Другая Каренина

      Может ли быть такое, что твое сердце остановилось, но ты все еще жив? Женя сейчас проверяла это на себе. Она стояла, не решаясь повернуться, хотя уже и знала, что сейчас от нее ничего на зависит. Холодные пальцы все еще держали ее за запястье, а их обладательница терпеливо ждала. Странно, но выходов было только два: бежать и спрятаться или наконец повернуться. В случае с Медведевой, скорее второе, чем первое. Да и никуда особо не убежишь — Если ты собралась долго так стоять, то я разверну тебя сама, — Боже, этот голос!       Девушка робко разворачивается и произносит: — Здравствуйте, Этери Георгиевна. — Здравствуй, Жень.       Этери, кажется, тоже не может найти слов. Ее глаза прямиком направлены на бывшую ученицу, потирающую подол платья. Если бы она встретила Женю примерно через месяц после ее ухода, она бы столько ей высказала и наговорила, но сейчас словно забыла все, что раньше так хотела сказать. Глаза фигуристки завораживали и будто прекращали войну, идущую уже несколько месяцев в душе Тутберидзе. Тренер видела брюнетку на чемпионате России, но обе пришли мимо друг друга, не проронив ни случайного взгляда и не показав ни одну эмоцию. Это сокрушало обеих.       Женя не знает о бессонных ночах, о горе маскирующей косметики, печальных глазах, глядящих задумчиво и строго, о маске железной леди, что Этери носила днем и ночью без передышки. Многое переменилось. Но еще многому предстоит случиться. — К-как у вас дела? — немного заикаясь, проговорила Медведева. — Нормально, — она глубоко выдохнула, — Особенно если учесть, что Морис очень верный ученик и всегда готов помочь. — Это как помочь? — девушка ничего не соображала. — Медведева, у тебя что, мозги перестали соображать? Я всегда знала, что ты любишь балет и давно хотела сходить на «Анну Каренину». Это я попросила Мориса привести тебя сюда, я хотела поговорить с тобой. Он долго ломался, но потом задумался о тебе и согласился. И если ты не собираешься делать первый шаг, то его сделаю я.       Повисло неловкое молчание. Только вот Женя не захотела больше вести себя подобно воспитаннице академии благородных девиц. Она выпрямилась, подняла подбородок, расправила плечи и посмотрела на блондинку холодным взглядом. Издеваться над ней вздумала что ли? «Ну я покажу этому Квителашвили, где раки зимуют!» — мысленно выругалась на друга девушка. Первый шаг, да? С чего ли? Разве не бывший тренер сломала еще совсем юное сердце после олимпиады, разве не говорила о ней много неизвестной ранее для самой спортсменки информации в новостях? Да, было то, что нельзя назвать отношениями тренера и ученика, были чувства, намеки, улыбки и общие мечты. Но ведь это прошлое. А сама Этери Георгиевна учила, что нельзя зацикливаться на прошлом. Что же заставило ее изменить своим традициям? Сожаление? Надежда? Любовь? — Ничего не скажешь? — аккуратно, чтобы не нарваться на возрастающий гнев брюнетки, различимый на выражении ее лица. — Очень оригинальный ход, — стальным голосом высказалась Медведева. — И все? — И все.       Этери никак не среагировала. Такой ответ говорил о том, что Медведева действительно не хочет с ней говорить. Или хочет, но противиться своим желаниям?       Женя задумалась: а если это их последний шанс переступить через тропу немой войны? Ведь ирония их судьбы не так уж и проста. Ты будешь хотеть перемирия, а другая тебя отталкивает. И так можно до бесконечности меняться ролями. А что будет, если попробовать отключить разум? Получиться ли преодолеть убеждения о верности ее решения, которые все время с мая восемнадцатого года преследовали ее? А вдруг все совсем иначе… — Этери Георгиевна, я поспешила с выводами. Это еще не все, — девушка снова стала прежней лучистой Женей Медведевой. — А что еще? — женщина позволила себе легкую усмешку и вскинула бровь. — Я вас люблю.

***

Ты впервые так влюблен — неизбежно, неистово. Небесами исцелен, как последняя исповедь. Ты идешь на свет мечты, что зависла над пропастью, Обезумев от весны, красоты и жестокости. Красоты и жестокости… Когда ты любишь, ты взлетаешь высоко и не слышишь никого. И забыв о всем святом, ты разбиваешься. Но едва открыв глаза, ты кричишь один в слезах: Неужели жизнь моя… Жизнь продолжается.       Остаток шоу они провели рука в руке, боясь вдохнуть глубже и подумать о том, как они сейчас счастливы, словно это прекрасный сон, который может закончиться с его осознанием. Каждая наслаждалась происходящим на сцене и той, что была рядом. Также вернувшись на свое место после антракта, Женя прочитала сообщение от Мориса: «Прости, если что, и не убивай меня потом. Этери Георгиевна — хороший дипломат, и я уверен, что у вас уже все хорошо)».       На выходе из театра Этери спросила фигуристку: — Ты ведь вспоминала олимпиаду во время выступления той балерины? — Да. А вы нет? — Вспоминала. И могу сказать, что ты намного сильнее той Карениной, которую представил нам Толстой. Ты другая. — У ее истории был печальный конец — все закончилось там же, где и началось. А у нашей истории нет конца, — брюнетка улыбнулась. — А что тогда у нас есть?       Женя задумалась. На ум приходили разные вещи: фигурное, медали, кубки, объятия после прокатов и чистые искренние улыбки. Но это все не то. Нужно такое слово, которое включит в себя все, что значимо для них обеих.       Медведева посмотрела в глубину карих глаз Тутберидзе. Родные, чистые, настоящие. В них истина и покой. Эти глаза она готова любить бесконечно, как и их обладательницу. И вдруг поняла: — Любовь. У нас есть любовь.