Точки отсчёта

В этом захолустье время по-прежнему тянулось нескончаемой магистралью. Вяло снующие стрелки настенных часов, методично постукивающих барабанной дробью, едва переваливали за двенадцать. Но липкая мгла наползающей сквозь незашторенные окна жидкой, как вязкие чернила прокопченной ночи загребала уже со всех сторон, выедала опускающиеся куда-то вниз пульсирующие веки, когда терпкий дым дорогих английских сигарет с горечью ментола приятно скользил по глотке, закупоривал ненужные мысли, скиснувшие словно забытое в холодильнике молоко; и лишь частями заглушал тупую тоску трёхгодовалой выдержки. Заглушал, но не помогал вытравить полностью, до последнего осадка. Потому что она заполняла его изнутри подобно вулканической лаве в бездонном кратере, проезжаясь по оголённым нервам, волокнам пор и вскрывая старые, никак не желавшие подсыхать, "болячки". Эрик сидел на краю кровати, глядя на лежащее у ступней сморщенное покрывало в скрюченных, подобно раздавленным червям, окурках, на последнюю пока не приконченную бутылку дорогого шотландского виски возле письменного стола, чьи стеклянные грани заманчиво поблёскивали и мерцали, перекатываясь стаей белёсых мушек в лунном свету. По канонам второсортных голливудских блокбастеров его жизнь, наверное, складывалась весьма удачно. Благодаря связям со стороны матери, он мог позволить себе полный спектр всего того, о чём рано или поздно грезил или хотя бы задумывался на миг одинокими субботними вечерами, лихорадочно наяривая на проеденном молью диване, точно иссохший от безделья маразматик, и судорожно сжимая за ладонями измятый дешёвенький порно-журнал с несуразными замалёванными моделями любой среднестатистический американец. Только осознание финансовой независимости не спасало от самоедства, от горы разномастных бутылок под кроватью и пропитанных спиртом простыней, смешно, что он же когда-то высмеивал Стэна за его алкоголизм, не упуская ни единого случая для колкой издёвки; от расцарапанных ногтями фотографий с портретами еврейского подонка, облупленных в порыве ярости обоев с застывшими пятнами крови, от солёного гадкого привкуса на губах и от собственного бессилия. В самом дальнем конце от кровати, в расплывшимся по краям отблеске на дверной ручке свисал впопыхах оставленный лифчик очередной пышногрудой распутной девицы, забегавшей то ли в четверг, то ли во вторник утром, с копной огненно-рыжих волос цвета молодого красного перца, но по тоновой градации всё ещё на пару оттенков светлее, чем у него. Да и голос был совсем не тот, без привычной раздражённо-осуждающей интонации, скорее как у противной писключей пиявки. Картман даже имени её не запомнил, как и имён тысячи других идентичных друг другу подделок, беззвучных и пустых. За пару километров от них всегда несло позолоченной фальшью глянцевых изданий и резкой сладковато-приторной вонью духов. Разве что у этой была с собой первоклассная трава, парочка таблеток экстази, неумело спрятанных в чёрных кружевных стрингах и расплавленные от удовольствия мозги. Не вызывало сомнений: за добротную пачку зелёных купюр она готова была переспать с кем угодно, даже cо встречным вшивым студентиком или прохожим педиком в обтягивающих джинсах. Обхитрить её, томимую желанием и внутренней похотью своего либидо, не составило большого труда. На личном опыте Картман уже не раз убедился, что за деньги возможно заполучить любую игрушку, какой бы недоступной и далёкой она не казалась. Только вот игрушки имеют такое дурацкое свойство надоедать с течением времени, утрачивать свой лоск и первородную прелесть, ломаться и замыливать глаз, и тогда им приходится искать замену, но бывало так, что и замена не спасала. Бывает так, что с головой затягивает в воронку иллюзорной осмысленности собственных деструктивных действий, пока единственный подлинный образец всё ещё разгуливает на свободе не рядом с тобой. Картман тушит цигарку о пепельницу, отряхивает пальцы и резко поднимается, потому что из скопа мыслей его вырывает чей-то звенящий и обеспокоенный голос, просачивающейся в ушные раковины горячим пчелиным воском. Гостей он сегодня явно не ждал, а мать давно уже проживала отдельно, у своих многочисленных любовников, с каждым годом растущих в геометрической прогрессии, и пересеквлись они ныне крайне редко, в основном по общеизвестным праздникам. — Эрик, боже, ты здесь? Как же у тебя темно!..Извини, что так поздно, но я тебя месяц не видел, ты мне когда-то давал запасные ключи, вот я и решил чт...что заглянуть к тебе будет не такой уж и плохой идеей,— ковким эхом с детским отголоском в интонации доносится из коридора. По утопающему в сумраке и табачном пару лицу пробегает тень узнавания. Баттерс. Как всегда, в самый "подходящий" момент, и без приглашения. Картман шаркает к входной двери вниз по лестнице, едва не споткнувшись о ворох коробок из-под пиццы, ланчбоксов с истёртыми и потемневшими от времени фотографиями, рисунками двадцатилетней давности, сломанными карандашами, шелестящими этикетками и чёрт знает чем ещё. — Баттерс, твою ж мать, тебя не учили стучаться? Что....что ты здесь вообще делаешь?Разве ты не должен был свалить на практику или типа того... — Практика? Ах да...она через неделю только, — Баттерс определённо нервничал, почёсывая за ухом и то и дело заглядывая за широкую, с наспех накинутым поверх халатом, спину Картмана; испуганно вытаращенные в полумраке зеницы беспорядочно метались по очертаниям мебели, силуэтам пропагандистских немецких плакатов на стенах и разложенных на столе пепельниц, в тревоге ища за что бы уцепиться. Он всё кусал губы и переминался с ноги на ногу, словно провинившийся солдат в роте, ожидающий наказания от вышестоящего по званию, и не решался ступить дальше.—Извини за вторжение. У тебя кто-нибудь есть?.. — Хорош вертеться на пороге, словно распутная девка, я один, проходи уже, пока я сам тебя не вышвырнул. Баттерс механически кивает и на цыпочках пробирается внутрь. Под ноздри в тот же миг свистящим вихрем просачивается жуткая смесь из спирта, дыма, залежавшихся мятных конфет и потных носков. Зажимая нос, осторожной поступью он поднимается в комнату Эрика, которая не слишком-то изменилось с тех самых пор, когда им обоим было по десять; угадываются те же захламлённые шкафы, "Майн кампф" в оригинале на верхней полке в скромной компании прочих немецких книг, выдвижные ящички с олдскульными комиксами начала девяностых годов, музыкальными кассетами и видеоиграми. Но сильнее всего обзор Баттерса заостряется на расцарапанной ногтями маленькой фотографии улыбающегося подростка в смешной зелёной шапке на дне пыльной коробки. В мягкой окружности бликов она слегка рябит и искрится. Пальцы проводят по шершавой поверхности, а уголки губ невольно тянутся вверх, порождая печальное подобие улыбки. Стотч хорошо запомнил тот тёплый весенний день, когда Кайл уехал. Запомнил лицо Картмана, такое настоящее, непорочно-человеческое, без напускного самодовольства, колючей маски ненависти и кривляний на публику. Потому что тогда было всё по-взрослому, никакого соперничества, никаких дежурных оскорблений в сторону представителей еврейской национальности, никаких мировых заговоров, преследований и тайных допросов. Как в театральной постановке: суматошный топот ботинок, смешавшийся гомон чужих голосов, выкрикивающих наперебой слёзные пожелания удачи; кипа цветных чемоданов, прощальный рокот колёс по асфальту, «—Кайл, милый, быстрее, мы уезжаем»—и их многолетняя борьба закончилась, подступила к своему логичному финалу, к точке невозврата, за которой озирается клыкастая бездна, сплетённая из упущенных возможностей, проглоченных чувств и таких детских неровностей. Целые фрагменты жизни навсегда растворены в непроцеженном коктейле из бредовых мелочных поступков, обоюдных препираний, бестолковых правил, глупых состязаний за первенство и не сказанных вовремя слов. Кайл уехал, забрав с собой громадную, глубиной с Марианскую впадину и протянутую от одной оси ординат к другой через весь мировой океан, фрагмент души Картмана, забрал, разобрав её на части, на мелкие-мелкие составные частицы, каждая из которых — зеркало комплексов, прошитых под личиной отпетого мерзавца, и ускользнул, не попрощавшись толком, а взамен преподнеся раскалённые пустоты и отвратительно вяжущее-жгучее ощущение в груди, будто под рёбрами роится стая голодных плотоядных змей. —Прости, я наверное вмешиваюсь не в своё дело, но...ты скучаешь по Кайлу, да? — кладя фотографию на место, участливо выпаливает юноша, сам не зная зачем. Ведь ответ очевиден. Кайл. К-а-й-л, повторяет про себя Эрик, вытягивая язык к небу, с каким-то непонятным выражением затаённой обиды и злобы на выбеленном ночным светилом лике. Принадлежащее противному жиду имя с ёбаных детских лет выжигало не только его язык, но и разум без всякой подручной помощи серной кислоты и закиси жидкого азота, о действии которых он в своё время вычитал из учебника по химии. Такая знакомая едкая зелень очей и нелепо вытаращенное полчище огненных кистей на голове, вновь мысленным наваждением непрестанно маячит на обратной стороне от глазных яблок. Дотронься — и ты окончательно прогоришь или вознесёшься на небо. Он — это заведённая часовая бомба замедленного действия, насос, выкачивающий из него все жизненные силы по капле каждый день на протяжении последних трёх лет. —Я ведь всегда знал, что что-то тут неладно. Только боялся говорить, а то ты бы придушил меня наверно...или что хуже разболтал всё про меня моим предкам. Картман молчит, молчит, хотя мог бы по старинному обычаю обрушить на Баттерса желчный словесный поток, проклясть весь этот долбаный жидовский род и разорвать несчастную фотографию в клочья. Но порой молчание — лучшая тактика в бою. Только и его терпение вдруг даёт заметную пробоину и лопается по швам, словно наполненные углекислым газом пузыри внутри взрывной карамели. — Надо было так и сделать. Чудесное было бы зрелище. Пожалуй даже лучше, чем речь Гитлера во время пивного путча. —Ну вот!...Опять ты за старое, не изменился ты ничуть, ни к а п е л ь к и. Ну да, у тебя теперь девок навалом и всё такое, —Стотч цепляет указательным пальцем лямку болтающегося на дверях, словно половая тряпка, лифчика, цокает языком и понимающе кивает головой.—Но не похоже, чтоб тебе это сколько-нибудь помогло. —Ты ведь прекрасно знаешь, Баттерс, что тех, у кого чрезмерно длинный язык часто за него подвешивали, а владельца нередко использовали в качестве топлива для печи. —Похоже, тебя даже время бессильно переделать. Я просто хочу сказать, что Сан-Франциско ведь не на другом конце света, — Баттерс неодобрительно поглядывает на окурки, и обеспокоенно произносит, не рассчитывая на то, что его послушают,—и не моё дело конечно, но куришь ты уж слишком много. —Говори что хочешь, но мне не нужен какой-то тупой жид. Да я ему нос утёр! Пусть отсосёт и дальше упивается своей еврейской гордостью хоть до гробовой доски!...Ты даже себе вообразить не сможешь, насколько же мне в разы легче жить стало, я прям заново родился, как только эта еврейская скотина наконец съебала в свой сраный Сан-Франциско к таким же театрально правильным выродкам с титанической тягой к деланному благородству. На самом деле Баттерс не знает, что ответить. Он лишь устало вздыхает, пропуская мимо ушей очевидную ложь приятеля, и, не желая и дальше травмировать его до сих пор не затянувшиеся раны, переводит болезненную тему в другое русло. —Ладно-ладно, я тебя понял, только не заводись, хорошо? Он ещё раз бегло оглядывает комнату. –Лучше давай я помогу тебе прибраться. —Не припомню, чтоб ты нанимался ко мне домработницей, но так уж и быть. Картман смолкает и подходит к окну, отодвигает раму, щёлкая затвором; наружность встречает потоками ночного промозглого ветра, по коже проносится приятный холодок, вызывая жалящую волну мурашек. Он разглядывает блескучие точки на укутанным в туманистую синь небе, будто плывущие по водной глади песчинки, надеясь на то, что где-то там, в своём дурацком Сан-Франциско, Кайл тоже всё видит и понимает. Он нужен ему. Чертовски нужен.