Точки отсчёта

Взросление — неизбежный этап в жизни каждого человека. Его не пережуёшь и не выкинешь просто так, словно тугую жвачку, в урну за школьным двором. Кайлу, всегда такому изрядно правильному, с какой грани не посмотри, конечно, нечего было бояться, ведь он никогда не отходил от заданных образовательной системой шаблонов примерного ученика: не спорил с учителями, не был пойман на незаконных аферах, брал на себя инициативу во многих внеклассных проектах, отличался исключительным поведением и послушанием. Средний балл Брофловски слыл одним из самых высоких по всей школе, даже главный кладезь знаний и лидер волонтёрской деятельности, носившая это гордое звание с самых первых этапов младшей школы, Венди, уступала ему в рейтинговых списках. Но он всё равно боялся. До выступающих морозных капель на лбу и панически-трескучего ощущения в теле, будто истерично взвизгивающие церковные колокола бьются о стенки его внутренностей. Страх выедал изнутри и впитывался в кожу ядовитой жидкостью вовсе не из-за предстоящих выпускных экзаменов, куда там с его-то капитальной успеваемостью и призёрскими местами в научных проектах. Нет. Это был страх совершенно иного толка, инфернальный, личный, громоздкий, порождающий отвратительный твёрдый ком, оседавший глубоко в глотке толстым слоем резины. Страх взросления. Когда вырастаешь, усвоенные с детства конструкции непременно рушатся, рассыпаясь щебнем, в точности согнанные ветром песчаные пирамиды. И их не отстроишь заново, не выловишь со дна необъятного океана. Тебя, как случайного путника, выкидывает в большой мир без малейшего руководства к действию, и ты вынужден барахтаться в рассоле из всех этих взрослых обязанностей, новых требований и непривычных задач. Перемены взросления неизбежны, рефлекторно прокручивал Кайл, словно пружину, на подкорке головного мозга, как заведённый перебирая пальцами корешки учебников. Перемены беспощадно настигли многих его друзей, например Кенни, которого буквально на днях нашли недалеко от заброшенной железной дороги, вымазанного в собственной крови, с подбитым носом, сломанным предплечьем и расширенными от кайфа зрачками. Оказывается, он задолжал какой-то важной шишке кругленькую сумму, повезло ещё, что так легко отделался. Травматичный детский опыт вкупе с нищетой и непрекращающимися семейными разборками сыграли с ним дурную шутку, думалось Брофловски. Нынешнему Маккормику вряд ли есть резон надеяться на нечто большее, чем жизнь в их занюханном скудном городишке, перебиваясь до конца дней своих между тяжёлой физической работой, брошенными промзонами и наркопритонами, в которые он затесался около четырёх лет назад, будучи неокрепшим юнцом, однако сравнительно быстро завоевав статус главного постояльца. И всё же Кенни с самых первых своих шагов умел приспосабливаться к любому дерьму и понимал ценность жизни куда лучше, чем кто-либо из них. Стэн же почти не изменился. Разве что количество выпитого теперь соответствовало его глухим попыткам наладить личную жизнь, потому что на долгие годы застрявшие в сознании установки безусловной дерьмовости всего сущего всё никак не хотели улетучиваться вместе с алкогольным опьянением. Но более всего Кайла волновали едва заметные глазу изменения в Картмане, который, подобно клейкой плёнке, с возрастом притягивал к себе все самые дурные, отбитые от реальности и скверные компании, где не гнушались устраивать погромы, запугивать легко внушаемые массы, а иногда даже промышляли мелким грабительством. Правда и среди них он не задерживался надолго: мало кто способен выдержать двойственную натуру Эрика, его индивидуализм и непреодолимо-магнетическое стремление к власти. Все самые громкие события на территории школы неизменно связывались с ним, где Картман обязательно являлся если уж не прямым действующим лицом, то по крайней мере зачинщиком большинства скандалов и красочных лживых сплетен. С каждой новой учебной ступенью былые сравнительно безобидные манипуляции переходили в разряд всё более и более изощрённых, казалось, его было не остановить, однако Кайл подсознательно чувствовал, что где-то рядом кроется подвох. Что в Картмане будто что-то прогнулось и шевельнулось под тяжестью прожитых лет, что внутри него, живя отдельной жизнью, простирались целые необследованные трущобы поглубже зарытых страхов, комплексов и не проявленных во внешней среде тайных амбиций. Временами он заставал его одного на игровой школьной площадке, или возле кабинета психолога с ворохом запачканных густыми чёрными кляксами стопок бумаги, поджатые губы и опущенные вниз веки. И Кайла это всерьёз пугало, потому что в такие моменты это был уже не тот Картман, к которому он привык с детсадовского возраста, не тот мерзавец, готовый пойти по головам без всякого зазрения совести, нет, это была другая, новоявленная сторона его личности. — Чел, слушай, по школе слухи пошли, что ты уезжаешь cразу после выпускных экзаменов в Сан-Франциско. Это правда?— Стэн влетел навстречу к нему пулей, чуть было не впечатавшись в дверцу шкафчика, и размышления о Картмане улетучились куда-то в потолок. — Ну да, уезжаю, я бы остался здесь, но моя мать настаивает на дальнейшем хорошем образовании, к тому же у нас, как выяснялось, остались родственники в Сан-Франциско...Я бы остался, но сам понимаешь,— Кайл старался сохранять в тембре голоса спокойный и уверенный тон, но получалось из рук вон плохо, слова дрожали, хрустели и переламывались, как колеблемые потоками вибраций хрупкие струны. Ностальгия щиплет глаза и переносит куда-то за пределы физической оболочки. Уезжать не хотелось. Не хотелось расставаться с привычным и опознанным, покидать места, наполненные родными запахами, знакомыми чувствами, трескотнёй насекомых, шумом уличных подворотен, гвалтом и визгом машин, долгими разговорами, места, к которым прикипел с рождения. Буквально вчерашним днём им было по десять, и всё казалось таким простым и понятным: игры в приставку до десяти вечера, зависание в домике на дереве в выходные, неутихающие споры о лучших голливудских актёрах, погони и громкий заливистый смех в торговом центре. А сегодня отсыревшие слои краски сползают с прежней картины мира, заходясь кракелюрами*, и реальность непременно деформируется, дробится, потому что там, в далёком дождливом Сан-Франциско придётся писать картину мира заново, с чистого и нетронутого кистью холста. — Да не бери в голову! Она права, Кайл. Чертовски права. Тебе действительно стоит получить хорошее образование и устроиться на высокооплачиваемую работу. Я никогда не сомневался в твоих способностях. Но ты ведь обещаешь отсылать открытки на рождество и хотя бы временами забегать к нам, да? Без тебя я тут со скуки сдохну, чел, серьёзно. — Я постараюсь, Стэн. — Уж постарайся!...Вообще раз на следующей неделе у нас выпускные экзамены, а уезжаешь ты получается в субботу, то я решил закатить прощальную вечеринку в пятницу вечером, как тебе идея? Я уже обо всём позаботился, не волнуйся. Так как твоя семья вряд ли одобрит подобного рода мероприятия в твоём доме, то встречаемся у меня около пяти вечера. — Это очень круто с твоей стороны, Стэн, я согласен, но сейчас я немного тороплюсь, к тому же уже у меня дополнительные занятия сегодня. — Хорошо, Кайл. Но ты это не забудь, я тебе пришлю напоминалку. *** Ближе к семи вечера в доме Стэна было не протолкнуться, толпа ширилась как на дрожжах: оравы вчерашних школяров, какие-то неизвестные типы из других школ, товарищи Марша из секции по баскетболу залпом опрокидывали пенящееся в бокалах пиво и надрывали кишки от дичайшего приступообразного хохота. Многих Кайл даже в лицо ни разу не видел, как и им не было дела до виновника торжества, "незваные" гости привалили сюда ради удовлетворения собственных низменных желаний: утихомирить вырвавшиеся из-под контроля гормоны, наполнить глотки жидким градусом и дать спуск бушующей в их жилах энергии. В силу своего доброжелательного характера, он не мог так запросто послать их к чёрту, поэтому приходилось натягивать дружелюбную мину и болтать без умолку на совершенно идиотские темы, мимоходом опустошая содержимое своего стакана. Оглушающие ритмы второсортных хитов рвали ушные перепонки, голова трещала и звенела, как будто кто-то усиленно трубил в железный горн, а в нос просачивалась убойное ассорти из спирта, потных тел и приторных женских духов. Брофловски прерывает разговор с блондинкой в обтягивающем коктейльном платье "кричащего" розового цвета с надутыми пухлыми губами, глупым выражением лица и до того однообразной речью, что она напоминает ему говорящую бракованную фигурку с заводным моторчиком. Оборачивается к фуршетному столу, намереваясь подлить себе морсу с водкой. Но вдруг замечает, невольно напрягшись, буквально каждым нервным окончанием стремительно приближающиеся грузные шаги. Позади него формируется тучная плотная фигура и тяжёлые мясистые ладони плавно опускаются на его плечи. Потревожившего его незнакомца он узнаёт сразу. — Ты-то здесь что забыл?! Не помню, чтобы я тебя приглашал! — почти выкрикивает раздражённый юноша, вцепившись в несчастный стакан напряжёнными пальцами. — Ты мне нужен, еврей. Ну и запашок здесь стоит!..Как будто сдохла не одна дюжина хиппи. Но сейчас мы отсюда живо уберёмся, не волнуйся, Кайл. И, прошу тебя, не вздумай вырываться раньше времени. Кайл не успевает осознать происходящее и выплеснуть всё своё скопившееся в груди возмущение, как Картман, расталкивая особенно настырных, хватает его за руку и тащит по направлению к кухне, протискиваясь сквозь изрядно подвыпившие косяки мечущегося в экстазе пришлого народа. — Что.... Они доходят до кухни, Эрик блокирует двери, плашмя привалив несколько обеденных стульев, соорудив "пирамиду". Затем толкает Кайла к заднему выходу во двор и выныривает на улицу следом. — Объясню по дороге, но это крайне важно. Просто идём за мной, Кайл. — Стой. Подожди. С какого хрена я должен...... — Вечно вы, евреи, задаёте кучу излишних вопросов, не удосужившись как следует переварить полученную информацию. Я же сказал, пошли со мной, узнаешь всё по пути.—договорить Кайл не успевает, его обрывают на полуслове. Как и всегда. — А если я откажусь?....Я не понимаю, зачем тебе вообще понадобилось куда-либо тащить меня в такую темень. Если опять навязываешься на драку или собираешься выкинуть свой очередной фокус, то клянусь... — Какое еврейское остроумие. Даже если бы я очень хотел, то не смог бы. Тем более мне уже давно не десять. — А кто тебя знает. У тебя в последнее время крыша совсем задний ход дала. На самом деле Кайл в какой-то степени даже благодарен Картману. Возвращаться обратно, к чистилищу разврата, коим сейчас и был дом Маршей, состоящим из сплошь отупелых кретинов, не хотелось. — Недогадливый пархатый жидёнок. Да не собираюсь я ничего такого делать тебе! Мне это просто блять нужно, необходимо, как вам, жидам, с гордым видом считать свои деньги. Ты завтра уезжаешь, а мне-то что делать теперь? Мозг закипал, тысяча вопросов без стука ломились в двери его разума, мысли перемешивались, извивались и никак не хотели предоставлять ясную картинку происходящего. — Вот сейчас я тебя окончательно понимать перестал. Занятые словесной перепалкой, они и сами не замечают, как увеличивают скорость шагов и каким-то неведомым образом их заносит на несколько кварталов вперёд. Зелёный фосфорический свет газовых фонарей привлекает мелкую мошкару, безотчётно нарезающую круги под стеклянным колпаком и выбеливает чужие лица. Жёлтые пятна подсвеченных окон сквозят в темноте. Грязная вода стекается в ржавые решётки канализационных люков. Стремительно темнеет. Небо затягивается сплошной завесой сизого дыма, и лишь изредка тугой мглистый навес сини прорезается яркими вспышками фар и рёвом автомобильных двигателей, влетающими на трассу из призрачной пустоты. Но их спор не утихает. — Боже, Кайл, да что здесь понимать! Неужели твой жидовский мозг настолько прохудился от всех этих заумных математических формул, что ты и правда не втыкаешь совсем? Окей, так и быть, объясню. Специально для тебя, еврей. По буквам. Я, если прямо говорить..В общем я не хочу, чтобы ты уезжал. Будь на то моя воля, я бы связал тебя, взяв в заложники, и потребовал у твоей сраной семейки билеты в Сан-Франциско. Почти как взаимовыгодное сотрудничество. Но я, несмотря на твои догадки, ещё не окончательно съехал с катушек и в тюрьму я сгинуть не хочу. Поэтому всё, что я попрошу от тебя сейчас — прогуляться со мной, а потом закрыть глаза, когда я попрошу. Потому что я не хочу знать, что все мои попытки завоевать твоё внимание за все эти годы оказались бесполезными. Вечно вы так, весь ваш треклятый еврейский род. С вами по-хорошему пытаешься, а вы потом в душу плюёте, даже совесть не мучает... Речь Эрика проносится в опьянённом сознании Кайла совокупно и отдалённым сигналом о помощи и отчаянным воем сирены, а долгожданные ответы сами залетают в него, будто под крыло вентилятора, и он вдруг всё для себя понимает. Юноша хранит обет молчания, и только неровное дыхание выдаёт его беспокойство. Они движутся вдоль трассы к восточной конечности города, переступают через забитые мелким мусором и осколками стекла рельсы, а затем сворачивают по тропинке прямиком в лес. Ноги ступают по влажной рыхлой земле, оставляя за собой причудливые следы от подошвы ботинок. Вдалеке слышен отчётливый трескот сверчков, шелест мягкой травы и утробные завывания ночного ветра. — Так. Стой. И закрой глаза. Оттолкнуть Кайл его не успевает. Картман настигает цель за считанные секунды, хватаясь за ворот чужой толстовки, и примыкая своими губами к тонким сведённым в единую линию губам еврея. Это не поцелуй даже, а короткое касание. Картман прекрасно знает, что большего ему никогда не позволят, даже если на планету внезапно обрушится апокалипсис, и во всём чёртовом мире никого кроме них двоих не останется. Конечно, он мог бы, если бы действительно хотел, склонить Кайла силой, но тогда потеряется весь первостепенный азарт. Это будет уже не Кайл, а пустоголовый беспомощный болванчик. С тем же успехом можно лобзать тряпичную куклу. Она не станет сопротивляться и без всяких ухищрений позволит возыметь над ней полную власть, даже вспороть ей живот, вытянув оттуда вату. А с Кайлом так нельзя. Его судно всегда движется против течения, и айсберг жидовской души просто так не растопишь. Вытянувшись всем телом и сжав ладони в кулак, Брофловски сводит брови к переносице, будто о чём-то сосредоточенно думая, и Картман инстинктивно ожидает удара. Но его, к счастью последнего, не следует. На небосводе уже мигает не одна звезда, а из-под рассеявшихся туч восковой дымкой проступают очертания лунного диска. Ход времени застывает, и события, словно пропущенные через ленту кинохроники, неторопливо моросят ватными комьями. Они так и бродят всю ночь по округе, пребывая в безмолвии до самых первых вспышек утреннего рассвета. Эрик боится. Боится этих последних мгновений, что вылетают сквозь пальцы и разваливаются под ботинками прозрачным крошевом. Боится до одури, до подступающей к горлу паники, что проклятый еврей больше не вернётся, что он застрянет в своём Сан-Франциско и женится на какой-нибудь уродливой еврейке с кривыми зубами, нескладной фигурой и сифилисом в придачу чисто из жалости. Боится, что Кайл не вспомнит ни его, ни эту ночь, ни их вонючий Южный парк. А второго шанса у него не будет. Уходя, Кайл не проронит ни звука, как и Эрик не решится обрушить весь тот словесный понос, что рвётся из него вольной птицей. Потому что иногда встретившиеся случайно взгляды красноречивее любых слов.