Чёрный свет

Перелет до Каира дался Инес довольно тяжело. В самолет проследовал навязчивый призрак, и всю дорогу она мысленно общалась с ним, то и дело что-то бормоча себе под нос. Бельфегор, внимательно слушавший этот монолог, сделал вывод о том, что призрак алкоголика, погибшего в авиакатастрофе, окончательно замучил новую знакомую рассказами о том, какой сорт виски лучше и сетованиями на судьбу-злодейку, лишившую его возможности умереть от «законного цирроза печени». Иногда Принц усмехался, иногда комментировал высказывания Инес, а порой и вовсе вмешивался, уточняя, что же такого говорит ее невидимый собеседник. И к концу полета он понял одну очень важную вещь, которая должна была стать одним из ключей к разгадке тайны по имени «Инес Нери»: ее способности и впрямь были не даром, а проклятием, способным ощутимо портить жизнь. Ведь когда девушка переключилась на активную беседу с Принцем, у соседа спереди треснул стакан с соком, а его жене шпилька так сильно впилась в кожу головы, что выступила кровь. Конечно же, никто и подумать не мог, что у этих происшествий есть виновник, вот только Инес об этом знала, а потому продолжила вымученный диалог с призраком, частенько отвечая Принцу невпопад. «Работать среди людей она и впрямь не смогла бы. Ее или отправили бы в психушку, или уволили из-за подозрения в причастности к странным происшествиям», — подвел итог Бельфегор, мысленно поморщившись: в этом медиум тоже не солгала… Египет встретил путешественников зноем, беспощадным солнцем и иссушенным воздухом. Всё здесь, казалось, носило отпечаток сухости и коррозии, способной разъедать горы, обращая их в прах. Даже пальмы, неслышно шелестевшие листвой под едва различимыми дуновениями ветра, ощущались лишь призраками, миражами, рожденными воспаленной фантазией. Вечными здесь были лишь барханы да почти белое, столь же иссушенное небо, отрешенно взиравшие на смены поколений людей, зверей, растений и построек. Разве что Пирамиды высились над песками, словно бросая времени вызов, вот только они и сами понимали, что в итоге падут… Приземлившись в аэропорту, Бельфегор и его спутница сразу отправились в турфирму, сдававшую на прокат технику, и вскоре, обойдя пару десятков лавочек, обзавелись всем необходимым для путешествия, а сняв номер в гостинице, отправились на разведку, в надежде выяснить хоть что-то о нужных руинах, однако ближе к ночи вернулись в отель ни с чем. Принц был вымотан многочисленными пустыми беседами и зол: о развалинах неподалеку от выданных доном Вентурой координат никто ничего не слышал, даже музейные работники, и это настраивало отнюдь не на мирный лад. Вот только Инес, не злая, а, скорее, раздосадованная и настороженная, вернувшись в гостиницу, разразилась бессвязной тирадой, из которой Бэл вынес лишь странную общую мысль: «Не мог же дон послать нас к тем самым руинам? Нет, точно не мог, это какая-то ошибка». Что за «те самые руины» выяснить Принцу не удалось, и он в конце концов бросил попытки: Инес на все расспросы отвечала упорным молчанием, лишь в самом начале сказав, что лгать не хочет, но и правду говорить не должна, а потому просто промолчит. Ночь прошла на удивление спокойно, разве что девушка, страдавшая от хронической бессонницы, до двух часов вышивала небольшую салфетку, прихваченную из дома на такой случай, болтая с очередным «залетевшим на огонек» приведением. И Принц подумал, что это, наверное, очень тяжело: практически не иметь личного пространства, вечно будучи вынужденной говорить с мертвыми… Утро принесло жару, сменившую легкую прохладу, и Принц, проснувшись, привычно начал небольшую разминку. К этому он привык с детства: кровь надо было разогнать по телу, уничтожая остатки сна, а потому легкая гимнастика была оптимальным вариантом. Да и не нужны для нее были ни снаряды, ни свободное пространство — подходил даже обычный, ничем непримечательный двухместный номер гостиницы, не желавший поражать воображение ни дворцовой роскошью, ни изысками суперсовременной техники, ни удивительными архитектурными или дизайнерскими решениями. В данный момент за Принцем следила совершенно обычная комната, оформленная в светло-бежевых тонах, словно проникших снаружи, из мира вечного зноя, молодящаяся заплатками краски на царапинах и сколах основного полотна. Две узкие кровати соседствовали, разделенные лишь небольшой тумбочкой, а у единственного окна притулились круглый столик да пара стульев, безуспешно маскировавшиеся под натуральное дерево, но столь явно отдающие дешевизной, что распознать в них фанеру не составляло труда. Креслам повезло больше: они были новее стола, а потому лишены слишком крупных царапин на массивных деревянных подлокотниках, и располагались по углам комнаты, подальше от опалявшего солнечными лучами окна с вечно поднятыми римскими шторами. Бельфегор еще вечером попытался опустить рулон желтоватой ткани, но потерпел сокрушительное поражение: крепление было полностью испорчено одним из прежних постояльцев, и потому распрямить штору можно было лишь один единственный раз — навечно, а потому он решил махнуть на временное неудобство рукой, всё равно провести в этой унылой, безликой комнате, лишенной всякого намека на ухоженность, предстояло лишь одну ночь, да, вероятно, еще несколько по возвращении из пустыни: Бэл снял номер на две недели вперед, перестраховываясь на случай, если из пустыни девушка, чувствительная к ультрафиолету, вернется в плохом состоянии, и ей потребуется отдых. Закончив разминку, он окинул быстрым взглядом зелень сада, простиравшегося за окном, и заказал завтрак. Инес всё еще спала, кутаясь в одеяло до самого носа и отчего-то напоминая Бельфегору новорожденного щенка — беззащитного и несчастного, не видящего мир, но чувствующего, что он огромен и ужасающ. Принц снял номер с двумя кроватями, чтобы лишний раз не выпускать из поля зрения медиума, способного поставить операцию под удар, но сейчас отчего-то ему показалось, что подобная осторожность была излишней: от Инес не веяло опасностью, а сама она казалась отнюдь не коварным хитрецом, надеющимся уничтожить или хотя бы обмануть элитного убийцу, а совершенно беззащитным существом, непонятно зачем втянутым в опасную миссию. «Мне придется ее защищать», — нехотя подумал Принц, отлично осознававший это и раньше, но лишь сейчас признавший необходимость подобного. Раньше ему казалось, что если уж Инес способна управлять какими-то энергетическими потоками и так спокойно говорит о возможности уничтожить целую деревню, значит, у нее и впрямь есть какие-то особые умения, способные спасти ее в экстренной ситуации, вот только сейчас он начинал в этом сомневаться. Если избавиться от простых селян она и была способна, напади на них отряд мафиози, ей конец. Этой субтильной слабой девчонке, частичному альбиносу со слабым здоровьем, медиуму с расшатанной психикой… человеку с глазами, заполненными пустотой. Бельфегор встряхнулся и направился в ванную. Вода освежала, помогая собраться с мыслями и настраивая на боевой лад, а завершающий штрих в виде контрастного душа окончательно помог прийти к привычному душевному равновесию. Пора было будить спутницу. Надев свободную белую джалабию, вызывавшую у любителя европейской одежды в полоску вполне понятное отторжение, Принц отправился в спальню. Инес всё так же мирно посапывала, сморщив нос и укутавшись в тонкое одеяло до самой макушки. «Пора выцарапывать эту гусеницу из кокона! Правда, в бабочку она не превратится», — мысленно прокомментировал он и постучал стилетом по плечу спутницы. — Солнце встало, ветер растревожил пески, на часах шесть утра — мы и так проспали всё на свете. Подъем! Инес завозилась и тяжело вздохнула. А затем сонным, удивительно мирным и добрым тоном, какого Принц еще ни разу от нее не слышал, пробормотала: «Пап, ну еще пять минуточек…» И зарылась в одеяло с головой. — Какой еще «папа»?! — возмутился Бельфегор, не зная, смеяться или злиться. Хотелось и того, и другого, а потому он зловеще расшишишикался и, резко дернув за одеяло, попытался вытрясти его пленницу из кокона. — Я тебе не папа! Подъем! У нас море планов, еще больше обязанностей, и всё это мы точно не успеем сделать до ночи! Придется ночевать в пустыне! Инес распахнула глаза и резко села, отдав наконец Принцу одеяло. Тот подкинул добычу, хмыкнул и бросил обратно на постель. Девушка сидела на кровати, непонимающе глядя на него, но вскоре в глазах начало появляться осмысленное выражение, и она, застонав, рухнула на подушку. «А я так надеялась, что сон», — различил Бэл в едва слышном бормотании. — И не надейся! Теперь я — твой ночной, дневной и сумеречный кошмар. Одевайся. — Да-да, повелитель, — проворчала Инес, нехотя встала и прошлепала босыми ногами в сторону ванной. Спала она в наглухо застегнутой серой пижаме, а потому стесняться Принца нужным не считала — многие ходили по улицам Рима в намного более откровенных нарядах. Он же принялся бродить по комнате, пытаясь привыкнуть к новой одежде: хоть широкая мужская рубаха «в пол» и не сковывала движений, драться в ней явно было бы неудобно, ведь «юбка» вместо привычных кожаных брюк не могла не исказить отработанные годами движения. Вот только соваться в пустыню в обычной одежде, не зная, насколько затянутся поиски, равносильно самоубийству, а потому Бельфегор предпочел бы терпеть неудобства в бою, который мог и не начаться, нежели умирать от жары среди бескрайних песков. Вскоре принесли завтрак, и он с комфортом расположился за небольшим круглым столиком у окна, а еще через минуту из ванной вышла Инес в такой же белой «рубахе» до самого пола с длинными рукавами, лишенной какой бы то ни было отделки. Светлые волосы растрепались по плечам, пластыри на бледной коже издалека казались уродливым татуажем, а дополняли странный образ белые тряпичные кеды. Бельфегор хмыкнул, бросив на девушку ехидный взгляд, и вернулся к трапезе. — Приятного аппетита, — вздохнула она и села напротив. — И тебе, — ответил Принц таким тоном, словно сделал одолжение. Но Инес отчего-то рассмеялась. — И что смешного? — Да просто ты иногда честнее некуда, а иногда и сам с собой честным быть не можешь. Занятно. Хорошее настроение как ветром сдуло. Всё же эта девчонка умела вычленять саму суть и не стеснялась указывать на нее, не видя рамок приличия, не чувствуя, когда задевает за живое и явно считая, что подобная «искренность» лучше недомолвок. — Лучше бы так честно отвечала на вопросы о своем «вечном», — фыркнул Принц, беспощадно протыкая вилкой бекон. — Не могу. Не хочу, чтобы кто-то потом жил с этим знанием. К тому же, ты неплохой человек… по моим меркам. Так что добавь к «не хочу» еще пару пунктов. — Ты всё еще странно разговариваешь. — Да? Но я же не заговариваюсь. — И всё равно речь странная. — Ммм, может, потому что с призраками чаще всего общаюсь образами, а не словами. И я, и они скидываем друг другу именно образы — визуальные или эмоциональные, потому их понять намного проще. Хотя частенько совсем не хочется. Видимо, отвыкла от нормальных разговоров. — Странные у тебя способности, — протянул Бэл. — Никогда не слышал о таких медиумах. Инес нахмурилась. — Это потому, что способности у меня и впрямь необычные. Сомневаюсь, что у кого-то есть такие же. Возможно, даже скорее всего, когда-то были, но сейчас — вряд ли. — А ты знаешь об их происхождении? — заинтересовался Бельфегор. — Да, но это связано с тем, о чем я не хочу говорить. Так что извини. — Не извиню, — хмыкнул Бэл. — Тогда скажешь? — Ну уж нет, на мелкий шантаж я не поведусь, — рассмеялась Инес. — А на крупный? — прищурился Принц. — Неужто честь позволит? — притворно изумилась девушка, а ее собеседник нахмурился. — Или эта история настолько тебя заинтересовала, что хочется узнать правду любой ценой? — Слишком ты языкастая. Вечно всё портишь… — Извини, не хотела портить настроение. Но знаешь, это и правда то, о чем лучше не знать. Нервы целее будут. — А я не из пугливых. — А я не хочу проверять, насколько крепкая у тебя психика. — Покрепче, чем у многих. — Чувствую. Но не хочу проверять, насколько именно. Повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием салфеток. «Это будет сложно», — обреченно подумал Принц.

***

Вскоре открытый джип, взметая песчаные вихри, устремился к горизонту — за границу сна и яви, в мир, полный древних обломков, кварца и палящего зноя. Инес смотрела вдаль сквозь черные очки, улыбаясь своим воспоминаниям, но пряча улыбку за тканью куфии, а Бельфегор, также скрывший голову подобием тюрбана, края которого закрывали шею, а один угол позволял закрыть от песка еще и рот, и надевший солнцезащитные очки, правда, добавивший поверх них еще одну линию обороны — челку, молча вел машину, перебирая в памяти все знания о пустыне и размышляя о том, как побыстрее найти руины, о которых почему-то не слышали даже бедуины. Ветер поднимал в воздух тысячи песчинок, солнце безжалостно выжимало из тел влагу, а небо безразлично смотрело на происходящее внизу и явно ни о чем не жалело. Километр за километром пейзаж и не думал меняться: всё те же редкие камни да бесконечные барханы, монотонные, унылые, словно заполонившие весь мир. Нещадно хотелось пить, пот пропитал одежду, стремясь поскорее испариться и подняться на небо — подальше от обжигающего жара, усиливавшегося у раскаленного песка. Лишь ветер немного спасал путников, быстро преодолевавших бархан за барханом — думать о тех, кто путешествовал по этому аду пешком, совершенно не хотелось… За весь день они сделали лишь три десятиминутных привала, решив, что останавливаться ради еды не стоит: еще в городе они запаслись энергетическими батончиками, а потому сейчас изредка жевали любимую подпитку велосипедистов и старались пореже прикладываться к флягам, чтобы экономить воду. У каждого было по фляге, закрепленной на кожаном поясе, надетом поверх джалабии, а в кузове джипа притулились объемные канистры, однако бездумно расходовать влагу в пустыне, не зная, на сколько дней растянется путешествие, было бы верхом глупости. Говорить не хотелось, ведь на важные вопросы Инес всё равно не ответила бы, план путешествия обсуждать с ней Бельфегор не желал, точно зная, что просчитал всё до мелочей, а пустая болтовня в данном случае почему-то всегда приводила к неприятному результату, ссориться же со спутницей посреди пустыни Принцу совершенно не хотелось, равно как и пытаться успокоиться в случае, если захочется не только заткнуть наглую девицу, но и превратить ее в кактус. Сама же Инес, погрузившись в воспоминания, словно не замечала спутника, и это его вполне устраивало — на данный момент. Мотор заглушили лишь после заката. Бельфегор, мысленно проклиная климат и забивающийся везде и всюду песок, начал ставить палатку, а Инес достала спальные мешки и более полезный, нежели батончики, провиант. Ощутимо похолодало. Звезды смотрели на путников с темных небес, бесконечно глубоких, мирных, безразличных, даря ледяной свет и невероятную красоту удивительного пейзажа. Барханы, погрузившиеся во тьму, на горизонте, казалось, сливались с небом, и лишь звезд не хватало им для полного сходства. А может, просто небо наконец превратилось в бездну, перестав притворяться искрящимся бриллиантами ковром?.. Скудный ужин, давно вошедший в привычку у элитного мафиози, променявшего балы на ожидание в засадах и ярость боя, прошел в тишине: говорить Принцу всё так же не хотелось, а Инес улыбалась чему-то своему, иногда пересыпая остывающий, но всё еще очень горячий песок, и ей, казалось, не было дела не только до Бэла и цели поездки, но и до всего мира, кроме бескрайнего поля песка и звезд. Забравшись наконец в палатку, путники положили на сумки куфии, застегнули спальные мешки и закрыли глаза. А затем среди звенящей тишины раздался негромкий смех и слова: «Прямо как в детстве!» — Так вот из-за чего ты весь день усмехалась! — фыркнул Принц, которому отчего-то захотелось подколоть спутницу. В один момент нежелание заводить диалог испарилось, и на его место пришло любопытство, смешанное с уверенностью: на этот раз он точно не позволит ей безнаказанно говорить то, о чем стоит молчать! — Разве? — отозвалась Инес. — Тогда, скорее, улыбалась, потому что я вспоминала прошлое. Хорошее время было… с моей точки зрения. Мне было тринадцать, отец исследовал руины неподалеку от Пирамид, и хотя сама поездка была довольно неприятной, в ней было много замечательного. — И что же такого неприятного в ней было? Песок, скорпионы и жажда? — Нет, — рассмеялась Инес, — скорее, жутко занудные призраки, скорпионы и жажда. Песок был приятным пунктом. Как и небо. Ночью оно здесь удивительно глубокое, бездонное, словно смотришь в бесконечность. Лучше только на море, когда оно сливается с водой, и ты уже не знаешь, где заканчивается небо и начинается гробница из воды; да северное сияние в Арктике. — А ты много где побывала, — протянул Принц. — Не очень. Только в экспедициях отца. А потом, без него, никуда не ездила. Только переезжала, когда жители деревень прогоняли. Уже семь лет без путешествий, и это тяжело. Мечта — отправиться в Антарктиду, во льды, только вот экскурсии дорогие, да и не ходит никто туда, куда я хочу попасть, а экспедиции… меня даже в простую не берут, не то, что в такую. Там ведь куда сложнее выживать, чем в джунглях. А жаль… Мне девятнадцать было, когда отец ушел за Грань, и я тогда поняла, что даже его друзья на самом деле воспринимают меня в штыки, хотя раньше без возражений соглашались взять в экспедицию. Думаю, со мной просто слишком тяжело, да и такой груз ответственности на себя никто не захотел бы взять… — Какой еще груз? — фыркнул Бэл. — Ты довольно самостоятельна, я думал, будет хуже. Капризы дам в экстремальных условиях могут подпортить нервы кому угодно, но ты молчала! Целый день. Может, дальше будет хуже, но пока главная неприятность — необходимость защиты в случае, если на нас нападут. Но на экспедиции ведь никто не нападает. Чаще всего… — А этот груз не реальный, исключительно психологический. Реакция сознания на ярлыки. Мне еще в детстве поставили шизофрению, хотя чаще всего ее ставят уже во взрослом возрасте. Я «страдала галлюцинациями» — видела духов, и школьный психолог настояла на проверке у психиатра, а тот незамедлительно поставил диагноз, проигнорировав данные энцефалографа. Вероятно, ему просто не хотелось разбираться с нетипичным течением заболевания, слишком странной его картиной, потому он попросту подогнал факты под собственное восприятие, прописал мне психотропы и успокоился. А отец никогда не давал мне таблетки, потому как знал, что мои способности реальны, но был не против получения мной инвалидности: понимал, что работать мне будет слишком сложно, потому рад был возможности оформить дочери денежное пособие, пусть и таким способом. — А говорила, тебе денег не хватает, — съехидничал Принц. — Так я же часто переезжаю, а переезды дорого стоят. Потому постоянно коплю, чтобы можно было сняться с места в любой момент. — Неужто крестьянское восстание случилось не впервые? — Конечно же, нет. Они помолчали. Бельфегор осмысливал сказанное, вспоминая собственную справку, подписанную психиатром, уверенным в наличие у особы голубых кровей психических расстройств из-за жестокого убийства Расиэля. Его уверенность в некомпетентности большинства представителей профессии окрепла еще больше, а ненависть к ним возросла, хотя, казалось бы, куда уж больше? И тут его мысли прервал тихий смех, а разговор продолжился: — Люди любят навешивать ярлыки, не разобравшись, я же говорила. — Ты говорила про честь, — хмыкнул Бэл. — И тогда я с тобой согласен не был. Честь — не пустой звук. В отличие ото всех этих глупых справок. — Разве я говорила про честь что-то плохое? — удивилась Инес. — «Честь — это внешняя совесть, а совесть — это внутренняя честь». Быть верным себе и своим идеалам прекрасно, но нередко честью называют слепое следование указанным рамкам. А это просто глупость, не честь. Что же до нее… Я лишь считаю, что когда встает вопрос выживания миллионов, можно переступить через свою гордость. Особенно если среди них есть дорогие тебе люди. Представь, на одной чаше весов жизни и счастье всего мира, а на другой твоя собственная гордость. Разве не должна перевесить первая чаша? Разве честь и совесть не должны настаивать на этом? Если ради спасения тех, кто дорог, надо перешагнуть через себя, я без сомнений это сделаю, и не важно, через что именно придется переступать, через жизнь, боль, гордость, честь или даже собственное «я». Есть вещи, которые надо защищать любой ценой. — Последняя фраза напоминает тезис «цель оправдывает средство», — Бельфегор был согласен с ее размышлениями, но не подколоть не мог. Уж очень его раздражал тот факт, что пару дней назад, в Италии, она озвучила лишь часть своих мыслей на этот счет, и в итоге ее не так поняли. Посчитали способной на низкий, подлый, бесчестный поступок. На деле же это больше было похоже на самопожертвование, чем на низость, ведь теперь стало ясно: Инес была далеко не в восторге от удара в спину, даже если он спасал кого-то. Просто считала его единственно возможным выходом, даже не рассматривая вероятность того, чтобы поставить чужую жизнь под удар из-за собственной гордыни. — Вовсе нет. Разве так прозвучало? Только действительно важная, причем не для одного или нескольких человек, а для огромного их количества, цель оправдывает средства. И то вопрос, все или не все, каждый случай уникален, надо рассматривать его, а не говорить обобщенно. Обобщение ничуть не лучше навешивания ярлыков, ведь из любого правила есть исключения. — И ради чего же ты готова переступить через всё, что для тебя важно? — Ради спасения того, что мне дорого. — Какая самоотверженность! — рассмеялся Бэл. — Прямо-таки самопожертвование во всей красе! — Вовсе нет, — спокойно ответила Инес. — Если спасаешь то, что тебе действительно важно, это не жертва. Лишь неизбежная плата. Ведь платить в этом мире необходимо за всё, иначе не будет соблюден баланс. А счастье тысячи куда важнее жизни или гордости одного, равно как и счастье того, кто ему бесконечно важен. — Попахивает фатализмом. — Опять ярлыки, — поморщилась Инес. — Не люблю, когда чью-то позицию заключают в рамки одного слова. Никогда ни один человек не живет исключительно в этих рамках, и даже абсолютный пацифист сорвется, если на его глазах будут пытать его родных, а радикальная феминистка возненавидит женский род, если попадет в плен к женской общине садисток-психопаток. Эти примеры утрированны, но в целом суть такова. — С этим соглашусь, хотя стремления к самопожертвованию не разделяю. Надо драться до конца, сохраняя и честь, и гордость. Лучше погибнуть в бою, чем стать подлецом и трусом! — А если союзников нет, и только ты можешь спасти дорогих людей? А, умерев, ты обречешь на гибель и их? — Тогда пусть умрут с честью! Ведь как-то они попали в плен? Значит, проиграли! — Ты всё рассматриваешь с точки зрения боя. Честного сражения. А представь, что террорист готовится выпустить в атмосферу биохимическое оружие, лекарства от которого нет. Страна будет уничтожена за пару минут. Его рука на пульте управления. Он пока тебя не замечает, но, как только заметит, сразу нажмет кнопку «старт». Единственный шанс спасти всех — напасть из засады, ударить в спину и мгновенно уничтожить. Что ты тогда сделаешь? Принц поморщился. — Подобные задания — верх глупости! Терпеть не могу такое! Драться надо лицом к лицу, иначе не почувствуешь удовольствия от боя, да и смысла в сражении не будет. Даже у последнего слабака есть шанс на выживание, если он исхитрится придумать способ спастись, потому даже уничтожение слабаков куда лучше, чем подобные ситуации. Но, конечно, когда выбора нет, приходится идти на уступки. Вот как тогда, у тебя дома! Когда ты меня нагло шантажировала! — в его голосе послышалось раздражение и отголоски злости. — И ладно еще сам шантаж, но мне пришлось согласиться! Потому что выбора не было, ведь цель моего задания слишком важна! — О том я и говорю, — проигнорировав раздражение собеседника, улыбнулась Инес. — Если речь идет о спасении жизней и счастья, можно перешагнуть через себя. Мне тоже было крайне неприятно выдвигать тебе условия. Тем более, учитывая твою склонность всё преувеличивать и стремление точно выполнять условия контрактов. Но выбора не было. — Да почему?! Что такого ужасного может быть в этих статуэтках? — Бэл отчаянно жалел, что спальный мешок лишает его возможности всплеснуть руками и в полной мере выразить свое возмущение, но Инес, казалось, не замечала его досады, поскольку тяжело вздохнула и совершенно спокойно ответила: — Ты ведь мне не выдашь свои тайны. Вот и я не выдам эти. — Что, ни при каких условиях? Она поморщилась. — Если это будет необходимо ради твоего спасения, расскажу. Но надеюсь, что не придется. Всё же пока нам ничего не угрожает. — Кроме мафии. — А она меня не волнует, — тихий смех и абсолютное безразличие в голосе. Бельфегора это разозлило, ведь его клан не ставили ни в грош, равно как и всю мафию в целом, а ведь та являлась одной из сильнейших структур общества! Впрочем, одновременно с этим он почувствовал толику уважения, ведь безразличие это было основано на отсутствии страха, и удивление: разве могло быть что-то страшнее войны с сильнейшими мафиозными кланами? Разве что война с сильной мировой державой или альянсом государств… И тут он вспомнил самолет, вонзающуюся в кожу шпильку, треснувший стакан… «Как убить приведение?» — промелькнуло в голове, и Бэл невольно напрягся. Сражаться с мертвецом бессмысленно, тот не боится ни смерти, ни боли, да и плоти у него нет, стилеты лишь прорежут воздух. Так как же победить?.. — А как ты отгоняешь призраков? — резко сменил тему Принц, разумно полагая, что если возник вопрос, надо как можно скорее найти на него ответ, особенно если рядом находится относительно надежный источник информации. — Ммм… моя энергетика. Подавляющее большинство духов боится ее. Вернее, боятся почти все, но некоторые способны преодолевать страх, потому не подчиняются. Сила воли помогает. Но их меньшинство. — А как избавляешься от них? — Никак. Это невозможно для человека. Вернее, я слышала о некоторых обрядах, очищающих души и отправляющих их на небеса, но никогда не практиковала. Моя энергетика на это не способна. Я на это не способна. Нужен чистый свет, лишенный тьмы, а у меня его нет. — В смысле? Инес помялась, решая, стоит открывать один из множества секретов или нет, но затем всё же решилась приоткрыть завесу над миром тайн: — Понимаешь, оказываясь в любом месте, я могу увидеть всех духов, что когда-либо перешли в этой местности Грань. Но для этого мне надо сосредоточиться и постараться их увидеть. Призраков же я вижу вне зависимости от своего желания. Но если ко мне приходит посетитель с просьбой найти духа, погибшего далеко, я ищу за Гранью по имени и ауре, считываемой с него, когда его произносит проситель. Понимаешь, говоря имя, человек невольно вспоминает того, кому оно принадлежало, потому так можно найти любого духа — по воспоминаниям… нет, по энергетике, содержащейся в них. — Но я же не знал лично дона Вентуру, — вклинился Бельфегор. — Но ты знал, кто он, слышал о нем. Потому я искала не просто любого «Алфео Вентуру», а того самого, о котором ты говорил. Вот только, отыскав духа, необходимо заставить его общаться, вернее, общаться на определенные темы, потому как многие этого делать не хотят. Если дух доброжелателен, проблем не возникает, но если нет… приходится заставлять. Я выпускаю свою энергетику, но не просто так, а усиливая ее. Сама по себе моя энергетика не добрая и не злая, она состоит из совершенно равных долей позитива и негатива, вот только если бы меня попросили описать ее цветом, я бы сказала: «Черный». Ведь черный — это отсутствие каких-либо цветов… Но, усиливаясь негативным криком, она становится иной, меняется. Ты ведь слышал звук, что я издаю, когда связываюсь с недоброжелательным духом? Принц поморщился. В темноте безлунной ночи, спрятавшись от бескрайнего черного мира за хлипкими тканевыми стенами не менее черного укрытия ему вдруг показалось, будто он остался совершенно беззащитным перед лицом чего-то ужасного, неудержимого, могучего… Пустыни или того, что она скрывала?.. — Помню, — напряженный голос разорвал тишину на сотни клочков, крича ей, что она здесь лишняя. — Странный звук. Похож на одновременное гудение в тысячи труб. — Интересное сравнение, — невесело усмехнулась Инес. — Но ты ведь понимаешь, что оно бессмысленно? Бельфегор хотел было возразить, сказать, что его сравнение максимально точно и точнее не подобрать, но… несмотря на правдивость этих слов, трубы тот звук и впрямь напоминал лишь отдаленно. Это были не они. Это было нечто совершенно иное. Настолько иное, что подобрать действительно меткое сравнение попросту не представлялось возможным. А потому Принц, несмотря ни на что, умевший признавать собственную неправоту, пусть и с неохотой, проворчал: — Это единственное, что может хоть как-то описать услышанное. — Потому что в этих измерениях ничто не сможет его описать, — улыбнулась Инес, и Бэл почувствовал в ее голосе беспроглядную тоску. — Этот звук пришел издалека, оттуда, где человеку не место. Он усиливает не всю мою энергетику, а лишь негативную ее часть, делая ее почти непроницаемо темной. Как бездна. — Хочешь сказать, он из мира смерти? — Из-за Грани? — удивилась Инес. — Вовсе нет. Просто из иных измерений, спектров. — Научная фантастика, — хмыкнул Принц, чей скепсис, впрочем, давно уже пошатнулся. — Сам хотел узнать — я рассказываю. А верить или нет — дело твое. Я не лгу. — Или веришь, что не лжешь. Доказательства существований бесконечных измерений на Земле у тебя нет. — Разве? — пробормотала Инес. — Хорошо бы, если так, очень хорошо… — О чем ты? — Так, ни о чем. Но было бы хорошо, если бы ты был прав. Наверное. Или нет… Наверное, тогда баланс бы нарушился. И человечества бы не было. Да, вероятнее всего, так и есть… Впрочем, кто знает… Для нас сослагательное наклонение в истории неуместно. — А для кого уместно? — Для… — Инес запнулась. А затем фыркнула, отвернулась к тряпичной преграде, которую ей отчаянно захотелось уничтожить, и расстроенно прошептала: — Не пытайся меня подловить! Это нечестно! Хуже ведь будет только тебе! И почему-то от ее тона, от этих слов Бельфегор почувствовал давно забытую грусть. Даже родители не говорили ему, что не сделают чего-то ради него искренне — лишь пичкали лекарствами, превращавшими его в растение, лишавшими воли и сознания, заставлявшими спать сутки напролет, говоря: «Это для твоего же блага! Чтобы история не повторилась…» Вот только он знал: они заботились о престиже королевской семьи, скрывая от общественности правду о смерти Расиэля и состоянии наследного принца, отчаянно надеясь сделать его «нормальным», чтобы возвести на престол прямого наследника, а не передавать власть дальним родственникам. А вот так, искренне и без задней мысли о нем заботилась разве что старая служанка, когда им с Расиэлем было всего по пять лет. Но через полгода она умерла. И эта забота легла на сердце давно зажившим и почти не кровоточащим шрамом. Вот только сейчас его беспощадно расцарапали, не думая о последствиях, и это одновременно дарило злость и радость — странный коктейль, который Бельфегор не хотел больше пробовать на вкус. Никогда. — Я сам решу, что могу вынести, а что нет. Никто кроме меня этого не знает. Ты обо мне заботишься? С чего бы? Мы почти не знакомы! — А разве забота о том, кого плохо знаешь, но кто тебе не неприятен — это так неестественно? — вопрос, заданный полным обиды и непонимания голосом, поставил Бельфегора в тупик. И поняв, что ответа она не получит, Инес продолжила: — Тогда считай меня аномальной, мне не привыкать. Это меня не волнует. Только не требуй, чтобы я была безразлична к человеку, который не высмеивает мои «странности». — Так это плата за лояльность Принца! — удар за удар, боль за боль. Только вот почему-то удар не достиг цели… — Нет, я просто делаю то, что считаю правильным, — обреченно, спокойно и совершенно искренне. И почему-то продолжать наносить удары резко расхотелось. Он просто смотрел в темноту и думал о том, что люди — странные создания. Кто-то ради пригоршни монет может предать превратившего его жизнь в Рай, а кто-то способен заботиться о человеке, нанесшем ему рану и засыпавшем оскорблениями лишь потому, что верит: этот человек заслуживает доверия, ведь он умеет не смеяться над странностями, хотя на самом деле не делает этого потому, что знает, как больно такой смех может ранить… — Спокойной ночи, — он и сам не понял, почему эти слова сорвались с губ. — И тебе. Я еще долго не засну… — Тогда стереги наше убежище от возможной атаки! — Да кому мы нужны?.. — обреченно. И почему-то Бельфегор отрешенно подумал: «И впрямь, кому?»