Мертвыми глазами

Поход к психологу выглядит, как первое свидание. Все так же неловко и глупо. Стив берет с собой на работу рубашку, чтобы вечером переодеться и совершенно не думает, что в сумке, под тяжестью планшета, парочки карандашей, формы и судочка с рыбой она помнется. На светло-голубой ткани темнеет полоса через всю грудь, на спине загнулся подол и теперь торчит перпендикулярно полу, как бы Стив его не приглаживал. Сидя в раздевалке и думая, не растянется ли на нем изжеванная, но явно ему маленькая, тряпка, или приличнее будет поехать на встречу в футболке, Роджерс все больше сомневается, что идти одному к психологу — хорошая идея. Утром Баки, надо отдать ему должное, без истерик, выдавил из себя пару вопросов для врача. Говорить почему не хочет ехать сам он, конечно, отказался, но послушно переписал три предложения с газетных полей на нормальный лист бумаги. У него всегда был аккуратный почерк, которым Стив не переставал восхищаться, с округлыми буквами и небольшим наклоном влево. Ему, как художнику, не помешало бы умение красиво и ясно излагать мысли на бумаге. Этим неплохо бы получилось зарабатываться — в Нью-Йорке постоянно нужны новые вывески или рекламные плакаты, но сколько бы Барнс не пытался научить его писать, все сводилось к неровным прыгающим по строчкам каракулям. Как-то к ним в школу пришла работать совсем молоденькая девушка — мисс Янг. Она могла бы сойти за сестру Роджерса, такой была миниатюрной, поэтому в первый рабочий день ее авторитет рухнул до отметки «ноль» и до самого выпуска Стива и Баки стрелка его измеряющая, так и не двинулась с места. Другие преподаватели были сильно старше и тоже считали новенькую чересчур простодушной, поэтому на нее сразу же повесили ответственность за еженедельную стенгазету. И весь первый год, влюбленный в малышку Янг Барнс упрашивал друга разрисовать ватман хоть чем-нибудь, чтобы потом, высунув от усердия кончик языка, все воскресенье заполнять его новостями аккуратным почерком, а в понедельник гордо нести «свой» труд на проверку. К семнадцатилетию увлечение молодой преподавательницей прошло, но Баки (а вместе с ним и Стив), работал над стенгазетой до конца года потому что ответственность (и Стив) не позволили ему отказаться, а мисс Янг нахваливала его творческие способности и умение писать до самого выпускного и не верила, что Барнс даже домик и солнышко нарисовать не в состоянии. Сейчас, просматривая написанное Роджерс не может поверить, что это действительно писал его друг. Угловатые буквы, строчка, убегающая вверх, неровные знаки вопроса, похожие на девятки. Даже последняя криво написанная стенгазета (на ней и у Стива закончились силы) удостоилась похвалы директора, сегодняшняя же записка выглядит как творчество дошкольника. Вопросы у Баки, правда, совсем не детские. До щемящего простые, но не детские. Роджерсу стыдно их читать, но произносить вслух еще хуже, тем более при психологе — мужчине с залысинами на лбу и седеющим затылком. На нем темно-серый блестящий пиджак с накладными плечами и из-за контраста голова кажется совсем маленькой, почти незаметной. Стиву, в его футболке, и так неуютно в кабинете с массивным дубовым столом и кипенно-белыми жалюзи, а видя щегольский пиджак, он окончательно теряется и не знает куда девать глаза. Психолог предлагает не стесняться и называть его Куртом. Он говорит, что имеет представление о ситуации, ведь Стив («Право слово, вы большой молодец!») рассказал всю суть по телефону его секретарше Лулу. Хорошенькая девушка на ресепшн, которой Роджерс звонил в начале недели, чтобы записаться на прием и узнать точные расценки, назвалась именем Лиззи и, при упоминании странного псевдонима, Капитан Америка в голове обычного бруклинского парня в потасканной майке и с униформой грузчика в сумке, начинает перебирать варианты, какого черта стареющий психолог обращается к молодой подчиненной «Лулу». Вспоминает фотографию, на которую мельком взглянул, стоило ему войти в приемную, и успокаиваясь, возвращается к разговору. Лиззи, обнимающая темноволосого мальчишку и стоящая в окружении Курта и женщины лет сорока, явно не подвергается здесь домогательствам. Баки бы закатил глаза и назвал его паникером и тут же получил тычок в спину, но к врачу Стив пришел один. Без Баки. Насмешливого, идеально выбритого и выглаженного, Баки из довоенных Соединенных Штатов. И дома, если так подумать, его ждет кто-то иной. Разбитый, вывернутый наружу всеми острыми углами боли. «Не подходи.» «Не трогай.» «Убьет.» У Роджерса только список его вопросов и неуверенность, что нынешний… кто-то… вообще обратил бы внимание на секундную заминку на имени. Все происходящее похоже на сплетничество. Когда чей-то секрет, бережно хранимый в воображаемой коробке из-под обуви, или металлическом шкафу для отцовского охотничьего ружья, или в маленьком чуланчике, запертом на амбарный замок и с трехголовым монстром на цепи в качестве охранника, случайно выбалтывается и расползается по всем знакомым, передаваемый шепотом на ухо. Стив знает, как это. Девчонка, с которой он впервые поцеловался (ее звали Бетси, и она была младше на три года), на следующий же день разболтала всей школе, что Роджерс слюнявый, как бульдог, а он, ведомый чувством стыда, стоя напротив открытой двери в ее класс, не упустил возможности растрындеть Баки, что Бетси позволила себя пощупать и даже сунуть руку в трусики. Потом было дико стыдно за свою слабость и ложь, когда тринадцатилетняя девочка нашлась рыдающей в туалете вся измазанная грязью и чернилами. Они остались после этого неплохими знакомыми. Здоровались и пару раз вместе ездили на Кони-Айленд. Это был хороший опыт — возможность научиться не обращать внимание на перешептывания за спиной, потому что знаешь — рассказывают там не твои секреты, а их жалкое извращенное и перекособоченное подобие. Ну и самому держать язык за зубами, конечно же. Может поэтому так сложно рассказывать психологу то страшное, что теперь живет на поверхности его Баки. Беседа похожа на бой. Перед хорошей дракой или в момент атаки всегда всплывает в голове отдаленная мысль «Пару бы минут раскачаться!». Кажется, размялся бы, подготовился и страх получить нож под ребро или пулю в лоб уже не гнал бы бежать быстрее, а кулаками махать отчаяннее. По началу Стив чувствует что-то похожее. Рассказ путанный и скачет с раннего детства на войну и обратно. Но стоит ступить на зыбкую территорию чужих страхов, как контроль над речевым аппаратом будто берет кто-то другой. Роджерс предпочитает думать, что это загнанный в клетку с пудовыми прутьями из вибраниума Капитан Америка, так кстати проснувшийся на моменте с Лулу. Этому парню не привыкать быть решительным и отчаянным до дурости. Он подбирается, составляет в голове примерный сценарий беседы и выдает факты. Обдуманно, отмеряя слоги, припоминания выражения лица, позы и тон. Любые подробности могут иметь значение. Роджерс не знает, откуда это в его голове, ведь психолог ни словом не обмолвился, как правильно донести до него все происходящее. В конце монолога, по планам, должны пойти вопросы, но Курт, постукивая по столу ручкой, аккуратно притормаживает разошедшегося Стива. — Не торопитесь. Сначала нужно разобраться, что так сильно тревожит вашего друга. Возможно, к концу беседы никаких вопросов не останется. Как вы думаете, почему мистер Барнс не захотел приехать сам? — Он боится, что вы упечете его в психушку. Смирительная рубашка, камера одиночка, постоянные процедуры, уколы… — Вы думаете, что он боится этого, Стивен? Вы не против, если я буду называть вас Стивеном? — Нет, — Роджерс машет головой в подтверждение. — Я думаю, что да, доктор. Он никогда не любил ходить в больницу. — Хорошо… Я бы хотел сыграть с вами в игру, если вы не против. Представьте, что мистер Барнс пришел на прием и я предложил ему госпитализацию. Никаких одиночных палат и, боже упаси, коек с ремнями. Как бы он отреагировал? Скажите словами, не надо имитировать. — Он бы отказался. — Как? Вспылил? Стал бы доказывать, что здоров? — Просто ушел. Он разнервничался, когда я предложил прийти к вам, кричал… Но я думаю… здесь он бы не стал этого делать. — Молча? — Курт черканул пару слов в блокнот и поднял на Роджерса проницательные карие глаза. — Или напоследок он бы сказал что-нибудь? Мне, вам? — Не знаю… Я не понимаю, что с ним происходит. Он как будто бы… — Как будто бы что, Стивен? — Он как будто бы… не он? — Но ведь так и есть, — психолог ненавязчиво улыбнулся, дернув правым уголком рта. — Возможно сейчас вы чувствуете злость или опустошенность, потому что пришли не за этим, но Стивен, вспомните, каким вы уходили на войну и каким вернулись. Не нужно озвучивать мысли вслух, у нас с вами разговор о вашем друге, и я не вправе применять на вас свои рабочие методы, но я уверен, что вы поймете, о чем речь. Мистер Барнс пережил несколько тяжелых эмоциональных потрясений, и вы должны понять, что друга, которого вам так не хватает, больше нет. Зато есть совершенно иной человек, любящий вас и ждущий помощи. — Откуда вы знаете? — Мистер Барнс выложил вам свою проблему прямым текстом, Стивен. Учитывая, что он не хочет получать лечение, а значит не до конца осознает саму болезнь, я могу сделать следующий вывод, — Курт молчит, будто набивая цену словам, — вы пользуетесь непревзойденным доверием. Под проницательным взглядом психолога Роджерсу неуютно. Добротное кожаное кресло скрипит, когда склизкие мурашки, словно кто-то чужой прижался со спины и влажно пыхтит в шею, заставляют ерзать, пересаживаться и менять положение ног. Курт фиксирует что-то в блокноте, изредка отрываясь, и кидая на Стива быстрые взгляды. За его спиной, на кремовых обоях в тонкую полоску, висит восемь рамок. Роджерсу не видно с чем, от стекла отсвечивает, но он уверен, что там дипломы. В голову, как назло, лезут танцующие в зыбком дыму бара силуэты. Старый костюм, оставшийся с выпускного, милашка Барбара в коричневом платье. Баки улыбается широко чуть насмешливо, прихватывает женскую ножку, забрасывает себе на бедро, но ни на миллиметр не сдвигает пальцы в сторону оголившейся кожи. Отстраняется, щеки красит заполошный румянец, и не понять от быстрого ли ритма или от смущения. Даже не верится, что возможно в тот вечер они со старым другом виделись в последний раз и дома Роджерса ждет незнакомый мужчина под именем Джеймс Бьюкенен Барнс. — Я понял, док, спасибо. Мой Баки изменился. Что делать дальше? Курт улыбается шире и закидывает ручку с блокнотом в стол. Ослабляет галстук и заводит руки за голову. — Давайте быстренько повторим. Мистер Барнс рассказал, как погиб его сослуживец, а потом про свои кошмары, верно? Стив кивает и смотри прямо в карие глаза, окруженные полосками морщин, так, будто готов услышать диагноз. Будто ему не страшно. — Я убежден, что если хорошенько разобраться в причинах душевной болезни, то помочь с ней побороться сможет практически каждый. Вы правильно сделали, что пришли именно ко мне, другие врачи чаще не дают советы посторонним, предпочитая работать с пациентами напрямую. Не спорю, это делает процесс лечения быстрее, но ведь мы не гонимся за скоростью, извините меня за каламбур, Стивен! Нам важно, чтобы ваш друг комфортно, насколько это в наших силах, вернулся к нормальной жизни. — Док? — Ох, простите, Стивен, — Курт слегка дергается и проводит по проплешинам на лбу пальцами, будто ему есть что смахивать оттуда. — Так вот… Нам нужно понять, как у мистера Барнса появилась эта проблема и как она развивалась. Если в конце получится соединить все точки одной непрерывной линией, то сеанс не прошел зря. Знаете, как в детской игре, когда нужно отсчитать определенное количество клеток, чтобы получился рисунок? — Думаете, все началось с того парня? Я знаю о нем только со слов Баки… Да и мне казалось… Мне казалось, что после плена он вернулся в норму, док. — Как у вас с фантазией? — Я художник, — Стив пожимает плечами и откидывается в кресле в тщетной попытке расслабиться. — Хорошо! Тогда представьте, что вы снова в окопе, — это жестоко, я знаю, но так надо! — рядом с вами сослуживцы. Идет бой. Рвутся снаряды, стрельба, все вокруг горит, люди кричат и стонут. Вы отстреливаетесь до последнего патрона, но враг все равно берет вас в кольцо. Короткие переговоры, в спину тычется дуло, и вот вас уже тащат куда-то со связанными руками. А потом сзади раздается выстрел. Вы оборачиваетесь и видите своего сослуживца, — друга, с которым вчера делили шоколадку из пайка, — с дыркой во лбу. Он остается лежать один на обожженной земле с распростертыми руками, а вас так и волокут дальше. — Вы… вы очень красочно описываете, Курт. Рука тянется одернуть ворот футболки, которая внезапно стало слишком тесной. Роджерс понимает, что на самом деле у него просто сперло дыхание от мысли о Баки (кого еще он мог представлять на месте убитого сослуживца?) с развороченным черепом, но удержать конечность, дергающуюся на подлокотнике он не в силах. Когда ему было двенадцать, в единственном кинотеатре Бруклина крутили «На западном фронте без перемен». Как среднестатистический мальчишка, Стив мечтал попасть на сеанс, но мама вечно была занята то на работе, то дома, а Баки посмотрел фильм еще в день премьеры и уперся рогами, не желая идти на сеанс во второй раз. «Его крутят два часа без перерыва! Два!» В конце концов, Роджерс все равно этот фильм посмотрел. Это был первые подростковый бунт, закончившийся почти настоящей партизанской вылазкой. Пришлось подстроить потерю материнских ключей, откладывать деньги, сбежать из квартиры на ночной сеанс и найти сговорчивого прохожего, согласившегося купить билет. Он был слишком плохо одетым, чтобы получить по темечку монтировкой и очнуться без цента в кармане (к слову, Стив не имел ни того, ни другого) и не догадывался, что на ночных улицах бедного квартала быть ограбленным — не самое страшное, поэтому все получилось так хорошо, что на три года эта вылазка стала огромным секретом и предметом для гордости. Пока в 1933 они с Баки впервые не напились, и он не растрындел ему все подчистую. Фильм тогда попал в десятку. Два часа пролетели незаметно, и Роджерс даже поверить не мог, что все закончилось. Сидел в пустом зале, как дурак, и ждал вторую часть, пока его не выгнал охранник. «На западном фронте без перемен» был страшным, ни так, как настоящая война, но ему, двенадцатилетнему, хватило. Правда крови там не показали и даже минимальные познания анатомии, которые у Стива были, не убедили его, что не всем людям везет упасть замертво ничего не поняв. Но первый же бой заставил прозреть. Поэтому сейчас, представляя Баки с ровным отверстием во лбу, он знает, что восьмимиллиметровый маузер при выстреле в упор вынесет часть черепной коробки. Возможно, кости встанут аккуратным домиком, или повиснут на ошметках кожи и мозги вытекут на траву. Раз на раз никогда не приходится. — Я надеюсь, вы достаточно сильны, чтобы не оказаться моим постоянным пациентом, после этого, — Курт снова гладит свой лоб, — Но раз уж ваш друг не хочет меня видеть, то нам придется пойти на некоторый риск, Стивен. — Все в норме, док. Я понял. Баки боится остаться один. — Не совсем. Страх одиночества присущ каждому. Люди — социальные существа. С рождения мы окружены родителями, соседями, одноклассниками, коллегами и так далее. Оказаться в ситуации, когда вокруг не будет совсем никого — страшно, но мистер Барнс боится не конкретно этого. Скорее… он боится не вернуться. Остаться вечно на фронте, понимаете? — Но он уже вернулся! Баки сидит у меня в квартире! Суп вчера сварил, например. Убрался. Док, ну как же… — Физически мистер Барнс, конечно же, дома. Но его мысли все еще воюют, — психолог сделал долгое движение рукой, как бы помогая себе говорить. — Я могу только предполагать, Стивен, но вполне возможно, что он в своеобразной временной петле. Постоянно проигрывает случившееся у себя в голове. Что было если бы меня убили вместо того парня. Что было если бы Стив не пришел. Что было если бы я упал. Понимаете? — И в каждом варианте он не возвращается… Как мне вытащить его из этого? — В начале нашего разговора вы упомянули, что в первые дни все шло хорошо? Мистер Барнс улыбался, собирался устраиваться на работу? Вы уверены, что он уже тогда не выпивал? Мог ведь и в дороге начать. Товарный поезд с кучей солдат, кто-то ранен, кто-то контужен, потом на Саратоге* под открытым небом. — Мы возвращались на самолете. На собрание сильных мира сего в город Реймс, Капитан Америка не попал. Хотя звали. Но в начале мая он и Ревущие Коммандос в составе 3-й американской армии прорывались к последнему оккупированному городу — Праге. Там же по данным разведки в деревушке Рокицани нужно было найти и уничтожить гидровскую базу, так удачно расположившуюся в смешных 80 километрах от горячей точки, где с несдающимися нацистами воевали гражданские. Роджерс намеревался заглянуть и туда, когда уничтожит всю надежду фрицев на подкрепление, так что присутствие при подписании исторического документа у него стояло на третьем месте личного списка важных дел. И Пэгги, и Филипс, и даже Баки, называли его редкостным идиотом и вовсю расписывали, какая это честь, как это важно для страны, и не постоянно упоминали про фотографии, которые попадут во все газеты, а потом и учебники. Но Стив еще в сорок третьем успел несколько раз засветиться на первых полосах, да и до победы было рукой подать. Не хватало потерять кого-то из парней в последние дни войны из-за желания присутствовать на «важном официальном мероприятии». Да и честно сказать, Роджерс представить себя на подписании пакта о капитуляции не мог, как не старался. Зато выпил вместе с парнями, когда по страшному секрету Филлипс в ночь на девятое мая рассказал: «Все!», и уже тринадцатого, как офицер и национальная легенда, сидел в самолете, который летел домой. «Билет» для Баки просто не обсуждался. — Ох, точно, — Курт улыбнулся и отдал честь, приложив к виску согнутую уголком ладонь, — вы ведь офицер. Ваш друг тоже, очевидно. — Да, поэтому я всегда был рядом и знаю, что он почти не пил. Стопка за победу ни в счет. — Тогда дом. Мама, понимаете ли, могла перегнуть палку с чувствами. Иногда матери солдат… — Это не миссис Барнс, она у него потрясающая! Я знаю, что случилось. Я догадывался. Давайте уже поговорим о том, как это поправить, — Стив устало трет глаза и мысленно проклинает правительство, Японию и Маргарет Картер. — Вы уверены? В случае ошибки… — Уверен. Есть способы помочь или нет? Психолог вздрагивает от жесткого тона, удивленно смотрит на внезапно переменившегося клиента, на лице которого больше ни грамма неуверенности, и кивает. Что-то ищет на своем столе пару секунд, перекладывая бумажки с одного края на другой. Роджерс молча наблюдает за происходящим подумывая, а не дурит ли его этот престарелый шарлатан. — Не подскажите, куда я дел блокнот? Что-то никак не могу найти. — В ящике стола. — И точно! Спасибо, Стивен. Так вот… Очевидно мистер Барнс пережил сильный стресс, который теперь непроизвольно прокручивает у себя в голове. Проблема кроется в том, что все рассуждения вашего друга нелогичны. И случай с сослуживцем, и падение в пропасть, которое ему снится, закончатся одним и тем же — смертью. И ваша задача донести данную мысль, в этом и будет состоять психотерапия. Объясните мистеру Барнсу, что останься он лежать на поле боя, то ему бы было уже все равно вернется он домой или нет. Возможно, для вас подобное звучит слишком цинично, но если мы все правильно воспроизвели, то именно это и нужно услышать вашему другу. Только учтите, что тот триггер, который спровоцировал такую реакцию известен не вам одному. Обычно больные всеми силами пытаются избежать повторного контакта с ними, и не хотят об этом разговаривать. Было бы хорошо, если бы мистер Барнс смог побеседовать с кем-нибудь на тему своего страха. Я бы даже сказал, что это вполне можно будет назвать успешным лечением. Курт выдохнул и выжидательно глянул на молчащего Стива. — У нас осталось чуть больше десяти минут, поэтому, если у вас имеются вопросы, задавайте. — Объяснить… словами? — Да. Хорошо помогает беседа, а не монолог. Когда мистер Барнс будет высказывать свои мысли один, то неизбежно начнет озвучивать страхи, которые считает непреложной истиной, а нам этого не нужно. Мы и так знаем, чего боится ваш друг, Стивен. Поэтому задача доктора — в нашем случае это вы — наталкивать пациента на верные мысли. Например, мистер Барнс говорит: «Стив, я мог остаться там один навсегда!», — Курт гундосит, пытаясь сделать свой голос грубее и Роджерсу неожиданно льстит, что врач считает Баки мужественным, — А вы отвечаете: «Ну и?». Это выбивает из привычной колеи и заставляет задуматься, а именно такая реакция нам и нужна. Сменить мыслям мистера Барнса направление. Дернуть за рычаг стрелки, так сказать! — Это все? То есть… мне нужно просто ему вопросы задавать? Стив смотрит на уверенно кивающего врача и не может поверить, что потратил на это пятнадцать долларов. Даже не своих пятнадцать долларов. Влез в долги, а получил совет задавать наводящие вопросы. Убил время и силы, наврал Барнсам, поругался с Баки, приперся в дорогущий офис после работы и выслушал полуторачасовую лекцию о правильном ведении диалога. Просто волшебно. К Роджерсу, с его то здоровьем, часто наведывались врачи и после них всегда оставалось ощущение, что дрянь внутри, поднимающая температуру и заставляющая кашлять и сопливить, в страхе прикусывает свое длинное зеленое щупальце с присосками. На прикроватном столике оставался рецепт, а мама снова начинала улыбаться, потому что знакомые специалисты никогда не пытались ее запугать, как часто делали медсестры в городском госпитале. Стив любил врачей и ценил их помощь. После консультации всегда становилось легче, если не физически, то морально. А психолог будто засунул ему в ухо огромный строительный миксер, а потом с легкой улыбочкой, стряхивая со лба давно потерянные волосы сообщил, что это терапия такая. Точно ведь шарлатан. — Можете попробовать визуализировать и, если имеется возможность, свозить на место трагедии. Но сначала подкорректируйте его мысли, чтобы они стали логичнее. — Док, — вкрадчиво говорит Роджерс, — мне кажется, вы шутите. — К сожалению, нет, Стивен. Я был бы рад сказать, что душевные метания мистера Барнса можно излечить кока-колой и полосканиями солью, но это не простуда, вы и сами понимаете. Единственное, что могу посоветовать — следите за потреблением алкоголя и купите ему бромид натрия. В аптеке подскажут, как принимать. А в остальном… только разговаривать, и разговаривать, и разговаривать. Если не получится, приводите ко мне. Героям войны сделаем скидку. — Спасибо. Кресло скрипит, когда Роджерс поднимается. У него выходит дерганее, чем хотелось бы, но злится на психолога не получается, как бы его слова не были похожи на бред. Курт выглядит взволнованным и смотрит с плохо скрываемой жалостью, что по мнению Стива, совершенно недопустимо для врача. — Кажется, у вашего друга были ко мне какие-то вопросы? — А, да… — Стив достает из кармана брюк скомканный лист бумаги. — Баки спрашивает, почему именно он, что делать, если он попытается убить кого-нибудь из близких, и как избавиться от кошмаров. На второй и третий вопрос вы, я думаю, посоветуете удвоить дозу бромида натрия, а на первый, ответа просто не существует. Если на этом сеанс закончен, то я пойду. В приемной, стоит Роджерсу открыть дверь, со стула вскакивает Лиззи. Она улыбается и, выписывая бедрами масштабные восьмерки, проходит к кассовому аппарату. От нее сильнее чем при первой встрече пахнет цветочными духами, на губах блестит ярко-красная, почти рыжая, помада. Стива тошнит от этих благоуханий, потому что маленькая приемная, когда-то видимо бывшая продолжение кабинета, не проветривается. Цвет женских губ напоминает свежую венозную кровь и от своих нездоровых ассоциации муть в горле поднимается выше. Лиззи милая девушка. У нее русые волосы с рыжеватым отливом и большие зеленые глаза. Щеки розоватые от волнительного румянца, когда она протягивает Роджерсу анкету и предлагает оставить свой номер телефона. У Стива в квартире нет телефона. Чтобы записаться на прием он использовал таксофон в метро, о чем честно сообщает симпатичной, но совершенно неинтересной секретарше. Ее губы стягиваются в жесткую ровную полосу и, из-за пропавшего объема, начинают напоминать дождевого червя. Не дожидаясь неприятных комментариев в свой адрес, Стив отсчитывает заранее оговоренную сумму и не прощаясь уходит. На улице уже темно и скоро магазины начнут закрываться, а ему еще надо успеть в аптеку. За чертовым бромидом натрия для Баки Барнса.