Точки отсчёта

Пространство вокруг схлопнулось, превратилось в бутафоричный спектакль, казалось, ничто больше не имело действительного значения: ни вялый дребезг рабочего монитора, ни тихий ропот настольного вентилятора, ни шёпот безмозглых коллег, столпившихся у экранов, совсем как толпа нищих детишек за бесплатными сладостями на Рождество. Эрик сильнее вжался в спинку кресла, едва до его слуха донёсся голос ведущий, будто на него взвалили неподъёмную каменную глыбу, намертво пригвоздив к спинке кожаного кресла. Сердечная мышца пропускала глухие удары один за другим, лицо его предательски бледнело, на лбу прорастали желваки и ледяные капли влаги торопливо оползали вниз. Картинка по ту сторону экрана воплощала его самые страшные ночные кошмары, порождала чудовищные сценарии, вгрызаясь звериными зубьями в плёнку рассудка. Железный занавес сломлен, ледяной настил истины лопается, прошибает электрическими импульсами, и нет больше смысла отрицать своей мономании, отчаянной боязни того что столь сладостный и недосягаемый объект его вожделения может оказаться безвозвратно утрачен. Все эти обломки горящего здания, обрушившаяся черепица, оголённые балки и спутанные рыжие волосы, рассыпанные по больничной кушетке. Безжизненно болтающиеся руки, прикрытые веки на чёрном от копоти лице, кислородная маска, прилегающая к щекам. До последнего не хотелось верить в то что это был Кайл. Но знакомый овал лица и огненную макушку, маячившую перед глазами, он узнал бы из тысячи подобий. Оторвавшись наконец от телевизора, Эрик схватил свой телефон, со второй попытки найдя в телефонной книжке номер Баттерса и непослушными пальцами клацая по экрану, набрал тому, судорожно пытаясь придать своему голосу былую уверенность. Однако истерический тембр выдавал его с лихвой. — Баттерс, слышишь, отменяй к херам вечернюю встречу! — Эрик, я отменю, но у тебя что-то случилось сейчас? Почему твой голос такой напряжённый и ты мне звонишь с рабочего?— Конечно Баттерс понимал, что что-то случилось, Эрик никогда не звонил ему, будучи на рабочем месте, да и вообще редко звонил по пустякам, вопрос был скорее риторического толка, он слишком хорошо знал своего старого друга, и любое изменение в привычном укладе жизни Картмана не могло так просто ускользнуть от его прозорливого внимания. — Мне нужно попасть в Сан-Франциско немедленно, забей на всё, я вызываю такси и бронирую ближайший рейс, объясню всё потом, ты же сообщи матери и её убогому ухожёру, чтобы они сами разбирались со своим бизнес-проектом, потому что я пока не знаю, когда точно вернусь... — Хорошо, но это как-то связано с Кайлом, ведь так? Ты бы туда не поехал иначе, — и опять вопрос риторический. Баттерс знал, что ни одна вещь в мире больше не способна пробудить в нём столь ярких страстей, будоражащих нервные клетки подобно рою голодных мух в сладкой патоке. Наводнения, политические интриги, мировой кризис, даже если бы планету вдруг расщепило на атомы падением астероидов, Эрик бы и пальцем не пошевельнул, не мелькай в самой гуще событий имени Кайла. Кайл был для него центральной осью мироздания. Маниакальное помешательство, в самой своей запущенной форме. Баттерс лишь вздыхал, надеясь на то, что Эрик хотя бы на этот раз разберётся со всеми своими тараканами в голове и не продолжит разрушать себе жизнь с прежней бараньей упёртостью. В конце концов, возможно судьба ему наконец предоставила шанс? — Прости, Баттерс, я расскажу подробности позже, сейчас я не могу тратить время на пустую болтовню! Бросив трубку, Эрик стянул с кресла рабочий пиджак и выпорхнул на улицу под симфонию любопытных возгласов, едва не подскользнувшись на только что вымытом полу. — Ну погоди, Кайл, ты от меня так просто не отделаешься....— Поджидая вызванную машину, Картман глянул мельком на вереницу облаков, тянущихся к западной стороне города, безмолвных свидетелей его многолетний любовной лихорадки. *** Сан-Франциско встретил дождливой изморосью и заполонившим окрестности непроглядным туманом. Город эстетствующих педиков и ненавистных хиппарей. Конечно, если бы не Кайл, он бы и не думал суваться сюда уже второй раз за свою недолгую жизнь, но ради треклятого еврея он мог рискнуть и гораздо большим, да хоть всей вселенной. Сняв номер в небольшой гостинице на окраине, Эрик двинулся в путь на поиски зацепок, до хрустевших мозговых косточек боясь упустить хотя бы минуту столь драгоценного времени. А что если он не успеет и Кайл отправится прямиком к авраамическим праотцам ? Пускай он лучше пошлёт его как в старые добрые, пускай они вновь пустятся в непрекращающуюся словесную перепалку, пускай его прожжёт насквозь ядовитый огонь ненависти в отражении чужих глаз. Он переживёт, если его навсегда отвергнут после этой встречи. Переживёт, если Кайл не захочет его видеть, разбирая по кусочкам развороченное сердце. Лишь бы только нить существования рыжего недоумка не обрывалась, заставляя отчаянно барахтаться ещё то живое светлое чувство, что в нём осталось. Больницу, в которой положили Кайла найти оказалось гораздо проще, чем он думал. Ещё бы, каждая местная газетёнка пестрила сводкой последних новостей с упоминанием пострадавшей семьи адвокатов Брофловски на всех первых страницах. Оказавшись наконец у нужного здания, Картман выдохнул, стараясь побороть волнение в каждой клеточке напрягшихся мышц. —Добрый день, сэр, чем могу вам помочь? — нехотя оторвавшись от рабочего ноутбука, деловитым тоном выдавила длинноволосая брюнетка у стойки. — Мне нужен Кайл Брофловски, в какой он палате? — Простите, но пациент Кайл Брофловски пока что не принимает посетителей, если только вы не являетесь членом его семьи. Его только на днях перевели в обычную палату и состояние пациента ещё не до конца стабилизировалось. Возмущённый отказом Картман начал закипать от злости, выплёскивая возрастающее в геометрической прогрессии в груди раздражение на несчастных работников больницы. Никто не имеет права лишать его заветной цели. Н-и-к-т-о. — Да чёрт возьми! Я вообще-то его любовник, пропустите немедленно, иначе я напишу жалобу на вашу жалкую больничную конторку, устрою вам большие неприятности и разнесу тут всё в потроха! — Сэр, никто не хочет проблем, я же сказала, по правилам нашей больницы я не могу просто... На пороге, к счастью обоих, внезапно нарисовался главный врач, изумлённо глядя на развернувшийся театральный спектакль и, поправив очки на переносице, невозмутимо подошёл к регистрационному столу: — Пропусти его, Линда, иначе он не угомонится, а нам потом опять перебирать каждую жалобу, мы все чертовски устали от этого... Та в ответ раздражённо отвела глаза, что-то просипела сквозь зубы, но подчинилась. — Хорошо, проходите, я сейчас отмечу ваши паспортные данные, но у вас есть ровно полчаса, палата номер сорок три, верхний этаж. Победно ухмыльнувшись, Картман направился к дверям лифта. *** Больничная палата встретила его аскетичными блёклыми стенами, кафельным полом с запашком спирта и моющих средств, задёрнутыми шторами и длинной капельницей, проводящей странную прозрачную жидкость через воткнутую в слой кожи тонкую иголку. Кардиомонитор тихо попискивал, возвещая о спокойном сердечном ритме и о том, что жизни пациента в данный момент ничего не угрожало. — Живой! Ты живой! — Не в силах сдерживаться, Эрик дотронулся до взъерошенных кудрявых прядей, прикрытых в сонном оцепенении век, затем пробежался мимолётно пальцами по чужой шее, с наслаждениями касаясь оголённой кожи. Она была холодная и отдавала чем-то едко лекарственным. Не так он представлял себе их первую встречу. Вовсе не так и не в таких обстоятельствах. Картман смотрел на безмятежно спящее тело, не в силах оторваться, как вдруг пальцы Кайла слабо шевельнулось, а веки приоткрылись, в упор глядя на незваного посетителя. Картман к такому повороту готов явно не был, его щёки заполонил предательский пунцовый румянец и он тут же одёрнулся, как ошпаренный кипятком. — Что за препарат они подсовывают в эти капельницы...какие-то странные галлюцинации — пролепетал Кайл, пытаясь сообразить откуда в его снах взялся образ Картмана. Да ещё такой реалистичный, будто он прям перед ним стоит и пялится. — А я уже было понадеялся, что твоя душа пребывает в Освенциме. Так. Это уже больше походило на помешательство. Таких правдоподобных галлюцинаций точно не бывает, да и с чего бы медсестре вкалывать ему запрещённые вещества, наплевав на медицинский кодекс и клятву Гиппократа. — Стоп, то есть....это не сон? Это в действительности ты, Картман? Но почему ты здесь? Кто тебя вообще пропустил?! "Надо же. Узнал-таки. Значит не успели его ещё тут в законченного овоща превратить." — Твои еврейские извилины наконец врубились в строй? Конечно, я твоя спасительная небесная мана, а ты что думал? — За столько лет ты совсем не изменился, передо мной сейчас как будто всё ещё десятилетний грубый пацан, а не повзрослевший мужчина...так что забыл тут, решил позлорадствовать над моим горем? В Картмане будто единовременно взбурлили несколько сотен жерлов вулканов. Тупая жидовская пиявка, он прилетел сюда ради него! Ни одной живой твари во всём мире не отдавал он столько чести. В голову просачивалась не одна тысяча самых грязных и непристойных ругательств, только вот его речь ненароком утекла в куда более откровенное русло... — Кайл, уж поверь, твоей еврейской седины мне никогда не переплюнуть. Но я отвечу из вежливости на твой первый вопрос. У тебя, я смотрю, действительно серьёзные проблемы, наверное последние крупицы твоего еврейского мозга сгорели вместе с твоим домом. Потому что в ином случае я не понимаю почему ты до сих пор не смог выстроить логическую цепочку и принять очевидные, блять, вещи. Я здесь из-за тебя, кусок рыжего идиота. Я не знал что делать, был страшно напуган, когда услышал эту новость, мне хотелось послать к чертям весь этот мир и тебя в том числе. Я, Кайл, никогда в своей жизни не чувствовал себя в таком шатком положении. Мне казалось ты там счастливо поживаешь в своём сраном Сан-Франциско. Сношаешь таких же деловитых и порядочных еврейских женщин, отмечаешь Хануку, ешь форшмак, воруешь чужих детей в обмен на мешок золота или чем там у вас принято ещё заниматься. Но ты торчишь здесь! В больнице с отравлением угарным газом, пока все эти мировые еврейские заговоры вершатся без тебя...и я тут тоже торчу! Возбуждённая речь Картмана пробудила в Кайле зыбкие воспоминания той бессонной ночи, когда ему хотелось провалиться под землю от переизбытка собственных противоречивых чувств, прорезавшихся сквозь толстый слой многолетнего отрицания. —Ты мне сейчас в чём-то признаться пытаешься? — Забудь. Вряд ли до тебя дойдёт. Просто выкинь это из своей головы и живи дальше. И ночь за день до твоего отъезда тоже выкинь, если ты вообще её ещё помнишь. А я ведь тогда так распинался, чтобы вложить все свои раскрытые карты в твою пустую головёшку. Ну и раз уж ты тут больше не помираешь, истекая жидовской кровью, то я пойду пожалуй. С тобой, Кайл, говорить мне больше не о чем. Конечно, Кайл подозревал об истинных причинах его поступка, но отчаянно не хотел верить. Ну не мог же Картман в самом деле его полюбить. Полный бред. Он отбрасывал этот вариант в самую дальний чертог бессознательного, надеясь вычеркнуть из своей жизни дурацкий эпизод и начать всё с чистого полотна. Но у жизни оказались свои планы, и было поздно прятаться за треснутой стеной безразличия. — Эрик, да погоди же! Ты хочешь сказать, что все эти годы ну типа... представлял меня в романтическом плане? Но я ведь был уверен всегда, что ты меня ненавидишь и поэтому ведёшь себя как последний конченный говнюк. Тогда ещё в выпускном классе я был ошарашен твоим поступком. Честно обдумывал его не раз, но решил что у тебя крыша съехала окончательно или у нас обоих. — Что именно ты не понял? Того, что ты мне всегда нравился? Того, что меня угораздило полюбить такую непробиваемую еврейскую скалу? Силы небесные меня прокляли, подсунув в качестве высшей меры наказания за грехи именно тебя, дубоголового еврея. Я желал ответных реакций, внимания, вот и всё. Мне хотелось этого давно, ещё в младших классах, но я тогда не осмелился бы, как в ту ночь, да и не был ещё настолько уверен в собственных чувствах, как сейчас. Ну в общем не хочу тут и дальше распинаться перед тобой, ты можешь пойти нахуй, Кайл, — Картман уже было подошёл к заветной двери, как ему мигом пришлось обернуться. — Да ну остановись же ты! — Кайл вырвался с постели, наплевав на своё состояние, но едва ему удалось приподняться и опустить ноги на пол, как его скрутило в несколько раз от дичайшей боли во всех органах. Он повалился обратно обездвиженным мешком, А Картман мигом схватил его за руку, глядя прямо в ошалелую зелень распахнутых очей. — Дубина еврейская! Куда ты так надрываешься, тебе ещё нельзя вставать с постели! Откинешься тут, а мне потом вечность отвечать перед иудейским судом, ты... — возмущение Эрика было прервано самым действенным методом из всех возможных. Кайл потянулся к нему, обвивая ладонями чужое лицо и накрывая розоватые пухлые губы своими, заставляя Картмана трепетать от восторга, с первобытной жадностью целуя в ответ, с упорством исследуя чужой рот, касаясь языком стройной кромки зубов и щекоча небо. Казалось, это длилось ни одну вечность, временные категории рассеивались, как и туман за окном, уступая место блаженному вихрю обоюдного влечения. Они отлепились друг от друга лишь когда воздуха стало предательски не хватать, и Кайл никогда не мог бы подумать, что он способен с таким упоением целовать человека, который рушил ему жизнь на протяжении восемнадцати с лишним лет. Или не рушил. Он и сам не понимал, что творил. Почему-то казалось, что он окончательно спятил. Определённо свихнулся, переступив черту и отбросив все прежние моральные принципы, встраиваемые им с рождения. Но это сладостное помешательство ему даже нравилось. — Может скажешь, что это за херня только что была, Кайл? — едва отдышавшись, просипел Картман. — Ты же сам хотел этого или скажешь, что это я повёлся на твой очередной тупой план? — А может и план, тебе откуда знать, я завоюю твоё доверие, мы распишется в загсе как настоящая гей-пара и тогда все твои хвалёные еврейские сбережения достанутся мне... — Картман, господи, ну ты всё такой же идиот с нереалистичными представлениями о жизни! — Знаешь, когда твой рот занят вещами поважнее, ты мне нравишься больше.... — А мне кажется, что тебе пора валить, взгляни на часы, время посещения уже закончено! Они препирались бы ещё очень долго, точно малые дети, взаимно пытаясь выхватить первенство друг у друга, как и всегда делали когда-то в прошлом, если бы в палату не заглянула старшая медсестра и не стала свидетельницей тайных игр.