Роковое задание

POV Лисса Прошёл год после смерти Дерека Рэйвена, но мир не стал свободным только потому, что один человек перестал отдавать приказы. СООТ не рухнул вместе с ним: такие системы не умирают так быстро. Они меняют лица, переписывают формулировки, ищут новых исполнителей и продолжают называть страх порядком, пока кто-то ещё готов этому верить. Макс почти занял место Дерека. Не сразу и не официально, потому что даже в расколотом Чикаго оставались люди, которые понимали, насколько опасно отдавать ему слишком много власти. Но Макс умел ждать и пользоваться моментом. Сначала он назвал себя временным координатором безопасности, потом представителем интересов Бесстрашных, затем единственным человеком, способным удержать фракцию от полного распада. Каждое новое звание звучало выше предыдущего, и за каждым следовали новые списки, новые аресты, новые попытки зачистить тех, кто видел правду и больше не хотел молчать. Дерек был мёртв, но его тень ещё долго лежала на городах. Совет пытался удержать власть, доказывая, что опубликованные записи были подделкой, что программа «Чистый порядок» никогда не существовала, что лаборатории были провокацией изгоев, а я — опасной предательницей, использованной врагами для разрушения фракционного мира. Они повторяли это так часто, будто надеялись заглушить архивы количеством лжи. Но правда уже вышла наружу. Она переходила из рук в руки, копировалась на старых носителях, передавалась через аварийные каналы, появлялась на стенах, в подпольных сводках, в разговорах на кухнях, в шёпоте детей, которые впервые слышали, что фракция не обязана быть выше человека. Мать и брат пропали без вести. После смерти отца я ничего не слышала о них и не знаю живы ли они до сих пор. За этот год война расползлась по городам, как трещина по стеклу. В Чикаго она почти не прекращалась: иногда уходила под землю, в диверсии и перехваты связи, иногда снова вырывалась наружу — на мостах, у складов, в тоннелях и на крышах, где Бесстрашные стояли друг против друга и слишком часто узнавали знакомые лица по другую сторону прицела. Часть фракции осталась с Максом, часть перешла к нам, тем, кто больше не мог выполнять приказы, написанные чужой кровью. Фор остался в городе. Он не строил из себя героя и не обещал быстрой победы, просто каждый день удерживал и спасал тех, кто ещё мог выбирать. С ним были Трис, Кристина, Уилл и Бесстрашные, которым хватило мужества не только драться, но и признать, что прежний порядок был ложью. Их сообщения приходили редко и всегда были короткими: кто жив, где прорвали оборону, какой сектор Макс усилил, где удалось вывести людей. Почти каждое сообщение заканчивалось одинаково — не возвращайтесь. Эрик каждый раз читал эту строку с таким лицом, будто воспринимал её не как просьбу, а как личное оскорбление, но всё равно оставался. Он стал осторожным и больше не мог рисковать и бросаться сломя голову на амбразуру. Теперь рядом были я и ребёнок и нам нужна была безопасность. Наш ребёнок родился за стеной, в поселении, которое когда-то было временным лагерем изгоев, а теперь медленно и упрямо становилось чем-то похожим на дом. Это не был красивый новый мир из чужих речей. Здесь всё ещё выдавали воду по расписанию, свет зависел от двух капризных генераторов, а периметр каждую ночь проверяли люди с оружием. Но это было место, куда приходили не по распределению, не по приказу и не потому, что кто-то решил за них. Люди приходили сюда, потому что больше не хотели жить в клетке. За стеной собрались изгои, часть Бесстрашных, бывшие техники СООТ, врачи, архивисты, дети из семей, которые исчезли из официальных реестров, и подростки, ещё недавно уверенные, что за стеной живут только чудовища. Они строили новый мир. На месте старых складов появились жилые блоки, между бетонными ангарами натянули провода, в одном из помещений открыли школу, где детей впервые учили не тому, какой фракции они должны принадлежать, а тому, как думать, спорить, читать документы и не бояться задавать вопросы. Меган осталась лидером изгоев. После смерти Дерека её имя стало звучать громче, чем ей самой, кажется, хотелось. Для своих она была не просто командиром, для СООТ — ошибкой, которую не успели стереть. Я относилась к ней неоднозначно, но эта женщина определенно вызывала у меня уважение. Киран выжил. Плечо долго не слушалось, и это бесило его почти так же сильно, как меня бесило собственное восстановление после родов. Он делал вид, что не замечает, когда рука дрожит после нагрузки, а я делала вид, что не замечаю, как он это скрывает. Иногда он приходил вечером, садился у стены и молчал. Ребёнок тянул к нему руки, будто выбирал людей по какому-то своему внутреннему закону, где прошлые предательства, выстрелы и долги ещё не имели значения. Ребёнок вообще многое менял. Не сразу, и не так, как пишут в старых историях, где любовь вдруг лечит всё, что ломали годами. Ничего не вылечилось вдруг. Я всё ещё просыпалась от шагов за дверью, не любила, когда стояли за спиной, и иногда тянулась к ножу раньше, чем понимала, что рядом всего лишь Эрик, врач или маленькая ладонь, требующая внимания. Я всё ещё не знала, как оплакивать отца, которого убила сама и которого всё равно когда-то любила. Но ребёнок заставил мир стать конкретнее. Не война, не система, не правда, не будущее человечества, а маленькая тёплая ладонь, которая хваталась за мой палец так крепко, будто уже решила удержать меня на месте лучше любого приказа. Иногда это пугало сильнее боя, потому что воевать я умела, а жить — нет. Эрик, как ни странно, справлялся с этим лучше, чем я ожидала. Он не стал мягким и даже не попытался. Всё так же умел одним взглядом напомнить взрослому вооружённому человеку о смертности, всё так же говорил вещи, после которых окружающие не знали, обидеться или отойти подальше, и всё так же считал, что большинство проблем можно решить, если достаточно точно понять, какую кость сломать первой. Но ребёнка он держал так осторожно, будто весь его опыт насилия столкнулся с чем-то, к чему нельзя применять силу. В первые недели он почти не спал. Проверял двери, периметр, окна, людей у входа, маршруты отхода, мою температуру, оружие и снова двери. Иногда я просыпалась ночью и видела, как он сидит рядом с колыбелью в темноте. Через год после смерти Дерека наступило странное утро. Тихое, тёплое, почти мирное. Такая тишина всегда настораживала, потому что обычно означала только то, что где-то ещё не успели взорваться. Но в этот раз воздух был другим: прозрачным, лёгким, с запахом сухой травы и нагретого камня. Над поселением стояло бледное солнце, посты на периметре лениво менялись, а из мастерских вместо криков доносился металлический стук обычной работы. Я взяла ребёнка и вышла за край поселения, туда, где начинался пологий склон с редкой травой. Оттуда была видна стена — далёкая, серая, изломанная, всё ещё огромная. Когда-то она казалась границей мира, потом границей клетки, а теперь стала просто старым бетоном, который люди слишком долго принимали за судьбу. Я легла на траву осторожно, всё ещё не до конца привыкнув к мысли, что тело можно беречь не потому, что оно должно выполнить приказ, а потому, что оно моё. Ребёнок устроился рядом на одеяле, серьёзно глядя в небо, будто пытался оценить стратегическую обстановку. Через несколько минут рядом появился Эрик. Он молча сел, потом лёг рядом и положил руку мне на волосы. Его пальцы медленно скользнули по прядям, осторожно и почти лениво. — Ты опять смотришь так, будто ждёшь нападения, — сказала я. — Привычка. — Посты стоят. Фор прислал сообщение, что сегодня тихо. — Именно поэтому я и жду нападения. Я усмехнулась, а ребёнок недовольно заворочался, будто ему не понравилось, что разговор идёт без его участия. Эрик наклонился, поправил край одеяла и коснулся пальцем маленькой ладони. Кулачок сразу сомкнулся вокруг его пальца, и он замер, как замирал каждый раз, будто это всё ещё удивляло его. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри становится тихо. Мир вдруг даёт тебе шелест травы, дыхание рядом и тёплую руку в волосах. — Я всё ещё иногда думаю, что это ненадолго, — сказала я. — Тишина, ты, он, всё, что не похоже на приказ. Эрик молчал несколько секунд, потом наклонился и поцеловал меня в висок. — Тогда будем брать каждый день отдельно. — Слишком мудро для тебя. — Украл у кого-то умного. — У Фора? — Не оскорбляй меня. Я тихо рассмеялась. Смех вышел непривычно лёгким, и Эрик посмотрел на меня так, будто хотел запомнить этот звук, но, разумеется, ничего не сказал. Вместо этого он наклонился и поцеловал меня в губы. Его рука легла мне на талию и притянула ближе, а ребёнок рядом снова недовольно завозился, требуя вернуть внимание самому важному человеку на этой траве. — Требовательный, — заметил Эрик. — В тебя. — Я гораздо терпеливее. — Ты однажды угрожал сломать дверь, потому что она открывалась на три секунды дольше обычного. Я снова рассмеялась, и он почти улыбнулся. Раньше мне казалось, что дом — это стены, крыша и дверь, которую можно закрыть изнутри. Потом я думала, что дом — это фракция, семья, фамилия или приказ, которому можно верить, потому что иначе мир развалится. Всё это оказалось ложью. Дом был не стеной, не городом, не кровью и не фракцией. Дом был здесь — в сухой траве за стеной, в ребёнке, который тянулся к нашим рукам, в Эрике, который гладил мои волосы так осторожно, будто всё ещё не до конца верил, что имеет право на нежность. Дом был в моём дыхании, которое больше не сбивалось от ожидания удара. Я долго смотрела на него — на человека, который был моим врагом, ошибкой, болью, слабостью, выбором и единственным местом, куда мне хотелось возвращаться. Потом положила голову ему на плечо. — Ты мой. Эрик ничего не ответил. Он снова провёл рукой по моим волосам, медленно и спокойно. Ребёнок рядом затих и заснул. За стеной оставалась война, впереди — неизвестность, позади — кровь, фамилия, которую я больше не обязана была оправдывать. Я не знала, что будет завтра, но впервые за всю жизнь это не казалось приговором.