" ...Sort of... "

— Так…ты любила Рэлла? — Палладино играет словом «любовь», отводя недоверчивый взгляд. — Я люблю его. Вы же не думаете, что смерть — это причина, чтобы прекратить, правда? — Мира останавливается и резко разворачивается, плотно сжав губы. Палладино ей не нравится. Спикер Красной Вуали говорит загадками и странно себя ведет. Несколько месяцев назад она называла Миру безумной: восстановленный по чертежам Харроу не мог быть живым. Он не мог быть Рэллом. Что же сейчас? Лотос пропала, тэнно одни, а Палладино вдруг снова зовет ее в Железную цитадель. И просит прийти ее саму. Без варфрейма. — Вы же не собираетесь этого делать, Оператор? — без Лотос Ордис чувствует себя растерянно настолько, насколько цефалон вообще на это способен: Оператор подвергает себя опасности, и нет никого, кто бы смог вразумить ее. Ордис — друг, но не авторитет. Мира меряет шагами каюту, кусает губы, замирает и трясет головой. Кончиками пальцев задевает Донду, переводит взгляд на Харроу. Пустой варфрейм возвышается над ней неподвижным изваянием, как будто бы выражая немой укор. — Оператор… — Ордис волнуется. Слишком много волнуется, как ей кажется: за ее здоровье, за ее разум. За ее безопасность. Она не знает, как это работает изнутри: как устроены цефалоны, но уже несколько месяцев упорно прячет взгляд, скрывая лихорадочный блеск в глазах. — Ты, — Мира игнорирует Ордиса. Ее слово обращено к другому. К совершенно точно живому варфрейму. — Умбра. Мощная фигура экскалибура едва заметно шевелится. Он предпочитает оставаться в тени и слушать. Может быть, он ей благодарен за все. Может, безмолвно впитывает ее боль, чтобы разбавить свою. Он не Ордис. И уж точно не Лотос. Но некто вроде родного отца, который погиб еще задолго до Заримана. — Пойдешь со мной, — она улыбается, приближаясь к нему без страха, как к старому другу. — Незаметно. Уже несколько месяцев Умбра — единственный, с кем она разговаривает, не считая других тэнно, о которых Ордис почти ничего не знает, кроме того, что они не дети Заримана. Они не Оператор. Но здесь, на Орбитере, дома, Умбра — единственный, и бедный цефалон не понимает, чем он разгневал ее. Просто Умбра понимает ее, как никто. Уже несколько месяцев. Он хочет вернуть сына, но это, увы, невозможно. Она хочет вернуть Рэлла, и, может быть, ее вера в невозможное не так уж безумна. Он замечает то, чего не может заметить она и не хочет замечать ее преданный цефалон. Донда и Харроу резонируют друг с другом. Мира устало вздыхает. За последние несколько месяцев она сильно похудела, осунулась, и круги под глазами совсем не красят правильное лицо. — Я, как минимум, хочу послушать ее, — внезапно объясняет она, обращаясь к Ордису. Впервые за столь долгое время. — Посмотрим, зачем Палладино нужны все эти… сложности. — Может быть, вам просто использовать возможности переноса? — умоляюще просит Ордис. — Палладино — опытный медиум, — Мира качает головой и трет виски и вздыхает. — Если Вуаль хочет нас спровоцировать, то им придется первым преступить черту. — Прости. Прерывая паузу, Палладино, наконец, продолжает их разговор, и Мира, вынырнув из воспоминаний, моргает и щурит глаза: полдень. Солнце пробивается сквозь заросли джунглей, лаская лицо, но безжалостно слепя глаза. Под ногами играют тени. Земля, одичалая и жестокая, все же прекрасна. — Я не хотела задеть твои чувства, — спикер Вуали касается ее плеча, ища примирения. — Просто в это трудно поверить. Девушка склоняет голову на бок, пронзая женщину тяжелым взглядом. — Потому что другие прогнали Его? — она злится и повышает голос, дрожа всем телом и до боли сжимая кулаки. — Потому что Рэлл был аутистом? — Это не может не играть роли, — медиум вздыхает и убирает руку. — Я думала, ты понимаешь. — Если вы не готовы мне верить, то и спрашивать не имеет смысла, — Мира отворачивается, ее голос дрожит вместе с ней. — Но это не важно. Рэлл мертв. Вы убили его. Моими руками! Она делает вид, что пытается успокоиться и отвлечься на живописный пейзаж. Среди зарослей и камней она гадает, вычисляя взглядом Умбру — ее прикрытие и опору. Тэнно не верит ни единому слову, ощущая себя на пороге ловушки. — Мне жаль, я не знала, что все закончится так. Для Вуали его гибель — большая потеря. Он был, в конце концов, нашим святым. Мира давит усмешку. Кем бы ни был Рэлл, он уж точно не был святым. Святой — это нечто абстрактное, собирательный образ, возвышенный и намеренно-удаленный от сфер бытия. Она не знала Святого Рэлла, но очень хорошо помнила живого человека. С необычайно теплыми ладонями, в те волшебные минуты, когда он чувствовал себя достаточно спокойно, чтобы позволить к себе прикасаться. — Вот. Теперь тебе лучше? — она аккуратно ставит Донду на пол, перед ним. — Плохие люди ушли. Не бойся. Никто тебя больше не обидит. Рэлл сидит, обхватив колени руками, смотрит сквозь нее и тихо покачивается, пока его взгляд не цепляется за знакомый предмет. — Спасибо, — его рука тянется к Донде (и Мира тотчас убирает свою, сохраняя на пальцах прохладу металла). — Люди — громкие. — Понимаю, — она едва дышит, чтобы не спугнуть его, как дикого зверька, медленно присаживается на колени напротив и смотрит завороженно, как на создание с другой планеты. — А я? Я — громкая? Рэлл молчит, размышляя. Теперь он тоже смотрит на Миру. Задумчиво, анализируя. — Нет. Шуршащая. Как волны у берега. Она улыбается, чувствуя, как от смущения горят щеки. Это странное сравнение, но теплое и приятное. Оно напоминает о том, как родители брали ее, совсем еще мелкую, с собой к океану, глубины которого исследовали. Другие не понимали его и даже не пробовали пытаться. Она научилась со временем, во многом при помощи интуиции и внимания, овладев этой сложной наукой. Рэлл же со временем без остатка овладел ее сердцем.