался со всеми и направился якобы в лицей, но на самом деле — в знакомый двор на Лахтинской улице. Небо вновь затянуло свинцом и моросил противный мелкий дождь, поэтому Боря повыше поднял воротник пальто, на которое пять минут назад сменил форменную куртку. Саму куртку, а также бескозырку, ремень и даже ранец он оставил в одной из подворотен, постаравшись спрятать вещи получше. Во дворе его уже ждали — в полумраке Боря с радостью разглядел невысокую худую фигуру Юрия. — А, Князь, — приветливо сказал он, щелкнув крышкой часов. — Ты вовремя. Идем, что ли? — Идем! — воскликнул Боря, но тут же спохватился. — А куда мы идем? На какой завод? — Ни на какой, — отмахнулся Юрий, плотнее запахивая пальто. — Заводы, фабрики — это, брат, дело хорошее, но сегодня мы идем туда, где ты увидишь совсем иную жизнь. Мы идем в рабочие кварталы. — Здорово! Они покинули дворы и двинулись по полутемным улицам. Из редкого белесого тумана выплывали тусклые огни фонарей. Боря немного замерз и продрог — он то и дело наступал в лужи и его ботинки уже слегка промокли. Но, несмотря ни на что, он был очень доволен — он идет в бараки! И не один, а с Юрием! Правда, сам Юрий не разделял его приподнятого настроения — он был молчалив и задумчив, и выглядел хуже, чем в их последнюю встречу. Боря не знал, были ли виноваты в этом фонари и туман, но сегодня Юрий казался совсем изможденным и болезненным. Это впечатление только усиливал частый кашель, вырывающийся из его груди. — С вами все хорошо? — не выдержал, наконец, Боря. — Да, не считая чахотки, — Юрий улыбнулся было, но вновь закашлялся. — Я о том и говорю. — Я уже привык. Даже считаю, что это — почти награда за годы каторги ради народа. Ты бы, кстати, подумал — точно ли ты хочешь быть с нами? Я имею в виду, что не каждый сможет выжить в Сибири. А лучше бы вообще туда не попадать. Боря вспыхнул. — Как, и вы!.. Я все решил. Я не могу сидеть сложа руки. — А что родители? Как они будут, в случае чего? — не сдавался Юрий. — Никак. Они умерли. Но они бы меня поддержали, я это точно знаю! — Это сделало бы им честь. Моя семья меня поддерживала, до самого конца. — Они тоже умерли? — с сочувствием спросил Боря. — Нет, они живы. Они считают, что это я отдал богу душу в сибирской глуши. Пусть так. У настоящего революционера не должно быть никаких якорей, — при этих словах Юрий зашелся в особенно жестоком приступе кашля и остановился, согнувшись пополам и схватившись за грудь. Понадобилось несколько минут прежде, чем он пришел в себя и снова заговорил. — Впрочем, мне, очевидно, и так недолго осталось. Боря не нашелся, что на это ответить, и какое-то время они провели в молчании. Наконец, Боря вновь заговорил: — А Григорий? Мне показалось, вы приятели. — Да, можно и так сказать. Мы познакомились еще на каторге, и я рад, что так случилось — иначе было не выжить. Григорий оказал серьезное сопротивление при задержании — он рассказывал, что раскидал жандармов, как щенков, и один из них в итоге погиб. А Григорий отправился в Сибирь. Мы подружились, помогали друг другу. Вообрази себе — Григорий выносил меня на прогулку, когда я был особенно болен. А потом мы вместе бежали, долгие дни скитались по лесу, и уже не надеялись выбраться живыми. Но, к счастью, все закончилось благополучно. — Ну вот, значит, вы не такой уж и настоящий революционер, — заметил Боря. Почему-то с Юрием ему было очень легко говорить, в разы легче, чем с тем же Григорием. — У вас есть друзья, а это тоже якорь. — Увы, я, прежде всего, человек, а не машина, — рассмеялся в ответ Юрий. — Зато у машины не бывает чахотки. — Тоже верно, — усмехнулся Юрий. — Кстати, мы почти пришли. Вскоре из тумана выплыли узкие улочки с облепившими их с обеих сторон деревянными, грубо сколоченными двухэтажными бараками. Ноги Бори заскользили по грязи, и дважды он едва не упал. Темные, мрачные дома с едва освещенными окнами словно давили на Борю со всех сторон. Провалы окон, кое-где загороженные фанерой или щерившиеся полуразбитыми стеклами, казалось, следили за каждым его шагом. В нос ударил тяжелый запах нечистот и отходов, и Боря едва сдержался, чтобы не натянуть воротник пальто до самых глаз. Ему сначала показалось, что этот квартал нежилой, но, присмотревшись, он понял — это совсем не так. Промеж бараков, в крошечных двориках, Боря разглядел оборванных чумазых детей, гоняющих подобие мяча или играющих в «пристенок». Он увидел женщин — они развешивали ветхое белье на натянутых между окнами веревках или звали кого-то из детей из раскрытых окон. Часто попадались и угрюмые неразговорчивые мужики в грязных промасленных косоворотках. Боря взглянул на своего спутника. Юрий ловко лавировал между бараками и явно чувствовал себя здесь как рыба в воде. — Смотри, Борис, — говорил он. — Пока одни наслаждаются теплом и комфортом, другие живут вот так. И Боре вдруг стало неловко за то, что и он тоже наслаждается комфортом, учится в лицее и может многое себе позволить. — В этом районе действует несколько рабочих кружков. И мы пришли, — сказал Юрий, остановившись посреди крошечного квадратного двора между четырех бараков. — И что дальше? — спросил Боря, боязливо оглядываясь. — Их предупреждали о сегодняшнем собрании. Подождем, пока все подойдут. Постепенно двор и правда начал заполняться людьми. В основном подходили рабочие, но Боря заметил, что и женщин тоже было немало. Несколько раз Боря видел своих сверстников или даже совсем детей. Юрий подождал еще немного, затем вдруг ловко вскарабкался на рассохшийся деревянный ящик и поднял руку, призывая к тишине. — Здравствуйте, товарищи! — громко поприветствовал всех он. — Здорово! — раздалось из толпы. — Чего пришел-то? — Поговорить! — Много вас сюда ходит, всё говорят и говорят! — с раздражением сказала женщина в первом ряду. — Все призывают, болтают разное. А толку? — Если снова про войну начнешь, то лучше слазь, а не то мы сами тебя снимем! — пригрозил суровый рабочий с рыжей бородой, стоящий неподалеку от Бори, и добавил. — Наслушались уже про нее, всё одно и то же. — Ну, раз уж вы начали… — Да знаем мы, что ты скажешь! — нетерпеливо крикнул рыжебородый. — Опять про царя и министров начнешь! Все вы такие, сплошь пустомели, хоть бы один по делу что сказал! Слазь, кому говорю! — И скажу! — кивнул Юрий, подойдя чуть ближе к краю ящика. — И про войну скажу. Вот ты, — да-да, ты! — он указал на рыжебородого. — Где работаешь? В Арсенале? — В Арсенале, — неохотно подтвердил тот. — Стало быть, снаряды делаешь, ружья? — Делаю. А тебе-то что с того? — Значит, все для войны. А вот тебе, — лично тебе! — нужна та война? Жить, что ли, лучше стало? — Хуже, — буркнул рыжий. — Лично я это все в гробу видал. — Вот! — торжествующе воскликнул Юрий и взмахнул рукой. — А тебе? Или тебе? Кому-нибудь из вас нужна эта война? А что плохого вам сделал немец? Взаймы, что ли, взял и не отдает? Боря громко хмыкнул — сравнение ему понравилось. Понравилось, видимо, и остальным, потому что отовсюду раздалось бормотание, что нет, кажется, не занимал и ничего плохого не делал. Потом вдруг кто-то позади воскликнул: — Но раз уж начали — надо продолжать, и непременно до Берлина! За что тогда столько наших мужиков положили? — Разумеется, до Берлина! — вдруг согласился Юрий и на минуту задумался, словно что-то высчитывая. — Я думаю, мы его даже возьмем — положим еще сколько-то мужиков, может даже из здесь присутствующих, и возьмем. А дальше что? — Что? — эхом донеслось позади. — Вот и я спрашиваю. Дальше-то что с Берлином делать будем? Нужен он нам? Мне, например, не нужен, мне и так хорошо. А тебе? Или тебе? Выяснилось, что никому Берлин в общем-то не нужен тоже. — Так какой тогда смысл в гибели стольких людей? Вообще — какой смысл в этой войне? Если она и Берлин никому не нужны? А я вам отвечу, какой смысл! Смысл здесь самый простой — пока вы погибаете и прозябаете в нищете, работаете на износ, ваши хозяева богатеют! И царь не исключение! Вы не имеете лишнего куска хлеба, а во дворцах пируют за ваш счет! Ваши дети умирают от голода и болезней, ваши мужья гибнут в траншеях от газа и бомб, а капиталисты и царь наживаются на вашем горе! Боря во все глаза смотрел на Юрия. Прежде спокойный и сдержанный, он говорил непривычно громко, речь его была отрывиста, а все его жесты годились скорее для театральной сцены, чем для грязного двора в рабочем квартале. Когда Юрий обращался к каждому рабочему лично, он так сильно подавался всем телом вперед, что Боря был уверен: еще немного — и он обязательно упадет. Невысокий и худой в обычной жизни, сейчас Юрий казался юноше почти богатырем. Боря заметил, что даже жуткий кашель Юрия вдруг куда-то пропал. — А ваш Арсенал? — продолжал Юрий. — Ваше оружие убивает таких же рабочих, ваших товарищей! Думаете, какому-нибудь деревенскому Гансу очень хотелось идти на войну? Но кайзер и капиталисты все решили за него! Мы должны положить этому конец! Я понимаю, как вы устали от пустых слов, но я предлагаю не говорить, а действовать! Устроим всеобщую стачку! К черту заводы! Будем бастовать и восставать по всей стране, пришло время брать власть в свои руки! — Так ты большевик, что ли? — поинтересовались из толпы. — Большевик! И я говорю вам — недолго им осталось жировать, нас ждут новые времена! Эсеры хотят войну до победного конца, монархисты тоже, а анархисты вообще черт знает, что такое! Мы же хотим закончить войну и все изменить прямо здесь и сейчас, безо всяких условий! Ваши дети и мужья должны вернуться домой, и чем скорее, тем лучше! Юрий замолчал и обвел взглядом рабочих, которые тоже притихли, лишь временами проносился среди них легкий шепот. Молчание нарастало и Юрий, наконец, спросил, улыбнувшись: — Ну что? Больше не хотите снять меня отсюда? — Да стой уж, — махнул рукой рыжебородый. — Так-то дело говоришь. В толпе одобрительно загудели. Юрий стоял на потемневшем от извечной невской сырости ящике, вымокший под дождем, но Боре он все равно казался настоящим победителем. — Я очень рад! Сейчас мой молодой товарищ раздаст вам наши прокламации. Ведь среди вас есть хоть один человек, кто умеет читать? Послышалось несколько голосов с разных концов толпы и Юрий одобрительно кивнул. — Слава богу. Князь! — позвал он. — Давай. Боря достал из сумки листовки и принялся вручать их всем желающим. Не прошло и четверти часа, как сумка полностью опустела. — В ближайшие недели мы планируем всеобщую стачку! — продолжил Юрий. Он уже спрыгнул на землю и стоял рядом с Борей, окруженный рабочими. И только сейчас мальчик заметил, что Юрию тяжело далась его речь — его узкая грудь часто вздымалась, из нее вырывались едва слышные хрипы. Лицо Юрия посерело, а на скулах появился лихорадочный румянец. — Я или кто-то из моих товарищей обязательно вас оповестим — будьте готовы. Идем, Борис. Поначалу они шли, сопровождаемые рабочими, но постепенно толпа начала редеть и вскоре Боря и Юрий вновь оказались вдвоем. — Ну, как тебе? Что думаешь? — спросил Юрий. Боря отметил, что теперь он дышал гораздо спокойнее, а к щекам возвращался обычный бледный цвет. — Вы отлично говорили! — Да я о трущобах! — хрипло рассмеялся Юрий. — Но спасибо. — Трущобы ужасны, что тут сказать. Мне даже стыдно, что я живу лучше моих сверстников. — Никто из вас не выбирал, как жить, так что тут нечего стыдиться. — А я теперь еще больше горжусь родителями, — вдруг признался Боря и сам удивился своему порыву. — Они тоже были из наших? — Не совсем. Отец был доктором, а мама и вовсе… род чуть ли не от Рюрика. Я только недавно узнал, что они, оказывается, очень помогали таким же рабочим и добивались для них лучших условий. Только не здесь, а в провинции. — Твои родители были очень достойными людьми, — серьезно сказал Юрий. — Уверен, они бы тоже тобой гордились — ты пошел по их стопам. Боря покраснел от удовольствия, и совсем смутился, когда Юрий крепко пожал ему руку. — А теперь, Борис, если ты не против, давай немного помолчим. Я слишком много сегодня говорил. До Лахтинской улицы они добрались, когда город полностью погрузился во тьму, которую рассеивали лишь фонари и светящиеся окна домов. — Который час? — спросил Боря, мысленно прикидывая, насколько быстро он доберется до лицея и как попадет внутрь. — Четверть десятого. — Вот черт! — выругался Боря. — Простите, но я должен идти! И он бросился бежать. По пути он заскочил в грязную и дурно пахнущую подворотню, где сменил пальто на форму и с трудом запихнул пальто в ранец, а затем продолжил свой забег, наступая в каждую лужу и поднимая вокруг себя фонтаны брызг. Брюки и ботинки безнадежно промокли, но Боре было уже не до них. Он мчался и думал, что его уже обязательно хватились и ищут. Оставалось только надеяться, что ребята или Огарев догадаются его прикрыть. Наконец, мокрый до колен и запыхавшийся, он достиг ограды лицея. Минута — и он перемахнул и ее тоже. И только когда он приземлился в лицейском парке, Боря позволил себе как следует отдышаться. В боку противно кололо, он ловил ртом влажный холодный воздух, как выброшенная на берег рыба. Он почти достиг цели, оставалось лишь спрятать пальто и забраться по водосточной трубе в спальню. Пальто он оставил в дровяном сарае, затем вернулся к зданию лицея и медленно пополз по холодной и скользкой трубе, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух и поминутно боясь свалиться вниз. Он почувствовал огромное облегчение, когда, наконец, добрался до заветного окна и одной ногой ступил на карниз. Ребята, разумеется, не спали — Бранко вновь что-то рассказывал, размахивая руками. Боря отчаянно забарабанил по стеклу. По ту сторону сначала появилось лицо Толя, потом к нему присоединился Мишка Самарин, Огарев и остальные. Толь что-то кричал, но Боря его почти не слышал. — Впустите меня! — взмолился он. — Я так долго не просижу! В несколько рук мальчики открыли окно, а затем дружно втащили Борю внутрь. Оказаться в теплой спальне после холодной дождливой улицы было очень приятно. Боря неловко слез с подоконника и растянулся прямо на полу, блаженно улыбаясь и тяжело дыша. — Эй, Князев! — воскликнул Бранко. — Ничего не хочешь рассказать? Мы тут из-за тебя на ушах стоим, все тебя ищут… — Где ты был? — обеспокоенно спросил Огарев. — Почему ты в таком виде? — Задержался у бабушки, — выдохнул Боря. — Когда вспомнил о времени, то было уже поздно. Пришлось бежать. Попробуйте сюда с Васьки добежать, а я на вас посмотрю. — Я тебе не верю, — сказал Бранко. — Наверняка был у девушки или еще в каких интересных местах, просто нам не говоришь. А мог бы поделиться с товарищами, нам тоже интересно. — Пусть так, — отмахнулся Боря. — Но мне и правда больше нечего сказать. А теперь я пойду мыться. И, оставив приятелей гадать, где он был, Боря пошел в умывальную. По пути он вновь и вновь прокручивал в голове сегодняшние события и думал, что это был лучший день в его жизни.

* * *

На следующее утро, сразу после завтрака, его вызвали к директору. Выяснилось, что Ромахин и остальные долго искали Борю накануне и нисколько не поверили в сумбурные оправдания остальных мальчиков. Боря, не моргнув глазом, вновь соврал, что был у бабушки. Однако учителя не слишком ему поверили и долго думали, какое наказание избрать. Наконец, к ужасу Бори, они остановились на полной отмене всех свободных выходных до самого Рождества. — Так где ты был? — вновь спросил его Огарев за обедом. — Я ведь уже говорил, — с раздражением ответил Боря. Перспектива провести в лицее следующие два месяца его совсем не радовала. А если восстание начнется без него? А вдруг на собраниях скажут еще что-нибудь интересное? — Я помню. А на самом деле? — Я сказал правду, не хочешь — не верь, я не заставляю. — Как знаешь, — пожал плечами Огарев и принялся за остывший суп. На следующих выходных выяснилось, что Боря расстраивался совершенно зря. В воскресенье его навестил Павел и, понизив голос, сообщил, что собрания откладываются на неопределенный срок. — Почему? — После вашей вылазки в бараки Юрий совсем разболелся. Я слышал, он почти не встает. — Вот как… — протянул Боря. — Надеюсь, ему вскоре станет лучше. Но я не удивлен, что он заболел — видел бы ты, как он говорил перед теми рабочими! В середине ноября неожиданно выяснилось — у Бори началась мутация голоса, поэтому его участию в концертах пришел конец. Но Боря с удивлением понял, что совсем не расстроился. Если он больше не участвует в репетициях и концертах, значит, у него останется больше времени на другие занятия — например, чтение запрещенных книг, которые тайком приносил ему Павел и которые он продолжал прятать в тайнике в библиотеке. К началу декабря Боря так увлекся подпольной литературой, что совершенно забросил учебу — до нее ли теперь, когда он занимается по-настоящему важными делами? Что вообще такое эта учеба в сравнении с грядущей революцией? А в том, что революция неизбежна, Боря ни на минуту не сомневался. Однако остальные почему-то так не считали. Огарев постоянно интересовался, что с ним происходит и уж не влюбился ли он? И Боре приходилось врать, что влюбился, но больше он ничего не может сказать. Он даже выдумал девушку и сказал, что опоздал из увольнения из-за встречи с ней, лишь бы Огарев отстал. Но Антон был еще полбеды — гораздо хуже оказалось то, что математик Королев регулярно беседовал с ним о его отметках и жизни в целом. — Пойми, Боря, тебя могут исключить, как неуспевающего, — терпеливо говорил Королев. — Твой отец не одобрил бы этого. — Это мне неизвестно, — огрызался Боря. — Отец умер много лет назад. — Возможно. Но я обещал Саше, что присмотрю за тобой. — Не трудитесь, отцу уже все равно. — Борис! Но Боря всегда уходил, не дослушав. Так продолжалось до самого Сочельника, и только с наступлением каникул Боря вздохнул свободнее. Первые два месяца тысяча девятьсот шестнадцатого года прошли очень неплохо. В начале января Боре исполнилось шестнадцать, одновременно с этим закончился срок его наказания, и он вновь получил возможность покидать лицей на выходные. Он сразу же этим воспользовался и уже побывал с Павлом на одном заводе и посетил пару собраний, которые тоже возобновились с начала года. Юрий совсем поправился и выглядел намного лучше, чем осенью, они все медленно, но верно готовились ко всеобщей стачке и Боря был уверен, что и дальше все будет хорошо. В первое воскресенье марта Боря привычно попрощался с Огаревым и остальными и направился в уже знакомую квартиру на Лахтинской. Затем Боря вновь сменил форму на гражданское, спрятав шинель и бескозырку в уже почти родной подворотне и пошел дальше, наслаждаясь весенней погодой. День был ясный и теплый, подтаявший снег весело искрился в солнечных лучах, с сосулек на крышах звонко капала вода и казалось, ничто не предвещало беды. Боря не преодолел и половины пути, как вдруг явственно почувствовал на себе чей-то взгляд. Он нервно огляделся, но никого, кроме обычных прохожих, не увидел. Боря пожал плечами, подумал, что у него, наверное, разыгралось воображение, и продолжил свой путь. Но не успел он сделать и двадцати шагов, как вновь почувствовал — за ним следят. В этот раз Боря уже внимательнее, щурясь от солнца и до боли в глазах, вглядывался в толпу, но, как ни старался, никого не заметил. Почувствовав, как спина покрылась холодным потом, Боря поспешно зашел в первую попавшуюся кондитерскую и только там смог вздохнуть с облегчением. Он сел за столик и осторожно выглянул в окно. Он не знал, сколько так просидел, наблюдая за прохожими, но он так и не увидел своего соглядатая. Наконец, Боря вновь вышел на залитую солнцем улицу и зашагал к заветному дому. Вскоре ему вновь показалось, что за ним наблюдают, но Боря уже не стал проверять — догадывался, что все равно никого не найдет. «Неужели начинается паранойя?», — невесело подумал он, воровато оглядываясь и сворачивая в знакомый двор. Расслабиться он смог, лишь когда снял пальто в прихожей, где его уже ждал Павел. — Что так долго? — недовольно спросил он. — Потом. Но если коротко — мне показалось, что… — начал было Боря и, войдя в гостиную, осекся. Там, среди уже знакомых членов кружка, Боря вдруг увидел… Каверина. Концертмейстер сидел за круглым столиком, спиной к Боре, и самозабвенно играл с чернявым Сергеем в карты. «Не может быть!», — только и подумал Боря. — Ты чего застыл? — удивился Павел, слегка подталкивая друга в спину. — Ничего, — пробормотал Боря, во все глаза глядя на Каверина. Тот повернул голову на звук и на мгновение замер. Боря заметил, как лицо Каверина вытянулось от удивления, а затем покраснело — но все это длилось буквально секунду. Концертмейстер, как ни в чем ни бывало, отвернулся и продолжил игру. Боря опустился на диван рядом с Павлом, не сводя с Каверина настороженного взгляда. Интересно, давно он в кружке? Зато теперь понятно, почему Каверин его не выдал. А как красиво говорил он тогда, в гимнастическом зале! Если в революции нет ничего хорошего, если Каверин из-за нее потерял друзей много лет назад — то зачем он здесь? Хорошенькое дело — сам участвует в серьезных вещах, а его отговаривает! Боря был так потрясен неожиданной встречей, что почти не заметил, как началось собрание и не вслушивался, о чем говорили. Все это время он наблюдал за Кавериным, дважды даже встретился с ним взглядом — но концертмейстер быстро отводил глаза. Его привел в чувство громкий и настойчивый стук в дверь. Что-то говоривший Сергей умолк и приложил палец к губам. Боря обернулся к Павлу, но друг лишь покачал головой, напряженно вслушиваясь. Тем временем вслед за стуком раздались приглушенные голоса. — Откройте немедленно! — прогрохотало из-за двери. — Мы знаем, что вы там! — Это полиция, — тихо сказал Юрий. — Уходите, быстро! И прежде, чем Боря смог опомниться, Юрий перевернул стол, спрятался за ним и достал из внутреннего кармана пистолет. Его примеру тут же последовали Григорий и Сергей. — Откройте, иначе мы выломаем дверь! — Попробуйте! — воскликнул Сергей и тут же раздался треск выбиваемой двери. Боря услышал, как в прихожую ввалилось множество людей, и беспомощно огляделся. Шаги и голоса приближались. — Ира, стой! — крикнул вдруг Павел, увидев, как Ирина прячется за креслом, которое сама только что перевернула, и достает изящный «Браунинг». Боря успел заметить, как в гостиной появился полицейский, потом раздался оглушительный хлопок — а затем он вдруг оказался на полу, уткнувшись носом в грязноватый ворс ковра. Он попытался встать, но неведомая сила крепко прижала его к полу, а где-то сверху раздавались новые хлопки. — Пригнись, кому говорю! Не высовывайся! — послышался над ухом голос Каверина. Боря с трудом повернул голову и увидел, что рядом лежит Павел, а сверху их прикрывает своим телом Каверин. Он слышал выстрелы и крики, слышал, как смеется над полицейскими Ирина и как ругает их последними словами Григорий. — Надо уходить, — прохрипел Каверин. — Давайте за мной, только осторожно! — В окно? — спросил Павел. — Нельзя, там уже ждут. Я выведу вас. Вслед за этим Боря вдруг почувствовал, что дышать стало легче — Каверин, наконец, их отпустил. Сам концертмейстер по-пластунски пополз в сторону книжного шкафа, и Боре с Павлом пришлось ползти за ним. Прижимаясь к полу всем телом, вздрагивая от каждого выстрела, Боря успел заметить, как Юрий, сидя за перевернутым столом, лихо отстреливается от жандармов, и как один из них вдруг упал, как подкошенный, едва появившись в дверях. — Вот тебе и чахоточник… — с уважением протянул Боря. Наконец, он добрался до шкафа, который уже пытался сдвинуть с места вставший в полный рост Каверин. — Паша, помоги! — крикнул он. — Там Ира! Я должен ее защитить! — Тебя убьют, идиот! — взорвался Каверин и, вновь навалившись плечом на шкаф, сдвинул его на несколько сантиметров. — Спрячьтесь и не мешайте! — скомандовал Каверин, толкая шкаф снова и снова. Гостиная наполнилась пороховым дымом, от которого слезились глаза и першило в горле. Вдруг щеку Бори обожгло огнем. Он тут же повалился на пол и инстинктивно схватился за лицо — на пальцах остались следы крови. — Успокойся, это царапина, — отмахнулся Павел. — Вот черт! — Что такое? — Сергей ранен. — С вами будет то же, если не поторопитесь! — разозлился Каверин. Ему удалось сдвинуть шкаф так, что Боря увидел за ним тайный проход. Образовавшейся щели хватило бы, чтобы туда смогли протиснуться оба друга и Каверин. — Быстрее, быстрее! Давайте, уходите, я вас прикрою! Боря с трудом пролез в узкий проход и оказался на темной крутой лестнице — и чуть не скатился вниз, так как на него налетел Павел. — Осторожнее! — Замолчите оба! — резко сказал Каверин, появляясь следом. — Вперед! Он шел первым, прислушиваясь к каждому шороху, и не зря. Когда до заветного выхода оставалось совсем немного, из темноты вдруг вырос полицейский. Он выхватил было револьвер, но Каверин одним точным апперкотом свалил жандарма с ног. — Отличный удар! — восхитился Боря, затем наклонился за револьвером и сунул его в карман. — Это нам пригодится. — Не стой столбом, черт возьми! — взревел Каверин. — Бежим! Оставшиеся ступеньки они преодолели за считанные секунды и вылетели на улицу. Боря остановился было, желая отдышаться и осмотреться, но Каверин грубо схватил его за руку и потянул за собой. — Потом отдохнешь! Они пробежали несколько кварталов. Каверин был впереди и петлял совершенно незнакомыми Боре улочками и переулками. Концертмейстер бежал так быстро, что друзья едва поспевали за ним. Один раз Павел поскользнулся, упал и рассек себе ладонь, но тут же вскочил и продолжил забег. Они остановились только тогда, когда Каверин решил, что они находятся на безопасном расстоянии от Лахтинской. Боря озадаченно вертел головой, но совсем не узнавал место, где они оказались. С виду это был совершенно неприметный двор, и Боря понятия не имел, как отсюда выбраться. Но он решил, что подумает об этом чуть позже — он глубоко вдыхал пахнущий весной и талым снегом воздух, стараясь унять колотящееся о ребра сердце и чувствуя тупую боль в боку. Его тошнило, но совсем ему стало нехорошо, когда он, наконец, осознал, что произошло. — Нас чуть не убили! — выдохнул он. — А если бы не убили, то точно арестовали бы! — Поздравляю, дошло, — усмехнулся Каверин, утирая рукавом разгоряченный лоб — Там осталась Ира! Вдруг она уже погибла? — Павел дернулся было обратно, но Каверин крепко взял его за плечо. — За Ирину не волнуйся, у нее это не первая облава, она умеет за себя постоять. — Вот это девушка… — Так вы в этом кружке давно? — перебил друга Боря. — Давно, — неохотно ответил Каверин. — Я удивлен, что и ты тоже здесь. Я же тебя предупреждал. А если бы вас обоих сегодня застрелили? — Ну так обошлось же, — пожал плечами Павел. — Вы — малолетние идиоты! — с чувством сказал Каверин. — Ладно, не рассиживаемся. Я покажу, как отсюда выйти, а дальше ты, Павел — идешь домой, а ты, Князев — в лицей, и никуда больше. Я узнаю, если ты меня обманешь. Понял? Боря осторожно кивнул, чувствуя, что еще немного — и его обязательно стошнит. К тому же у него ныла поцарапанная пулей щека, что тоже было неприятно. — Вот и хорошо. А теперь отдай мне пистолет, тебе он совершенно ни к чему. Боря неохотно достал из брюк револьвер и с сожалением протянул его концертмейстеру. — Молодец, — кивнул Каверин, пряча револьвер во внутренний карман пиджака. — Оружие детям не игрушка. Нечего на меня так смотреть, Князев, лучше иди за мной. Каверин вывел друзей на знакомые улицы за считанные минуты, и Боря с радостью обнаружил, что ему не так уж далеко до лицея. Он постепенно успокаивался, но чем спокойнее он становился, тем больше ощущал, что в его куцем пиджачке все-таки очень холодно. Наскоро попрощавшись с Кавериным и Павлом, Боря побежал прочь. Однако даже после того, как Боря надел шинель и пробежался в ней до самого лицея, он нисколько не согрелся. К ночи, ему, наконец, стало лучше, и, если бы не болела щека (он сказал Огареву, что рассек ее об лед), да не думалось бы, как там Ирина, Юрий и остальные — Боре было бы совсем хорошо. Но улучшение оказалось обманчивым — уже через два дня Боря начал кашлять, почти как Юрий, а к полуночи и вовсе появился жар. Боря вертелся в постели и мучительно кашлял еще пару часов, пока Огареву это не надоело и он не отвел друга в лазарет. Заспанный и взъерошенный — и от этого совсем похожий на настоящего филина, — доктор Филин осмотрел и выслушал Борю и сообщил друзьям не слишком утешительный диагноз: острый бронхит. В ту же ночь Боре пришлось сменить родную кровать на неудобную лазаретную койку. Первые несколько дней он помнил с трудом — ночью он так часто и надсадно кашлял, что совсем не мог спать, поэтому забывался беспокойным сном днем. Лихорадка тоже не спешила его оставлять, поэтому на какое-то время Боря сделался абсолютно равнодушным ко всему. Он безропотно принимал противные микстуры и даже спокойно выслушивал ворчание доктора Филина о беспечной молодежи, не следящей за своим здоровьем. Все это время его навещали Огарев и Королев, но Боря с ними почти не разговаривал — не было на это ни сил, ни желания. Наконец, на седьмой день болезни Боря почувствовал себя гораздо лучше. По крайней мере, сегодня была первая ночь, когда он спал нормально и проснулся всего однажды. Лихорадка также окончательно отступила и Боря впервые за неделю с аппетитом позавтракал. Вскоре после того, как колокол возвестил об окончании уроков, к нему забежал Огарев. Боря заметил, что в левой руке друг сжимает газету — Здравствуй! Вижу, тебе намного лучше, — сказал Антон, усаживаясь у постели. — Вроде. Хотя бы сплю нормально, и на том спасибо, — с усмешкой ответил Боря и кивнул на газету. — Что это у тебя? — Ах, это… Я уже неделю хотел тебе рассказать, но тебе было так плохо, что я решил подождать. Здесь последние новости. Ну, почти. Ты знаешь, что неделю назад полиция почти поймала революционеров? — Правда? — Боря понадеялся, что его удивление вышло не слишком наигранным. — И что там было? — Облава на Лахтинской. Очередные заговорщики, вроде тех, что убили отца. К сожалению, и в этот раз тоже погибло двое жандармов, еще двое ранены. Но есть и хорошие новости! — Это какие же? — Один из заговорщиков тоже убит, а еще один ранен! — Огарев сказал это с таким мстительным удовольствием, что Боря невольно поежился. Кто же погиб? Неужели все-таки Ирина? Как жаль, что Павел сейчас не рядом — уж он-то точно все знает! — Кошмар… — протянул Боря. — А еще что нового? — Да, в общем, больше ничего, все как обычно. Разве что один раз приходила фрау Грише, тоже искала что-нибудь запрещенное, но ничего не нашла. «Как хорошо, что я успел вернуть все книги бабушке и Павлу!», — обрадовался Боря. Они проговорили еще какое-то время, прежде, чем Огарев ушел. Боря устало откинулся на подушки и впервые за эти дни подумал: может, ему и правда стоит порвать с этим кружком? Неделю назад его могли убить или посадить — стоит ли рисковать? Не лучше ли последовать примеру родителей и бабушки и делать лучше мир вокруг себя, а не весь и сразу? Но Боря тут же отмахнулся от этих мыслей. Это все только звучит красиво и благородно, а больших перемен подобным не добьешься. Нет, он пойдет дальше и будет бороться за счастье вообще всего народа.

* * *

На исходе второй недели Борю, наконец, выписали. К тому времени Бранко принес в класс новый слух — их химик, господин Доманский, женился. Бранко уверял, что ему известно, кто эта девушка и, более того, он с ней даже знаком. — Какое же ты трепло, — покачал головой Володя, когда они все готовились к очередной проверочной работе по словесности. И Боря был с ним абсолютно согласен. Однако его не слишком волновали и новые слухи, и сам Бранко. Сразу после выздоровления Боря заметил, что с Огаревым как будто что-то произошло. Нет, внешне все выглядело совершенно обычно — Антон как всегда проводил с Борей много времени, они вместе готовили уроки и болтали после отбоя или в комнате отдыха. Но Боря уже несколько раз ловил на себе задумчивый взгляд друга, а когда спрашивал напрямую — в чем же дело? — Антон всегда отвечал, что все в порядке и Боре все показалось. Не в силах разрешить эту загадку, Боря махнул на нее рукой, тем более, что у него были дела поважнее. При первой же возможности Боря увиделся с Павлом. В тот мартовский вечер они сидели в его комнате. Электричество никто не зажег, и комнату уже окутали густые синие сумерки, которые едва разгонял жалкий свечной огарок на столе. Павел сидел на табурете, подперев голову руками. Пламя свечи отбрасывало на его мрачное лицо изломанные тени, и Боря подумал, что от этого друг кажется совсем уж некрасивым и даже немного жутким. — Собраний пока не будет. Агитацию тоже временно сворачиваем, — хриплым шепотом сказал Павел. — Мы ищем новую квартиру, да и Юрий сказал залечь на дно и не светиться. — Что у вас там произошло? Я две недели был в лазарете, почти без новостей! Антон сказал, что кто-то погиб, неужели это… Павел покачал головой и едва заметно улыбнулся. — Нет, к счастью, это не Ира. Ей удалось выбраться, они ушли по крышам. Погиб Сергей. — Он же ранен! Рана оказалась настолько тяжелой? — Я думал, что он ранен. Но оказалось, он убит. Там все так странно получилось, я не заметил, когда те полицейские в него выстрелили… А вот Юрий ранен, да. Слава богу, в руку, но, по словам Иры, пуля задела какой-то сосуд и Юрий потерял много крови. Если бы не наш Григорий, не знаю, что было бы. Он вытащил Юрия из окруженной квартиры, помог добраться до крыши и уйти. — Ничего себе… постой, ты сказал — «по словам Иры» — неужели вы объяснились? — ахнул Боря. Павел пожал плечами и потянулся было за пачкой папирос, лежащих на столе, но передумал. — Не совсем. Я волновался за нее, с трудом разыскал. Ну, в общем, я ей во всем признался, а она на меня посмотрела, как… я даже не знаю. Словом, я был прав, когда думал, что ей не нужен парень на пару-тройку лет младше, у которого к тому же на лице написано, что он из села Чудцы. — Но ты же не из села! Ты родился здесь, учился в гимназии, сейчас студент. Брось ты прибедняться! — У меня оба родителя крестьяне, и ты прекрасно это знаешь, — огрызнулся Павел. — У нас с Ирой ничего не выйдет, но она сказала, что ей приятно мое беспокойство и я могу быть ей другом. — Понял. А что с университетом? Там никто не узнал, что ты связан с этим кружком? Павел покачал головой и в свою очередь принялся расспрашивать Борю о Каверине. Они проговорили несколько часов и разошлись лишь тогда, когда часы пробили два после полуночи.

* * *

В Светлый понедельник вдруг выяснилось, что один из старших братьев Павла, от которого не было вестей несколько месяцев, погиб. Он был убит еще в сентябре, но письмо отчего-то сильно задержалось по дороге, и прибыло только сейчас. К письму прилагался Георгиевский крест, но Анна Ивановна в бессильной злобе и заливаясь слезами тут же выкинула его в окно. Неловко обнимая плачущую няню, Боря решил, что пробудет все пасхальные каникулы с ней и Павлом и не оставит их наедине со своим горем. На поддержку дяди и тети он не слишком надеялся. Он свое слово сдержал и всю неделю не отходил от няни, пытаясь ее отвлечь и успокоить. Также он часто пытался заговорить с Павлом, но тот не желал вести беседы и пропадал вне дома все дни напролет. Словом, пасхальные каникулы получились совсем не веселые. А после возвращения в лицей Борю и остальных мальчиков вновь ждал обыск спальни, и Боря был несказанно рад, что не принес в этот раз от бабушки и Павла никаких сомнительных книг и листовок. Снова начались уроки, приближались экзамены. От Павла больше не было никаких новостей, и Боря впервые за последние полтора года готовился к занятиям, а после и к экзаменам, ни на что не отвлекаясь. Он часто видел Каверина, однажды даже попытался заговорить с ним об их общей тайне, но ничего не получилось. Каверин держался с ним так же, как и с остальными учениками, пожалуй, даже немного отстраненно. В июне Боря выдержал все экзамены, а его кузен Федя, юнкер и старший сын дяди, окончил по ускоренной программе Николаевское училище, получил чин подпоручика, и в первых числах июля собирался ехать в армию. По этому поводу дядя дал большой прием. В тот июньский вечер дом вдруг наполнился незнакомыми дамами и серьезными господами, дядя Михаил и тетя Татьяна принимали поздравления от гостей. Сам кузен Федя, в форме с новенькими погонами подпоручика, выглядел необычайно гордым. Он важно беседовал со своими приятелями-юнкерами и благосклонно кивал в ответ на поздравления. — Вы еще услышите о нашем Федоре! — уверял гостей дядя Михаил, поднимая тост за сына. — …среди имен погибших или раненых, — шепнул Боря Павлу. Они оба стояли в самом дальнем углу, прячась от гостей. Оба друга какое-то время рассматривали Федора — он сжимал рукой в белоснежной перчатке бокал с шампанским и хохотал над какой-то шуткой, отпущенной приятелем. — Он полный придурок, — одновременно сказали Боря и Павел. — Он, конечно, большая свинья и часто меня бил, но я не желаю ему смерти, — продолжил Боря. — Неужели он не понимает, куда идет? — Не понимает, — отрезал Павел. — Ничего, увидит немца — сразу поймет. Через несколько дней Федор отбыл в войска. Сам же дядя Михаил вместе с остальной семьей — не миновала эта участь и Борю, — отправился на дачу далеко под Петроград. Поначалу Боря немного расстроился, но затем начал находить в уединении на даче некоторую прелесть. Почти два месяца он был предоставлен самому себе. Он много гулял по лесу, почти каждый день он и его второй кузен, Мишка, плавали в местной реке, Боря много читал — как обычные книги, так и запрещенные, которые привозил с собой в свои редкие визиты Павел. Здесь, далеко от столицы, Боря почти не получал никаких новостей извне, и это тоже было по-своему прекрасно. К началу августа он даже начал понимать маму, с такой легкостью променявшую блеск Петербурга на безвестный маленький городок за сотни верст отсюда. В сентябре Боря вернулся в лицей полностью отдохнувшим и готовым к новым свершениям. Едва мальчики оказались в родной и привычной спальне, как тут же принялись делиться последними новостями. Так Боря узнал, что доктор Анна Николаевна вернулась к работе, а Андрей Толь несколько дней назад ходил с Таней Ромахиной на прогулку на Елагин остров. — И что же? — жадно спросил Бранко. — Ну, я решил, что глупо дальше скрываться. Лев бы не одобрил, — Толь густо покраснел. — Я признался, что она мне нравится. — Это ты молодец! — воскликнул Мишка Самарин. — И что сказала Таня? — Я так волновался, что едва ее расслышал. Позорище… Но, кажется, теперь мы пара. Раздались нестройные аплодисменты, и Боря аплодировал вместе со всеми. Он был искренне рад за Толя — хоть у кого-то все было хорошо. Дальше заговорил Самарин, и все узнали, что его старший брат вернулся с фронта домой. — Все бы ничего, но его нога сильно искалечена. Митя останется хромым на всю жизнь. Я сказал, что это ничего, больная нога не помешает проектировать здания, но Митя на меня накричал и выгнал, — вздохнул Мишка. — Скорее бы все уже закончилось. И он добавил, что его сестра Настя окончательно поругалась с семьей и ушла из дома жить со своими подругами-бестужевками. — Я все лето проработал посыльным, носил письма от Насти к матери и обратно. Мать еще посылала денег и еды, и так каждый раз. Настя от денег отказывалась, а от еды не всегда. Ужасно это все, — закончил Мишка. Со следующего дня начались привычные учебные будни. Боря не ждал от этого года ничего особенного, разве что надеялся, что собрания вскоре возобновятся, но в середине октября все вдруг перевернулось с ног на голову. В то хмурое дождливое утро к нему неожиданно подошел Королев. Боря заметил, что математик сегодня мрачнее тучи, и окончательно перестал что-либо понимать, когда Королев сказал: — Борис, мы ждем тебя после уроков в учительской. — Что случилось? — Мне неприятно говорить тебе об этом, но стоит вопрос о твоем исключении. Борю словно обдало ледяной водой. Не может этого быть! — Но ведь… я, кажется, неплохо учусь, я… — растерянно забормотал он. — Дело не в успеваемости, — сухо ответил Королев. — Нам стало известно, что у тебя хранятся некие книги. Борис, что же ты натворил… — Но откуда… — сообразив, что проболтался, Боря захлопнул рот. — Я вас понял. Весь день Боря сидел как на иголках. Огарев о чем-то его спрашивал, но он не удостоил его и словом. В голове бился только один вопрос — кто же донес на него? Кому было известно о тайнике в библиотеке? За ним, кажется, никто не следил — кроме того раза, в день облавы. Но тогда точно был полицейский соглядатай, возможно, за ними всеми следили. Кто же сдал его директору сейчас? За обедом он не съел ни крошки, а в учительскую шел, словно на казнь. Боря чувствовал, как сильно у него дрожат руки, и разозлился на себя. Ну подумаешь, исключат и исключат, большое дело! Не смертельно же! Надо перестать волноваться, он не покажет учителям, что боится этого собрания, не доставит им такого удовольствия. По дороге к учительской его сопровождали Мишка, Огарев, Володя и вездесущий Анджелич. — Удачи тебе, — шепнул Мишка, когда Боря взялся за ручку двери. Боря глубоко вздохнул и переступил порог. Сегодня учительская выглядела необычно — все столы были составлены в один длинный стол, и за ним сидела добрая половина преподавателей. Боря быстро взглянул на сурового директора, на бледную, с поджатыми губами фрау Грише, затем на расстроенного Королева, и в итоге решил смотреть в стену чуть повыше их голов. Последними, кого Боря успел разглядеть, были мрачные Ромахин и Каверин, длинный химик Доманский и почему-то батюшка, отец Федор. — Здравствуйте, Борис, — заговорил директор Вяземский. — Вам известно, почему вы здесь? — Нет, господин директор, — с легким вызовом ответил Боря, чувствуя, как во рту пересохло. — Правда? А что вы скажете на это? — директор показал всем томик Пушкина, но Боря отлично знал, что под обложкой находится очередное сочинение Маркса. — Я нашел эту книгу библиотеке. — В библиотеке много разных книг, — ответил Боря с самым невинным видом. — Прекратите паясничать! — воскликнул Вяземский, лицо его налилось краснотой. — Вы прекрасно знаете, что таких книг нет ни в одной библиотеке. Мой свидетель утверждает, что это ваше. Вы имеете что-то сказать в свое оправдание? Боря вспыхнул от злости. Свидетель, значит? — Какой свидетель? Кто это? — Сейчас речь не об этом. — Эта книга не моя, — ляпнул Боря. Королев, судя по выражению его лица, желал провалиться сквозь землю. — Свидетель утверждает обратное. У меня нет причин ему не верить. Поэтому, Борис, мы собрались обсудить вопрос о вашем исключении. — А я считаю — здесь нечего обсуждать! — раздался вдруг резкий скрипучий голос словесника Синицына. «О, и этот здесь! — подумал Боря. — А я его и не заметил». — Я согласна с господином Синициным, — заговорила вдруг фрау Грише. — И напомню, что это — далеко не первое нарушение лицеиста Князева. Полагаю, все помнят, как он опоздал из увольнения? К тому же, Князев в прошлом году не успевал по многим предметам. — Позвольте, Эмма Ивановна! — возразил Королев. — Я согласен с вами почти во всем, но не в вопросах отметок. Борис достойно сдал экзамены, на сегодняшний день его учеба не вызывает нареканий. — Давайте наградим его за это, — фыркнула фрау. — Господин Королев, речь идет вовсе не об отметках. Ваш подопечный читает Маркса! Неслыханно! — С подобной, с позволения сказать, литературы все и начинается, — пробасил отец Федор. — А что же будет дальше? — Но это всего лишь книги! — воскликнул прежде молчавший Доманский, поднимаясь во весь рост. — Я не отрицаю, что лицеист Князев нарушил правила, но… — Сначала, дорогой Андрей Витальевич, они читают такие книги, — перебил его Синицын, тоже вскакивая. Не будь ситуация столь серьезной, Боря бы повеселился, глядя на внушительную разницу в росте между химиком и словесником. Они вдруг очень напомнили ему великана и лилипута из книжки про Гулливера. — Сначала книги, а потом они стреляют на улицах и кидают бомбы в кареты! — воскликнул Синицын. — Бомбы уже никто не использует, они не в моде, — не удержался Боря. — Помолчите, Князев! — хором воскликнули Королев и Ромахин. — Он еще и дерзит! — задохнулась от возмущения фрау Грише. — И вот за него вы заступаетесь, Доманский? — Я считаю, что наказание несоразмерно проступку, — терпеливо пояснил Доманский, снимая очки и потирая переносицу. — Оставьте Князева без выходных до самого выпуска, конфискуйте литературу, оставьте его на целый год после уроков или дайте ему еще какую работу — что угодно, но не исключение. — Вы просите о невозможном, — отрезал отец Федор. «А почему он меня вообще защищает? — вдруг подумал Боря. — Я бы понял, будь это Королев или Ромахин, но этому-то какое дело? Нет, спасибо ему, конечно, но это очень неожиданно». Тем временем Доманский продолжил: — Предположим. Но давайте рассуждать здраво: мы, разумеется, можем исключить господина Князева. Но, сделав это, мы не дадим ему ни единого шанса исправиться! Мы просто потеряем этого юношу! Доманский говорил с таким запалом и с такой уверенностью в своей правоте, что Боря с удивлением отметил: они с Юрием, пожалуй, немного похожи. — Мы уже потеряли его, Андрей Витальевич, — ответила фрау. — А что касается вас — я вижу, вы все никак не уйметесь и до сих пор либеральничаете. Мало вам было пятого года? — И я нисколько не жалею о том, что сделал! К тому же, среди нас есть живое подтверждение моих слов — господин Каверин! Боря взглянул на концертмейстера. Тот порозовел от смущения и, судя по его лицу, предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь. Между тем химик продолжал: — Я рад, что тогда мы защитили господина Каверина и его товарищей. Сейчас у всех все хорошо. По крайней мере, я в этом уверен в отношении господина Каверина. Никто из тех юношей не оказался потом в тюрьме или на каторге, никто не стал отверженным, все выросли и стали приличными людьми! «Особенно Каверин, — подумал Боря, изо всех сил стараясь не улыбнуться. — Вот уж кто приличный человек и навсегда порвал с революцией!» — Где бы сейчас был господин Каверин, если бы за него не вступились тогда? — Зато он бы все осознал. Андрей Витальевич, вы взрослый человек, а рассуждаете как наивный юноша, это непозволительно! — вскричал Синицын. — Вы недалеко ушли от самого Князева! — Зато я не косный старик и не реакционер! — Доманский, вы забываетесь! — воскликнул Синицын, побагровев. — А что касается Князева — господа, исключением мы ничего не решим, мы только настроим Бориса против себя и государства, поэтому я… Доманский внезапно умолк. Боря заметил, как сильно он побледнел и поморщился, словно от боли. Левой рукой он вцепился в столешницу так, что побелели костяшки пальцев, а правую вдруг прижал к сердцу. — Что с вами, Андрей Витальевич? — испугалась фрау. — Вам плохо? — встревожился Ромахин. — …я настаиваю на оставлении Бориса Князева в этих стенах, — едва слышно проговорил Доманский и попытался левой рукой расстегнуть воротничок. Тут же поднялась суматоха. Королев и остальные бросились к нему, директор Вяземский помог справиться с воротничком и развязать галстук, кто-то протягивал стакан воды. О Боре, казалось, все забыли. — Перестаньте, — слабо отмахнулся Доманский. — Со мной все хорошо. А теперь извините, я сейчас… Он медленно поднялся и вышел из учительской, следом почти выбежал Королев. Боря отчетливо услышал, как снаружи кто-то вскрикнул — должно быть, кто-то из приятелей подслушивал и получил дверью в лоб. Вяземский встал и обвел взглядом присутствующих. — Кто-нибудь еще хочет высказаться? Желающих не было. — Хорошо. Борис, подождите, пожалуйста, за дверью. Мы вызовем вас, как решим, что с вами делать. — Да что тут решать, господин директор? — возмутилась фрау. — Все ясно как божий день! Господин Князев совершил непростительный проступок. Но я не слишком удивлена — когда-то мы точно так же заседали по поводу его отца. Старшего Князева тогда едва не исключили, помните? — Довольно, Эмма Ивановна! — Вяземский слегка ударил ладонью по столу. — Идите, Борис. Боре не стоило повторять дважды — он пробкой вылетел из учительской и тут же оказался среди приятелей, которые сходу засыпали его вопросами. — Подождите, подождите! — взмолился Боря, обхватив голову руками. Только сейчас он вдруг понял, что она у него болит. — Я сам ни черта не понимаю! Они там что-то будут решать, а по мне уже все равно, исключат или нет, я хочу посмотреть в глаза доносчику! — Почему сразу доносчику, — вдруг сказал бледный как смерть Огарев. — Может, он просто любит свою страну и не хочет никакой революции? Боря вгляделся в лицо друга, отметил, как у того бегают глаза и как тихо тот говорит… и все понял. Ну конечно, как он мог быть таким идиотом?! Огарев все знал, и знал давно, быть может еще с первого обыска! Теперь понятно, почему он был таким странным перед каникулами! Может, он еще и следил за ним в день облавы? — Так это ты! — взревел Боря и, не помня себя, бросился на Антона, сбив его с ног. Он обязательно ударил бы его, но его сразу же оттащили Мишка, Володя и Бранко. — Стой! Ты совсем идиот?! — воскликнул Володя, с трудом удерживая Борю. — Тогда тебя точно исключат! — Плевать! Пусти меня, кому говорю! Меня и так исключат! — Боря пытался вырваться из хватки трех пар рук, но тщетно — приятели держали крепко. — А вдруг нет? — Самарин, отстань! Да отпустите же меня! — Боря вновь дернулся в сторону Огарева, но воротник матроски больно врезался ему в шею. — Ну уж нет! Боре понадобилось еще несколько попыток, чтобы окончательно понять — мальчики его не отпустят. Да и Володя действительно прав — глупо драться под дверью учительской, особенно тогда, когда за ней решается твоя судьба. Огарев тем временем вскочил и отступил на пару шагов, со страхом наблюдая за Борей. Однако почему-то он не убежал. — Успокоился? — строго спросил Володя, как только Боря затих. — Мы можем тебя отпустить? — Да. Даю честное слово, что я его не трону. Сейчас не трону, — ответил Боря, тяжело дыша и с ненавистью глядя на Огарева. Мальчики разжали руки и Боря, наконец, обрел свободу. Он поправил измятую матроску и вновь взглянул на Антона: — Какая же ты сволочь! — Я должен был это сделать! — голос Антона очень дрожал, руки его также заметно тряслись. — Я не могу допустить, чтобы мой друг связался с этими… Ты, наверное, уже убивал? Ты уже оставил кого-то без отца? Боря поморщился, как от зубной боли. — Прекрати истерику! Ведешь себя как институтка, — с отвращением сказал он. — Никого я не убивал, но как вернемся в спальню — ты покойник, понял? Если меня исключат, то мне будет вообще нечего терять. — Это для твоего же блага, — тихо сказал Антон и быстро пошел прочь. Бранко проводил его задумчивым взглядом, а потом повернулся к Боре. — Скажи, это правда, что у тебя были те книги? Боря с тяжелым вздохом кивнул. Глупо было отпираться. — Ты болван! Нашел, где их читать! Надо было делать это дома или еще где-нибудь. — Спасибо тебе за совет, Анджелич, сам бы я не догадался. — Да пожалуйста. Ты, конечно, неправ, но Огарев еще хуже. Доносить на товарища — последнее дело. Кстати, что там у вас случилось с Доманским? Мы видели, как он выходил — выглядел он отвратительно. — Он меня защищал, — ответил Боря и густо покраснел от внезапно нахлынувшего стыда. — А потом ему вдруг стало плохо — кажется, прихватило сердце. — Он один защищал? А Ромахин? Королев? — спросил Мишка. — Что, неужели больше никто? Боря хотел ответить, что тоже удивлен не меньше, но дверь учительской вдруг открылась и директор позвал его. Он снова оказался перед стройным рядом учителей, из которого самой недовольной была, пожалуй, фрау Грише. Боря тяжело вздохнул и начал мысленно собирать чемодан. Интересно, когда завтра он вернется домой с вещами, что скажет Анна Ивановна? Она, наверное, очень расстроится. Дяде будет все равно, тетя скажет, что другого от него и не ожидала — отец черте кто и сын туда же. А потом все узнает бабушка и, наверное, будет винить себя — ведь это она давала ему первые книги. Выходит, он всех подвел. — Борис, мы долго совещались, — начал директор, — и пришли к следующему. Учитывая вашу нынешнюю успеваемость, а также то, как за вас просили господа Доманский и Королев… При этих словах Боря удивленно вскинул брови. То есть, защитников оказалось больше, чем он думал? — …мною принято решение оставить вас здесь. Господин Королев лично поручился за вас, и вы остаетесь целиком под его ответственность. Но запомните, Борис — еще хоть один проступок с вашей стороны, любой, малейшая шалость — и вы отправитесь домой. Боря медленно кивнул, не веря своим ушам. Он до последней минуты был уверен, что его точно исключат, и сейчас даже немного растерялся. Одного было жаль — теперь Огарева никак нельзя побить. Если он его тронет — Огарев сразу донесет, и тогда Боре уж точно никто не поможет. И, кстати, о помощи. Один вопрос не давал ему покоя — когда Королев успел за него попросить? Уж точно не на собрании, значит, он сделал это раньше? — Тогда мы вас более не задерживаем. Боря едва слышно попрощался со всеми и вышел в коридор. Его тут же обступили мальчики, наперебой спрашивая: — Ну что? Исключили, да? Что тебе сказали? — Нет, не исключили. Но это до первого нарушения. Даже не знаю, рад ли я. — Это же просто отлично! — Бранко хлопнул Борю по плечу. — Только теперь не бей, пожалуйста, Огарева. Он, конечно, подлец, но вылетать отсюда из-за него будет совсем обидно. — Теперь уж не буду. Но очень хочется! — сердито сказал Боря.

* * *

Следующий месяц нельзя было назвать особенно веселым. После памятного заседания в учительской Боря практически перестал общаться с остальными мальчиками, а Огарева просто не мог спокойно видеть. Антону приходилось прилагать все усилия, чтобы попадаться Боре на глаза как можно реже. На уроках Боря переехал на последнюю парту и сидел там в одиночестве, пытаясь сосредоточиться на математических формулах или очередном упражнении по словесности или языкам. Он старался ни в коем случае не думать ни об Огареве, ни о том, что он мог бы попытаться пойти на собрание кружка. Не добавлял хорошего настроения и Королев, который теперь часто вел с ним душеспасительные беседы. Еще каких-то два-три года назад Боре нравилось, когда они разговаривали о жизни или о родителях, но теперь он не мог даже смотреть на Королева без раздражения. На другой день после несостоявшегося исключения Королев строго отчитал Борю. Не забыл он упомянуть и родителей: — Твой отец привез тебя в Петербург, желая дать тебе самое лучшее образование. И вот как ты поступаешь с его последней волей? А в заключение их разговора Королев почти прямо сказал — последнее слово в тот день оставалось за Вяземским, и он решил оставить Борю в том числе из уважения к памяти покойного друга — Бориного отца. — И что мне теперь, постоянно его благодарить и кланяться? Лучше бы меня исключили, я не чувствовал бы себя должным! — взорвался тогда Боря и выбежал из кабинета. Однако Королев не оставил попыток наставить его на путь истинный, от чего Боря только больше злился. Единственное, что обрадовало его в последний месяц — Доманский очень скоро поправился. Прошло всего два или три дня, и он вновь вернулся к урокам. После одного такого занятия Боря задержался и, дождавшись, когда все ученики уйдут, заговорил: — Андрей Витальевич, я хотел вам кое-что сказать… — А, Борис, — тепло улыбнулся Доманский. — Я вас слушаю. Как вы? — Все в порядке. Я хотел поблагодарить вас, а еще извиниться. — За что же? — Ну, как же… — замялся Боря. — Вы меня защищали, а вы были не обязаны этого делать. Да к тому же заболели в итоге, тоже, получается, из-за меня. — Я ценю ваш благородный порыв, Борис Александрович, но запомните — не берите на себя ответственность за чужие поступки. Я решил защищать вас потому, что посчитал это правильным. Это моя ответственность, не ваша. Вы здесь не виноваты. У Бори словно камень с души свалился. Он честно старался быть примерным учеником, если не ради себя, то хотя бы ради бабушки и няни, которых совсем не хотелось огорчать, но к началу ноября Боря был готов взвыть от тоски. Он начал думать, что не случится же ничего плохого, если он в свой выходной сходит на собрание? А потом решил, что непременно там будет, а что произойдет дальше — уже неважно, разберется. Новая конспиративная квартира оказалась значительно дальше от предыдущей и гораздо меньше. Но Боре это было совершенно не важно — впервые за последний месяц он чувствовал себя счастливым и живым. Он был очень рад видеть Павла, Ирину, мрачного и немногословного Григория и остальных. Каверина в этот день здесь не было, и Боря вздохнул с облегчением — видеть здесь любого, кто напомнил бы ему о лицее, совершенно не хотелось. — Здравствуй, Борис, — поприветствовал его Юрий. — Рад, что ты снова с нами. «А я-то как рад!», — чуть было не воскликнул Боря, но сдержался, и вместо этого сказал: — Спасибо. Как ваша рука? Я слышал, вы были ранены. Юрий довольно рассмеялся и для убедительности помахал правой рукой. — Теперь все в порядке! Боря, не удержавшись, добавил: — Я, признаться, не ожидал, что у вас есть оружие. Я думал, вы против насилия. Юрий совсем развеселился и подмигнул сидевшему рядом Григорию: — Мы-то против, но такие нынче времена — никогда не знаешь, от кого придется защищаться. Добро должно быть с кулаками. — Вы здорово стреляли! Скажите, а вам не было страшно? Те жандармы ведь могли вас убить. — Спасибо за комплимент. Нет, страшно не было. Я не боюсь смерти — госпожа чахотка прикончит меня раньше, чем наши бравые жандармы, — и Юрий слегка похлопал себя по груди. Григорий вдруг громко захохотал: — Юра, тебе бы в театре играть, честное слово! — Так я и играл, — пожал плечами Юрий. — Я часто играл в гимназии в наших постановках, говорят, неплохо получалось. — Оно и видно! Юрий хлопнул в ладоши и моментально стал серьезным. — Ладно, повеселились, и хватит. Давайте к делу, товарищи. Сидя рядом с Павлом и слушая товарищей по кружку, Боря узнал о стачках в Петрограде, не утихавших весь октябрь. Он даже немного расстроился — пока он торчал в лицее, занятый учебой и своими обидами, он полностью выпал из политической жизни. А тут, оказывается, такие дела творятся! Выяснилось, что за организацией стачек стоял в том числе и их кружок, а еще они наладили связь с Сибирью, и там тоже вспыхнули забастовки. Никто не желал останавливаться на достигнутом — планировалась повторная стачка на Путиловском заводе в ближайшее время, а также еще на нескольких. Снова нужно было готовить почву для будущих забастовок и агитировать рабочих. «Да к черту этот лицей с его правилами! — подумал Боря. — Я тоже хочу во всем этом участвовать!». Особенно его поразило то, что октябрьскими стачками удалось добиться отмены суда над матросами-революционерами — значит, их агитация работает, значит, вместе они сила! В конце собрания они привычно разобрали прокламации и поделили заводы, Боря и Павел решили идти на Путиловский. Расходились все в приподнятом настроении. Боря запихивал в сумку толстые пачки листовок, когда вдруг услышал позади тихий голос Юрия: — Борис, задержись, пожалуйста. Боря удивился, но только кивнул. Затем как бы случайно выронил листовки и кинулся их поднимать. — Ты иди, — сказал он Павлу. — Я сейчас все уберу тут и догоню. — Ну давай, — задумчиво протянул друг и ушел. Дождавшись, когда они, наконец, останутся одни, Юрий сел за стол и указал на свободный стул. — Присаживайся, Князь. Как ты понимаешь, я не случайно попросил тебя остаться. Боря кивнул, чувствуя, как волнуется все больше и больше. — Помнишь, что случилось в марте? Вижу, помнишь. Ты знаешь, почему это произошло? — Нас выследили? Или донесли? Знаете, когда я шел к вам в тот день, мне показалось, что за мной следят. — Ты абсолютно прав. Итог той облавы ты знаешь — вы с трудом ушли от преследования, я был ранен, а Сергей и вовсе погиб. Нас сдали полиции. Среди нас есть агент охранки. Сегодня его не было, но ты его видел на других собраниях. Мы только недавно его вычислили. — Как! — ахнул Боря. — И давно он?.. И что же дальше? — Я тебя для того и позвал, — мягко ответил Юрий и протянул Боре фото. Боря повертел в руках карточку. Молодого мужчину на ней он и правда видел несколько раз, но почти не знал. — Он больше не должен все сообщать полиции. Ты меня понимаешь? Мертвые обычно не болтливы. — Что?.. — Борис, ты же умный юноша. Он должен замолчать навсегда. Юрий вынул из ящика стола замотанный в тряпицу револьвер и слегка подтолкнул его к Боре. А Боре казалось, что он спит и видит ну очень странный сон. — Да вы что… А почему я? Тот же Григорий мог бы… — Мы все слишком приметные, он всех нас знает. Тебя же он почти не видел. Кто обратит внимание на гимназиста на улице? — Никто, — пробормотал Боря, не сводя глаз с тускло блестевшего в свете лампы револьвера. — Вот именно. Я потому и прошу тебя сделать это. Мне больше некому доверить это дело. Я не сторонник таких методов, Борис, пойми, но он — доносчик. Из-за него погиб Сергей. А вдруг завтра будет еще одна облава и погибнет кто-то еще, Ирина, например, или твой друг Павел? — Согласен, доносить нельзя. А когда из-за тебя гибнут люди — это совсем ужасно. — Вот видишь, я в тебе не ошибся. Так что скажешь? Боря молчал. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что он убивает человека. Но с другой стороны — по вине человека с фотографии тоже погибли люди. Получается, что он все равно, что убил их — Сергея и тех жандармов? Выходит, что так. А убийц всегда казнили, и никого это не смущало. А еще Боре было неудобно признаваться в этом даже себе, но ему льстило, что Юрий попросил сделать это не кого-нибудь, а именно его. Значит, он ему доверяет? К тому же, Боря всегда хотел поучаствовать в настоящем деле, а месть за павшего в революционной борьбе товарища — чем не дело? Благородное к тому же. Боря протянул руку, которая чрезвычайно дрожала, и его пальцы сомкнулись на холодной рукоятке. Какое-то время он не мог произнести ни слова из-за сильного биения сердца, но затем, наконец, выдохнул и ответил: — Я согласен.