The winter may pass

Лиля звонит в домофон почти без надежды, что ей откроют. Кир прогуливает четвертое по счету занятие в инфекционной больнице. Четвертое! На единственном за год цикле, где пропускать не рекомендуется для жизни и продолжения обучения. Еще раз, по любой причине, и его заставят проходить цикл заново, только вот в следующем году. Наконец, вместо длинного гудка она слышит шум дыхания и мелодичный напев: «The winter may pass*…». - Кир, открывай! - говорит, наклоняясь к двери, Лиля. - Я, конечно, понимаю, что ты будущий психиатр и все такое, но без диплома об окончании медвуза ты им не станешь... Магнитный замок с противным пиканьем размыкается. Кир ждет ее у открытой двери квартиры, опершись на косяк, и при первом взгляде Лиля его не узнает. - Необычно выглядишь, - выдавливает из себя она. - И тебе здравствуй, - говорит он, пропуская ее в квартиру и закрывая дверь. Лиля внезапно осознает, что никогда, за все шесть лет их знакомства, не видела друга небритым. Кир всегда был смазливым и немного женственным молодым человеком, а грязные пряди волос, падающие на лоб, желтоватая кожа и эта попытка отрастить бороду, вместе с его высокими острыми скулами, длинными ресницами и огромными голубыми глазами производили непередаваемое впечатление. Пока Лиля снимает сапоги, Кир пристально вглядывается в зеркало в прихожей: - Что, легкая щетина не красит андрогина? – говорит он. - Легкая? – переспрашивает она. - Ты сколько дней не брился? Да это вообще ужасно. - Дня четыре. И голову не мыл столько же. Если в субботу я еще пытался страдать красиво, то в воскресение окончательно понял, что выпендриваться мне не перед кем. На кухне Кир наливает ей чай в идеально чистую кружку и начинает резать яблоко. - Надеюсь, ты не слишком хочешь есть, - говорит он, - у меня продуктов сейчас просто нет совсем. - Нет, Кир, не хочу, - Лиля понуро смотрит в пространство, она чувствует себя немного виноватой, что вытащила его тогда на цикл. - Ты как? Кир забирается с ногами на узкую кухонную табуретку и начинает: - О, если бы мне сказали, что Книгу Жизни можно переписать кровью матери, я бы не задумываясь взялся за нож. - Твои плохие отношения с родителями не секрет ни для кого, – равнодушно комментирует Лиля, - а ты слишком пафосный для человека, у которого вся футболка в желтых пятнах. И я даже не хочу знать, от чего эти пятна. - И я не хочу, - эхом откликается он, - я в ней обычно пол мою… А если серьезно, я не знаю почему, но мне хочется быть с ним. Просто стоять рядом. Вдыхать тот воздух, который выдыхает он. Я даже хочу гладить его хирургический костюм. Я идиот, да? - Ну, если учитывать, что ты ненавидишь гладить, то да. Он теребит угол клеенки на столе и говорит, заглядывая Лиле в глаза: - Я так ждал, когда ты придешь… Могу попросить об одолжении? Возьми из моего кошелька деньги и купи пару бутылок вина. Он видит, что она расслабляется. - Белого или красного? – спрашивает девушка почти дружелюбно, - я могу посидеть с тобой и даже уложить спать потом. Сама пить не буду, ты же понимаешь… - Ты у меня кормящая мать, я помню, - он улыбается уже почти искренне. - Да не важно какого. У меня в столе два стандарта феназепама**… Лицо Лили каменеет. Боясь, что она начнет кричать сразу, Кир говорит быстро, захлебываясь словами: - Ты вызовешь скорую через семь минут, я знаю, ты не ошибешься со временем. Они дежурят сегодня, я смотрел расписание… Реанимация для взрослых на том же этаже, что и детская, я получу еще пару недель, пусть под капельницами, пусть слушая, какой я жалкий от каждого встречного, но пару недель я смогу видеть его. Пусть через стеклянную дверь… - Тебя увезут на другой конец города, в отделение токсикологии, - голос Лили так и сочится ядом, - а потом прямо на твою будущую работу. И, поскольку этот факт попадет в личное дело, у тебя в дальнейшем будут бо-о-о-ольшие проблемы с трудоустройством, мой милый. Если ты так хочешь показать ему свое сердце – завещай его ребенку, а потом убей себя в Москве или Питере. У нас так мало пересадок, что он обязательно увидит его УЗИ-картину на какой-нибудь конференции. - У меня и так будут проблемы с трудоустройством, - очень тихо говорит Кир, - психиатр-гомосексуалист? Если об этом станет известно, я буду всю свою жизнь ставить капельницы алкоголикам в какой-нибудь ЦРБ***. Лиля морщится и делает вид, что пропустила его замечание мимо ушей. - Я надеялась, ты все-таки меньший придурок, - говорит она, - давай начистоту. Сколько тебе лет? - Двадцать три, - отвечает Кир, уже догадавшись, к чему она ведет. - А знаешь ты его сколько времени? - Четыре дня… - Так вот, дорогой мой, - в голосе Лили начинает звучать сталь, - я вообще не понимаю, к чему эти страдания юного Вертера. Тебе двадцать три года. Ты убиваешься из-за человека, которого видел в общей сложности двенадцать часов, и то только в рамках занятий. Если бы тебе было четырнадцать или пятнадцать, я бы держала тебя сейчас за руку, гладила тебя по грязным волосам и говорила, как я сочувствую. Но давай смотреть правде в глаза – ты на втором курсе появлялся на занятиях с такими засосами и такой походкой, словно тебя ночью трахала футбольная команда. Было? - Да, - морщится Кир, - мы только начали встречаться с Денисом. - Ты знакомился на улицах. Занимался сексом на первом свидании. Изменял возлюбленным. Ругался, мирился, съезжался, оставался один. Ты бывал циничным, учился строить отношения и быть осторожным. Ты заботился о тех, с кем был, и расставался раз и навсегда. Ты не школьник с томиком поэзии Аллена Гинзберга. В твоей жизни было много дерьма и много хорошего. И я просто не понимаю, с чего ты сейчас решил ломать комедию? - Ты во всем права, - Кир потирая пальцами виски, - я и сам толком не понимаю, это магия какая-то. - Какие еще таблетки «для головы» у тебя есть? – деловито спрашивает Лиля. - Амитриптиллин**** в шкафчике позади тебя, феназепам в столе. - Барбитураты? - Фенобарбитал в ванной, - вздыхает Кир, - но он очень древний. Я стащил стандарт года два назад, а использовать было как-то страшно. - Я заберу все, ты же понимаешь, - Лиля встает со стула и направляется в комнату, - ты извини, но я на твоих похоронах присутствовать в ближайшее время не намерена. Когда она возвращается на кухню, Кир сидит на полу, обняв колени руками: - Оставь мне пару таблеток феназепама, - умоляюще говорит он, - обещаю не запивать их спиртосодержащими... Впрочем, ты же знаешь, даже если запью, от двух таблеток меня максимум стошнит пару раз, ну или стану чуть более желтым. Видя, что Лиля не торопится открывать сумочку, он добавляет, не глядя на нее: - Я есть не могу уже четвертый день, – классическая нервная потеря аппетита.

***

- Что за песню ты слушал, когда я звонила в домофон? – говорит Лиля, когда Кир уже помогает ей надеть пальто в прихожей. - Песня Сольвейг, по Григу. Я ее уже раз пятисотый ставлю. Меня совершенно не трогал когда-то русский вариант, слишком он простой, на мой вкус. Откашлявшись, Кир декламирует: Ко мне ты вернёшься, полюбишь ты меня, От бед и от несчастий тебя укрою я, И если никогда мы не встретимся с тобой, То всё ж любить я буду тебя, милый мой… - И правда, не очень, - соглашается Лиля, - хотя это дело индивидуальное. - А потом, я услышал английский, там эта часть совсем другая, звучит примерно так: Пусть Бог не оставит тебя, когда ты на своем пути окажешься в одиночестве… Пусть Бог даст тебе Его силу, когда придет твой придет час преклонить колени перед Его троном. Больше смысла, правда? - Больше похоже на молитву. - А знаешь, - Кир отворачивается от нее и упирается взглядом в стену, - я ведь почти не молился до последних дней. С той сессии на втором курсе, пожалуй. Я благодарил Его за то, что со мной случилось это… затмение. И просил не чего-то для себя, а просто, чтобы Игорь был счастлив. И никогда, ни при каких обстоятельствах не узнал о моей любви. Потому что ничто не должно его тревожить. Лиля обнимает Кира в коридоре на прощание. Она гладит его по спине и единственное, чего она хочет – отдать ему свою силу.

***

В конце июня на город обрушивается потоком небывалая летняя жара. Минимум одежды, солнечные очки, сожженная на плечах кожа и потоки сухой серой пыли от дорог – вот так выглядит каждая улица. Ночное дежурство в такую погоду настоящая пытка, ведь если в палатах кондиционеры еще хоть как-то справляются с погодой, то в коридорах и помещениях персонала температура лишь чуть прохладнее, чем снаружи. Под утро, убедившись, что все спокойно, Игорь проваливается в душный и нездоровый сон на продавленной кушетке в ординаторской. Ему снится огромный балкон с открытыми окнами. Легкий ветерок обдувает лицо, заходящее солнце совсем не режет глаза, а откуда-то из коридора доносится запах кофе. Игорь идет туда, где смутно знакомый ему парень, облокотившись на кухонный гарнитур, держит в руках светло-голубую глубокую чашку. "Это Кир, – думает Игорь – конечно, Кир, – мысль почему-то наполняет его сердце счастьем". При виде Игоря Кир улыбается настолько детской и счастливой улыбкой, что становится даже как-то неловко. - Я разбудил тебя? Я видел, ты заснул в кресле, - говорит он, откидывая лезущую в глаза прядь волос. - Хочешь кофе? Только сварил. - Нет, не надо, - говорит Игорь и против воли улыбается в ответ. Память во сне совсем другая. Кир кажется знакомым и близким с одной стороны, и совершенно незнакомым с другой, а настоящая жизнь Игоря пропадает где-то в завесе реальности. Кир одним глотком допивает кофе и ставит чашку в раковину. - Зачем ты опять надел эту идиотскую футболку с Губкой Бобом? – говорит он, включая воду и споласкивая кружку. - У моей младшей сестры есть с My Little Pony. Хочешь, выпрошу для тебя? - И куда я ее надену? На нос что ли? Игорь рассматривает парня, стоящего у раковины в пол-оборота к нему. Волосы немного ниже ушей, вьются и плохо лежат. Одно плечо чуть выше другого, но абрис все равно хорош. - Красивый, - протягивает он. Руки, вытирающие чашку, замирают на полудвижении и Кир плавно поворачиваются к нему. - Ты не хотел пробовать мой кофе, - немного нервно облизывая губы, говорит он, - может быть, ты хочешь чего-то другого? Игоря не влечет к мужчинам. В его окружении их было куда больше, чем женщин – тех, с кем работал, тех, с кем дружил. Общие интересы и увлечения, шутки, нередко достаточно циничные, рыцарское отношение к дамам, конференции, консилиумы, утренние пятиминутки. Но ничего большего. В контрастном мороке сна все иначе. В его волосы зарываются чуть влажные и холодные ладони – два узких полумесяца, а губ касаются другие губы, полные, мягкие и немного обветренные. Кир кажется очень нежным и смотрит на него доверчиво и открыто, как годовалый щенок, а за его плечи цепляется, как утопающий за спасательный круг. Спустя минуту, стоя перед Игорем на коленях, он продолжает искать его взгляд, словно боится, что тот исчезнет, стоит только отвести глаза. Игорь кладет ему руку на затылок и говорит: - Тихо, я здесь. Я с тобой. - У меня руки холодные, - шепчет Кир, осторожно дотрагиваясь до его бедер. - Это ничего, я привык. Кир касается его члена легко и осторожно, словно делает это впервые. Пальцы у него и правда как у Снежной Королевы, но он старается скорее сменить их теплыми губами. Пусть это не минет в стиле «Глубокой Глотки», Игорь чувствует, что Кир вряд ли примет его член полностью, но все равно хорошо. Губы двигаются небыстро, дразнят и возбуждают. Где-то снаружи ночная сестра открывает дверь в ординаторскую. Она хотела сказать, что все капельницы проставлены, но видя, что Игорь спит, решает не будить его. Игоря никогда не привлекал анальный секс. И того, что можно сложить из языков, члена и половых губ ему всегда казалось более чем достаточно. Задница ассоциировалась с ректальными датчиками температуры, свечами с интерфероном и жаропонижающими и комбинациями из пороков развития. Но Кир, лежащий спиной на широком кухонном столе и прижимающий колени к груди, не вызывает никаких посторонних мыслей. - Ты красивый, - говорит Игорь, проводя рукой по его лодыжке. Он не дает себе задуматься ни о физиологичности процесса, ни о силе мышечного аппарата выводного отдела прямой кишки. Он просто вводит головку члена. Слишком узко и немного дискомфортно. Но это не главное. Игорь работает с ранами и ожогами. Он умеет разглядеть боль в реакции зрачков и биении сердца, в чуть более частом дыхании и каплях пота на лбу. А потому, он замирает. - Кир, - шепчет он, - что не так, Кир? - Смазки добавь, - слышит он в ответ, - я же не порно-актер, забыл? Бесцветный гель – целлюлоза и глицерин, наносится на член парой движений и снижает коэффициент трения, создаваемый неровностью соприкасающихся поверхностей и взаимодействием атомов. Кир едва слышно вздыхает и словно пытается выскользнуть из своей кожи, когда Игорь втягивает его в ритм. И даже в момент оргазма старается поймать его взгляд. Игорь просыпается. Электронные часы высвечивают половину пятого утра, он чувствует, что его волосы мокрые от пота, а рука, заброшенная за голову, окончательно затекла. Эрекцию он старается игнорировать. Игорь насколько может быстро встает с постели и направляется к душу для персонала в конце коридора. Подумать только, почти разменяв шестой десяток увидеть сон, где он трахает в зад своего студента, ладно бы кареглазую девушку. Мысли неправильные и какие-то больные. «Наверное, это все жара» – думает Игорь. Он пытается вспомнить лицо парня, чьи синие глаза видел во сне так близко и не может. Четыре дня Кир тенью ходил за ним на парах и исчез, растворившись среди серо-белых халатов других обучающихся. Вода в душе холодная, бойлер остыл за ночь, но Игоря это вполне устраивает. «Что за имя такое – Кир? – отстраненно размышляет он, выдавливая на ладони шампунь, – производное от Кирилл или просто Кир, как Булычев?» Электрический свет отражается в кафеле. Немного стыдно перед парнем, который наверняка сейчас спит, обнимая за талию какую-нибудь белокурую девушку. Или готовится к экзамену, мечтая о такой девушке. Подробности сна смываются с каждой каплей холодной воды, принося облегчение. Игорь решает раз и навсегда выбросить из головы этот кульбит подсознания – мало ли, что приснится в жару.

***

Двадцать первого июня выпускники медицинского распределяются по направлениям будущей специализации. Распределение – мероприятие нудное и насквозь бюрократическое, только около одиннадцати утра комиссия , преодолев первую тереть алфавита, доходит до буквы «К». - Кир, Дмитрий Юрьевич! – звучит из зала заседаний. Кир, до того нервно вертевший образец заявления в коридоре, поправляет галстук и входит под свет двух ламп и внимательные взгляды заведующих кафедрами. - Итак, - слышит он голос ректора, - вы написали заявление на специальность «психиатрия». Учитывая ваш средний балл и ваши достижения во время обучения, ваша интернатура будет проходить на кафедре… Кто–то во дворе главного корпуса кричит: - Яркое солнце! Я фотосинтезирую!!! - и заставляет Кира улыбнуться. На распределении каждое слово на вес золота, ведь это последний шанс переписать свою судьбу, для любого получившего диплом. Перед внутренним взором мелькают, словно в тумане, капельницы, гладкие стены и лицо, которое он уже почти не помнит. Вот только зачем? - Бюджетное место будет предоставлено… The End. Примечания: * The winter may pass...and the spring disappear - зима пройдет и весна промелькнет - первые строчки песни Сольвейг. ** Феназепам - противотревожный препарат, вызывающий привыкание. При передозировке - вплоть до комы. Несовместим с алкоголем. *** ЦРБ -центральная районная больница. **** Амитриптиллин - антидепрессант, вызывающий выраженную сонливость.