The tributes of twelve

Через полчаса я вновь стою за дверью, одетая в одно из старых платьев моей матери. Оно сделано из серого материала и доходит мне до колен, платье с бронзовым поясом. Я надела мамины туфли, цвета бронзы, и мои волосы в пучке с ленточкой того же цвета. Отец говорит мне, как я похожа на мать, что делает нас троих ещё грустнее. Чак одет в белую рубашку и самые чистые которые у него есть чёрные брюки. Отцу разрешено дойти с нами до площади, но потом нам приходится разделиться. Когда мы приходим на площадь, я наклоняюсь к Чаку, так что мы оказываемся одного роста, и кладу руки ему на плечи.  — Чак, — серьёзно говорю ему я. — я брала тессеры для тебя. Твоё имя написано там только один раз. Это твоя первая Жатва. Хорошо, дружище?  — Хорошо, — отвечает он.  — Прекрасно, — говорю я ему, выпрямляясь.  — Но, Т/и, — серьёзно произносит он. — а если выберут тебя? Я порывисто обнимаю своего брата.  — Чак, это не буду я. Моё имя написано всего двенадцать раз. — успокаиваю его я.  — Двенадцать раз, это много.  — Но там тысячи бумажек, дружище. Меня не выберут.  — Обещаешь?  — Я обещаю, что это не буду я. —  — Хорошо, Т/и. — Чак кивает, и нас разбивают на разные группы. — Я доверяю тебе.  — - Дамы и Господа! — разносится голос со сцены. Это Ава Пейдж, она проводит Жатву у нас в дистрикте уже двенадцать лет. Мой мозг отключается, когда мэр произносит речь о Тёмных Временах, и о том, как зародились Голодные Игры. Вздыхает, когда на сцену выходит предыдущий победитель Голодных Игр, и садиться на стул. Минхо. Саркастичный, семнадцатилетний, он выиграл свои Голодные Игры в пятнадцать, два года назад. Он обхитрил всех остальных трибутов и победил с помощью вируса, от которого умерли все, после того, как он отравил одного трибута. У него, почему-то, был иммунитет к этому вирусу, но другие не были столь везучими.  — Счастлтвых Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами! — громко произносит Ава Пейдж. — Сначала дамы. Она засовывает свою раскрашенную руку в стеклянный сосуд, в котором находиться тысячи бумажек с женскими именами. На двенадцати из них написано: «Т/и Т/ф». Я думаю об обещании, которое я дала Чаку десять минут назад. Меня не выберут. Ава Пейдж вытаскивает руку из массивного сосуда, её рука с розовыми ногтями держит один листочек бумаги. И она называет имя.  — Т/и Т/ф. Время на секунду замирает, и моё сердце останавливается. Меня отправят на Арену. Ты убьешь или убьют тебя. И Чак, Чак, я нарушила обещание, данное моему прекрасному брату. Я разбила ему сердце, но у меня нет причины расстраиваться. я уже мертва. На площади тихо, и единственный человек, во всём дистрикте, который сейчас двигался — это я. Я шла к сцене. Вперёд, говорю я себе, будь сильной. Я поднимаю подбородок. Первое лицо, которое я вижу в толпе, лицо моего отца. Он сломан внутри, и на его лице маска боли. Потом я вижу Чака. Он хуже, чем плачет, он лишён эмоций, как будто это лишь сон. Он слишком разбит горем, чтобы чувствовать. И наконец, мой взгляд падает на Ньюта. Он выглядит так же разбито, как Чак, но когда я встречаю его взгляд, он будто говорит мне: Будь чертовски сильной. Для меня, для моего отца, для Чака. Будь чертовски сильной, говорит он мне. Я отвожу взгляд. Я никогда не смогу сказать ему, что я чувствую, думаю я, поднимаясь на сцену. — Т/и Т/ф, — выкрикивает Ава Пейдж, поднимая мою руку в воздух. — наша девушка-трибут из двенадцатого дистрикта! Она делает паузу, ожидая аплодисментов, но, как обычно в нашем дистрикте раздаётся лишь завывания ветра. Игнорируя это, Ава Пейдж улыбается, её розовая помада размазалась по её зубам. Я чувствую отвращение, но в тоже время и жалость этой женщине. Она тоже сломлена, только по другому.  — Веселье тут не заканчивается, Панем! — говорит она. — Кто же юноша-трибут из двенадцатого дистрикта? Её рука опускается в сосуд с мужскими именами и она достаёт ещё одну бумажку. Она запинается, читая имя.  — Что я вижу! — говорит она. — Чак Т/ф! Моё сердце останавливается, когда она читает имя моего брата. Я взглядом нахожу его в толпе. Его лицо всё ещё выглядит, как маска. Нет, это слово кружится у меня в сознании, нет, нет, нет, нет, нет. Я выкрикиваю имя Чака, потом тихо повторяю, нет. Нет. Мой брат медленно идёт к сцене.  — Я вижу сходство! — продолжает Ава. — Они брат и сестра, без сомнения! Брат и сестра Т/ф, трибуты этих Голодных Игр! Чак уже на полпути к сцене, когда я слышу это. Крик, кого-то из секции мальчиков. Весь дистрикт оборачивается к нему. Голос снова повторяет свой выкрик.  — Я доброволец! Я займу место Чака и поеду на Голодные Игры! Я доброволец! — кричит голос, и я узнаю его. Кто угодно, только не он! И не Чак! Заберите их обоих отсюда. Они слишком хороши для этого сломанного мира. Пожалуйста, только не они! Чак уходит обратно, в секцию мальчиков, и я всё же вижу слёзы, струящиеся у него по лицу, он почти падает в толпу. Другой юноша, доброволец, выходит из толпы и медленно проходит свои последние шаги, как свободного человека. Но мы ведь никогда не были свободны, разве не так? Вот зачем нужны Голодные Игры. Он поднимается на сцену. Ава пытается взять его руку, но он не позволяет ей. Он подходит ко мне, берёт мою руку и мы вместе поднимаем наши сцепленные руки. Толпа притихла. У нас никогда не было добровольцев. Они бывают только в дистриктах, где считают, что участие в Голодных Играх — это честь. Но не в дистрикте двенадцать, где наши трибуты умирают спустя три недели, после того, как они покинули это место. Мы опускаем руки и Ньют отпускает мою. Ава воодушевлённо хлопает.  — Кто же вы? — весело спрашивает она.  — Ньют.  — Прекрасно! — вздыхает Ава, сложив руки вместе, словно боясь, что они отвалятся от волнения. — Почему же ты вызвался добровольцем, Ньют? Бьюсь об заклад ты лично знаешь семью Т/ф! Я деревенею. Он расскажет ей, о том, как провёл утро в моём доме? Как мы сегодня встретились? Я пытаюсь сдержать слёзы, но они всё равно приходят, стекая по моему лицу, как дождь в летний день. Пожалуйста, только не он. Пожалуйста. Я познакомилась с ним всего несколько часов назад, но я люблю его, сколько я себя помню. Только не он.  — Да. — отвечает Ньют. Если бы вы не знали Ньюта, то вам показалось бы, что его голос звучит спокойно. Но я слышу, что его голос куда выше, чем обычно.  — Прекрасно! — пищит Ава, как трёхлетняя. — Как долго ты их знаешь, Ньют?  — Я ходил в школу с Т/и всю свою жизнь. Я, чёрт возьми, знаю её.  — Превосходно! Ты не хотел позволить ей увести славу у тебя из-под носа, да?  — Нет. — произносит Ньют. — Я не хотел, чтобы она проходила это одна. Его глаза шоколадного цвета, ловят мой взгляд. Он вновь берёт меня за руку, и ободряюще сжимает её. С нами всё будет хорошо, говорят мне его глаза. Толпа как будто получила сигнал. Сначала один мужчина подносит левую руку, с тремя поднятыми пальцами к губам, а потом поднимает её. Весь дистрикт повторяет его движение. Никто не знает, что с этим делать, поэтому они просто игнорируют это. Мэр зачитывает договор и мы с Ньютом пожимаем друг другу руки. Звучит гимн и и миротворцы уводят нас со сцены в Дворец Правосудия. Мы всё ещё держимся за руки.

***

Спустя пять минут я сижу на стуле в Дворце Правосудия. Нас с Ньютом развели по разным комнатам буквально несколько минут назад. Я сижу на бархатном стуле в ожидании первого посетителя. Дверь скрипит, медленно открываясь, мой брат и отец входят. По лицу Чака её стекают слёзы, а лицо моего отца — маска боли. Они подходят ко мне, и перед тем как кто-то из них успевает что-то сказать, я заключаю их в крепкие объятия. Через тридцать секунд я отстраняюсь, зная, что у меня всего несколько минут, последних минут с моим братом и отцом. Я смотрю на своего брата.  — Чак, ты можешь охотиться, хорошо? — говорю я ему. — Используй мои ножи, ты можешь пролезть в дыру в заборе, помнишь я тебе показывала как? Если тебе понадобиться помощь, иди в Котёл и заплати кому-нибудь теми серебряными монетами, чтобы они тебя научили. Продолжай собирать растения. Ты знаешь, какие из них съедобные, а какие ядовитые. Продай мамин платья, если сможешь и продай её украшения. Продай все мои вещи и ножи, которые тебе не понадобятся, хорошо?  — Хорошо, — Чак кивает. Я поворачиваюсь к отцу.  — Отец, — начинаю я. Я думаю, что сказать. — позаботься о Чаке. Позволь ему кормить тебя. Он не должен брать тессеры. Ясно?  — Да, Т/и, — произносит мой отец, он вздыхает. Я отрывисто киваю. Я не должна плакать.  — Спасибо, — шепчу я им обоим.  — Ты обещала, — говорит Чак. Его голос не громче моего.  — Я знаю. — говорю я ему. — Но я никогда не покину вас. Никогда не забывай меня, Чаки. Чак снова кивает.  — Если Ньют выиграет, ты можешь передать ему кое-что? Ты сделаешь это для меня?  — Ньют, возможно, не выиграет. Ты можешь выиграть. Ты можешь заполучить нож. Сражайся, Т/и! — говорит Чак.  — Конечно. — говорю я. — Но если он выиграет, ты можешь сказать ему кое-что? — Да-да, хорошо. — Скажи ему, чтобы он не винил себя в моей смерти. Это не его вина. — потом я останавливаюсь на секунду. Я говорю так тихо, чтобы услышал только Чак. — Скажи ему, что я любила его, Чаки, пожалуйста.  — Хорошо, Т/и, хорошо. — ещё больше слёз течёт по его лицу, как будто он решил выплакать их все и больше никогда не чувствовать боли. Я подаюсь вперёд и снова обнимаю отца и Чака.  — Позаботься о Чаке, отец. Пожалуйста. — шепчу я отцу на ухо.  — Конечно, Т/и. — произносит отец. — Я люблю тебя. Ты так похожа на мать. — я слабо улыбаюсь, увшись ему в волосы.  — Она тебя любит. Она смотрит на нас сейчас. — говорю я, и чувствую, как отец горько улыбается.  — А ты можешь для меня кое-что сделать, Т/и? — мягко спрашивает Чак.  — Конечно, Чаки, что угодно. — я поворачиваю голову к Чаку, так, чтобы он мог слышать меня.  — Символ из твоего дистрикта. Возьми свою бронзовую ленту. — говорит он. Я улыбаюсь.  — Хорошо, Чаки, — произношу я, вспоминая свою ленту. — Хорошо. Мы стоим втроём в комнате, сломано улыбаясь, с тяжестью в груди.  — Я люблю вас обоих. — говорю я. Миротворцы заходят в комнату и уводят моих родных. Я улыбаюсь им в последний раз.