ПинСяшевидные Ванильно-Стекольные Драбблы

Громкий хлопок.       В комнату с угрожающим шумом ворвался мужчина, топая и ругаясь от обиды. Его волосы стояли дыбом, словно по команде смирно, глаза бешенно метались, словно ища, чего бы распилить своими раскалёнными взглядами. Кулаки крепко сжаты, он замахивается и со всей дури вмазывает в стену, что опасливо дрогнула. Зубы так громко скрипят, что услышать их можно было из соседней комнаты. Казалось, что само помещение беспомощно трепетало, окутываясь чёрной дымкой пришедшего.       Наконец, Лосяш начинает успокаиваться, дыхание потихоньку восстанавливается, взгляд проясняется, костяшки рук начинают чувствовать боль от ударов об стену, на которой в это время красовалась змейка-трещина. Мужчина опрокидывается на стул, тяжело дыша, и с плотно закрытыми глазами укладывается на столе.       Что с ним такое, в самом-то деле! Вроде, ничего страшного и нового не приключилось. Лосяш сталкивался с непониманием со стороны своих знакомых всю жизнь, почему же учёного охватила столь горькая обида и ярость только сейчас? Почему колкие замечания, шутки, насмешки и быстрые презрительные взгляды стали так сильно задевать астронома, буквально обдавать кипятком? Что случилось с мягким, терпеливым и понимающим мужчиной?       А всё просто.       Его изменило понимание со стороны другого человека. Если раньше Лосяш был сам по себе, привыкнувший к вечному непониманию, то теперь он имел друга, который знал его, понимал его.       Лосяш принял сидячее положение, ясный взгляд зацепился за морзе аппарат, располагающийся прямо напротив. Учёный аккуратно нажимает на клавишу телеграфного ключа и замирает, ожидая.

Ответа не следует.

      Тогда Лосяш вновь нажимает на рычажок и снова ждёт .

Томное молчание разрезали лишь сумеречные щебетания синиц.

      Комнату пронзает громкий разочарованный вздох, в нём витал прах изорванной искренней надежды на беседу со своим соулмейтом. Лосяш сглотнул,–Тьфу!–поморщился от горечи в горле. Он поднялся из-за стола с примитивным планом промочить кислоту душевную сладким мятным чаем, но не успел учёный отвернуться от аппарата, как вдруг машина издала до коликов в животе знакомые звуки.       Точка-тире, тире-тире-точка       Лосяш рванул обратно, на эмоциях смахивая со стола бумаги, огрызки от яблок и даже свою любимую кружку, что каким-то чудом не разбилась. В восхищённом волнении астроном вслушивается в короткое, но столь желанное послание:       "–Это ты?"       –Да! Да, это я! Вы даже не представляете, как я рад Вашему сообщению, Рапира!– произносит Лосяш, быстро, буквально на автомате переводя свои слова в сигналы.

Азбука морзе.       Её назвали в честь своего создателя– Сэмюэла Финли Бриз Морзе. Её придумали для передачи команд, преимущественно в море, это алфавит из коротких и длинных сигналов. Точка-тире, тире-тире-точка. Но для Лосяша это было в разы больше, чем просто язык. Это была тоненькая, хрупкая, но до безумия важная для него ниточка, что соединяла его с Рапирой. Соединяла Лосяша с, казалось, единственным человеком, с которым учёный не боялся быть собой, с которым не жалел о сказанных откровениях, с которым не боялся делить свои страхи и переживания, который к любой сказанной Лосяшем глупости подходил серьёзно и всегда знал, что сказать в ответ.

С кем он был. И был Капитаном Отчаяния.       "–Ты не отвечал весь день. Я очень волновался."       Точка-тире, тире-тире-точка       Представьте язык, состоящий исключительно из двух букв, и носителей этого языка, которые выражают свои мысли с помощью этого столь ограниченного алфавита. Трудно ли это? Ооо, ещё как! Надо ведь не только вызубрить значение каждой комбинации звуков, но и, уж если речь зашла об общении, уметь их воспринимать, и моментально переводить в буквы своего языка, потом объединять их в слова, предложения. Это ведь не только невыносимо трудно, но ещё и уныло. Точка-точка-тире, тире-тире-точка-тире-тире.       Тьфу!       Кто в здравом уме променяет полноценную устную речь на постоянное пищание?       Лосяш смеялся на этот вопрос.       Надо же, он большую половину жизни прожил в гигантском городе, до краёв наполненном людьми, каждый день знакомился с кем-то, но был одинок. А тут он хотел найти инопланетянина, распространяя сигналы морзянки, а нашёл вторую половину своего разорванного сердца. И говори после этого, что в жизни существуют случайности.       Точка-тире-тире-тире-тире-точка       Они могли общаться сутками, во время разговора у них не всплывало никаких прочих потребностей. Но вот, бывало, сделают перерыв и сразу же хочется и есть, и спать, но стоит только индикаторам морзянки вспыхнуть, как эти чувства исчезают, словно их и не было вовсе. В такие моменты всё отходило на второй план, все посторонние звуки и объекты становились до насмешки ненужными, бессмысленными, и лишь только одно имело свой вес:       Точка-тире, тире-тире-точка.       В какие-то моменты Лосяш с восхищением осознавал, что Рапира знает его лучше, чем кто-либо ещё, казалось, даже лучше, чем сам учёный. Иной раз даже страшно становилось. Вот Лосяш вздохнет, ведь он в который раз поссорился со своим коллегой Пином, и тут же послышится тихое: точка-тире, тире-тире-точка. "Всё в порядке?", "Что случилось?", "Мне кажется, ты чем-то расстроен."       Да. Создавалось впечатление, что Рапира чувствует его. Не видит его лица, не слышит его голоса, но чувствует его, словно они и впрямь одно существо, что разделено на две части.       Существует легенда, что у каждого человека на духовном уровне есть своя вторая частичка, тот, для кого ты создан, кому ты принадлежишь и кто принадлежит тебе. Почему на духовном? А потому что с физическим образом могут возникнуть масса неприятностей: они могут родиться на сотни лет позже или раньше своих половинок, умереть, ещё не появившись на свет, родиться в разных концах света и жить, даже не подозревая о существовании друг друга и погибнуть в этом сером неведении. Но они существуют. Не важно когда, где, но существуют.       Лосяш искренне считал это антинаучной байкой, сказкой, которой мать утешает своё дитя. Но сейчас он думает абсолютно иначе. Не верить в это на данный момент– всё равно, что увидеть глазами своими чудо, осознать, что сбывается твой сон, что снился тебе каждую ночь и всё равно усомниться в духовности нашего мира. Теперь Лосяш готов поверить в эту легенду, которую рассказывала ему тётя, ему, юному, непослушному, нахальному, а от того одинокому и несчастному ребёнку, который лишь смеялся над наивностью этого рассказа.       Но теперь Лосяш не ребёнок.       Они с Рапирой общались уже более семи месяцев. Семь месяцев, как мужчина способен вести состоятельную беседу. И всё сильнее и сильнее Лосяш восхищался своим собеседником, всё меньше и меньше ему казалось это лишь прекрасным сном, всё ближе и ближе к Лосяшу подползало осознание, что он ощущает к Рапире нечто большее, чем просто теплые дружеские чувства, что он хочет быть к Рапире ближе во всех смыслах.       Руки Лосяша начинают заметно дрожать над красным рычажком, он хочет начать этот откровенный разговор, но боится. У них с Рапирой никогда не возникало недопониманий, учёный понимал это, но страшно было всё равно.       Знаете эти ощущения, когда ты понимаешь абсурдность происходящего, глупость своих переживаний и страхов, но тревога от того не исчезает, напротив, словно усиливается, делая обладателя ещё более нерешительным и забитым?       Лосяш вдыхает, подбирая слова и уже было рванул в поток своего монолога, как вдруг.       "–Капитан Отчаяния, я хочу поговорить с тобой."       Астроном выдыхает, отдёргивая руку от рычага.       –Конечно, я Вас слушаю!       Пауза.       Верно, Рапира задумался.       "–Мы знакомы с тобой уже более половины года. Ты знаешь меня лучше кого-либо ещё. Ты стал мне ближе всех друзей вокруг. Мы можем обсуждать любую глупость или действительно серьёзные вещи, но ничего не мешает мне...нет, НАМ испытывать удовольствие от общения. Понимаешь, мне так хочется быть ближе. И в прямом и переносном плане!"– Лосяш с раскрытым ртом вслушивался в послание. Видимо, его собеседник записал текст заранее.– "Ты, конечно, можешь посчитать меня сумасшедшим, ведь мы даже лиц друг друга не видели."– Вновь пауза. Пауза, пропитанная неловкостью и нерешительностью. За окном тёмная ночь, сумеречные щебетания синиц сменились тягучей тишиной.–"Я чувствую, что не так уж и одинок в этом странном мире. Я чувствую, что влюблён. Я чувствую, что влюблён в тебя, Капитан Отчаяния."

п а у з а

      Лосяш сидит перед морзе аппаратом, в шоке прикрывая губы ладонями. Его трясло, но он не смел пошевелиться. Учёный шумно дышит, всё лицо пылает, рука на автомате поднимается, собирая в себя всё, что испытывает учёный, и плавно, туманно, словно во сне, опускается на клавишу.       Точка-тире, тире-тире-точка.       –Я чувствую тоже самое! Рапира, Вы понимаете меня лучше всех! Вы понимаете меня так, как никто никогда не понимал! Мне трудно все свои чувства выразить через морзянку!– Лосяш остановился, переводя дух,– Я пеленгую направление Вашего сигнала и буду идти! Идти! ИДТИ! Пока не найду Вас!       "–Но это опасно!" Лосяш замер, но лишь на мгновение. Остановиться сейчас просто выше всех его сил       –Прощайте! И-или нет...До свидания!       Он плотно закрыл входную дверь своего дома, паралельно поправляя большие голубые наушники, из-за продолжительно нахождения на ушах которых волосы учёного короткими волосками торчали во все стороны, а на щеках виднелись крупные красные полосы.       Лосяш вдохнул и, ориентируясь на одних лишь сигналах пеленгатора, пошёл. Пошёл вперёд, оставляя за собой всё.       Буквально абсолютно в с ё: Дом, книги, чертежи, свои изобретения, любимую постель и компьютер, все свои дела и их график, свою историю и всех...своих друзей. Друзей, которых он, безусловно, любит и ценит, и уважает, но...не так, как Рапиру. И в чём признаться астроному было в тягость, он скучает по Рапире больше, чем по ним.       Лосяш не обернулся на свою лужайку перед домом и удобный жёлтый гамак, на длинный серебряный телескоп, с которым просыпаются столько воспоминаний. Которые он, безусловно, любит, с которыми Лосяшу было комфортно, уютно, но не так, не так, как с Рапирой.       –Туда. Сигнал идёт оттуда.       И только коснувшись границы Ромашковой Долины он развернулся, окидывая взглядом родные ему земли. Во многих домиках ещё сиял свет, друзья только собираются готовиться ко сну, некоторые ещё сидят в гостях и пьют сладкий горячий чай с ватрушками и всемилюбимым липовым Совуньиным вареньем. От вкуса которого сердце Лосяша, безусловно, вздрагивало от наслаждения, но оно не сравнится с волнением, которое испытает учёный, увидев живые глаза Рапиры. Лосяш не просто так думает, он это знает.       –Прощайте все. Спасибо, что несмотря на пропасть непонимания между нами, вы были добры ко мне... Он вздыхает, и во вздохе его витает извинение перед своими товарищами и благодарность, к ним же обращённая. Лица коснулась неловкая улыбка.       Лосяш отворачивается, прибавляет шаг, идёт вперёд и уже не позволяет себе оборачиваться. Внутри всё же скулило тихое чувство вины от своего поступка по отношению к своим товарищам, ведь они как-никак к нему неравнодушны. Первую тройку дней вряд ли кто-нибудь заметит его отсутствие. Потом, конечно, его решат проведать, но в древесном домишке с соломенной крышей никого не обнаружат, и скорее всего решат, что их горе-учёный опять ушёл в леса экспериментами баловаться, ибо не впервой ему неделями пропадать. Пройдет неделя, две, три, и вся долина забьёт тревогу, ринутся на поиски, но Лосяша и след простынет к тому моменту. Что тогда почувствуют его друзья?       Шоколадные ботинки ступили на песок, до щёк донёсся прохладный морской ветерок, шевеливший волнистые волосы на макушке астронома. Вода колыхалась в гармоничном пении прибоя, ни тучка не мешала пыланию на ночном небе звёзд, а воздух казался таким тихим и пустым без музыцирования птиц. Улыбка расширилась, шаги стали уверенней, размашистей, но каково же было удивление мужчины, когда без каких-либо и намёков на предупреждение морзе аппарат тяжело выдохнул и замолк. Замолк.       –Чт-что? Г-где сигнал, аА?–учёный скинул наушники, яростно их треся       –Почему он пропал?!– Лосяш упал на колени, и словно ребёнок, не обладающий умением обращаться с техникой, тыкал и крутил по всем имеющимся кнопкам и рычагам. Тревога постепенно переходила в истерику.       –Нет...н-нет-нет, только не это, НЕТ!–в бешеной истерике вскричал Лосяш, в ужасе молотя морзянку, яростно пиная, вымещая на бедной технике кипящую обиду на весь этот проклятый мир.       –НЕ-Е-Е-ЕТ!–разносится его отчаянный вопль, пронёсшийся по всему берегу, задевший самые макушки сосен, прорезавший ночную тишь и пролетевший над самыми волнами. В следующее мгновение Лосяш обессиленно падает на холодный песок.       –Привет, Лосяш.       Учёный поднимает голову. Возле механической постройки появился знакомый астронома, с которым они недавно горячо поссорились. В руках его железная лестница. Малютка-надежда юркнула в глазах Лосяша.       –Пин! Пин, у м-меня пропал сигнал. ОЧЕНЬ важный сигнал! Что мне делать?!–мужчина вскакивает, второпях отряхивая песок, и подбегает к лестнице.       Механик словно не слышит его, продолжая что-то устанавливать на крыше своего дома. Лосяша встряхнула гордость от такого холодного к нему отношения.       –Ты понимаешь, что у меня пропал сигнал?!–с удвоенной силой воскликнул астроном, тряся лестницу, которая даже не дрогнула от прикладываемых Лосяшем усилий. Работа Пина, что поделать. – ИЛИ, КАК ВСЕГДА, ТЫ МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕШЬ?       В одно жалкое мгновение Лосяш ощутил такой увесистый удар, наполненный ненавистью, презрением, отвращением и искренней обиды на Пина, что, казалось, он и краснел и бледнел одновременно. Лосяш хотел было уже развернуться, закричать изобретателю что-нибудь...что-нибудь такое, что он будет вспоминать, когда учёный уйдёт к Рапире навсегда! И он бы прокричал, и он бы ушёл, сам разобрался бы с морзянкой, возобновил сигнал, но его непроизвольно перебил усталый вздох техника:       –Эх, у меня тоже пропал сигнал.       Наконец, Пин окончил работу с антенной, и уже собирался слезать, и Лосяш мог бы уже реализовать свои планы и удалится восвояси, вот только...       ...Вот только в ту же самую секунду, как Пин разобрался с антенной, индикаторы морзе аппарата вспыхнули, а динамики залились звоном. Не таким, какой был в начале пути.       В голове учёного всё смешалось, догадка, что воссияла у него в разуме, повергла его в ступор. Он медленно, словно в замедленной съёмке, поднимает голову на Пина и громко произносит:       –Рапира? Н-не может быть! Механик резко обернулся, пронзая коллегу взглядом, он раскрыл рот, зубы которого сжимали гаечный ключ:       –Ка-?       –АЙ!–ключ свалился и ударил Лосяша по голове.       –Капитан Отчаяния?       Увесистый металлический ключ с поразительной меткостью и силой повалил бедного учёного на песок.       –А-айй!–он тёр ушибленное место, боль мгновенно вывела его из туманного замешательства.       –OH MEIN GOTT! Лосяш!– изобретатель в секунду слетает с лестницы и хватает Капитана за плечи, рассматривая макушку потерпевшего. –Слава Богу, кровь вроде нет, но всё равно надо...Я сейчас!– техник исчез, но тут же появился вновь с аптечкой для оказания первой медицинской помощи. В голове всё ещё с тупым стуком разносилась боль, но этот дискомфорт перебивался острым чувством стыда от осознания того, что всё это время...всё это время Рапирой был Пин. И всё то, что говорил ему Рапира, говорил ему Пин. И всё то, в чём признавался ему Рапира, признавался ему Пин. И всё то, что испытывает Лосяш к Рапире, он испытывает к Пину.       Учёный чувствовал, как дрожат руки техника, обвязывающие правую часть головы астронома белоснежными бинтами, Лосяш был готов поклясться, что в мёртвой тишине ночи слышит тяжёлое сердцебиение, прерывистое дыхание, которое Пин временами задерживал, чтобы утихомирить мурашки. Механик пытался завязать узел, но пальцы предательски дрожали и кончики бинта выскальзывали из тощих бледных пальцев. Но со временем, длиною в мучительно долгих пять минут, ему это удалось, и механик облегчённо вздохнул в унисон с Лосяшем. Он тихо приземлился справа от Капитана Отчаяния, неловко теребя в руках тот самый гаечный ключ. Теперь астроном мог ясно услышать и своё неугомонное сердце. Тишина чёрной ночи превратилась в аккорды сердцебиений, сопровождаемые хором холодных морских волн, прибивающих к песчаному берегу. Оба изобретателя молчали. Им обоим надо было столько всего сказать, столько выяснить и обсудить, но никто не решался даже вдохнуть воздуха лишний раз, чего уж говорить о беседе. Но молчание с каждой минутой становилось всё более неловким, тишина давила всё сильнее и сидеть, не говоря ни слова, при таких обстоятельствах было уже просто невыносимо.       –Лосяш, я-!       –Пин, я-!       Одновременно выпалили оба и замолкли, возобновляя напряжение, чего Лосяш хотел меньше всего:–В-вы первый.       Немец нервно закивал:       –Oh, ja-ja...D-danke.       Рапира выдохнул, успокаивая свои нервы, которые натянулись, словно гитарные струны, и выпалил:       –Ты...бы...и впрямь уйти, ja? Ну если бы... Рапирой был бы не-       –Да!– без раздумий выпалил Лосяш, выпрямляя спину, но смутился от своего выкрика и обратно опустив голову:       –Да...ушёл...бы.–тихо повторил он вновь.       Пин уставился в песок, криво улыбнувшись:       –Те-теперь ты.       –Д-да я просто...извиниться хотел.       –Но з-за что?       –Так ведь...– Лосяш густо покраснел.–...За оскорбление. Я наотрез отказывался тратить время на проверку своих расчётов, а Вас назвал некудышным мастером. Мой чертёж действи–       –NEIN!Твой чертежи гениальны, как и ты! Это я поверхностно его прочитайт и назвал чепухой, чтобы...       –Чтобы как можно быстрее поговорить с Капитаном Отчаяния? –догадался Лосяш.       Пин закивал, заливаясь краской.       –Т-ты тоже, ja?       –Да.       Лосяш тоже оставлял всю работу и заботы ради общения с Рапирой.       Пин опустил голову. До астронома начали доноситься непонятные звуки, и сначала Лосяшу показалось, что его собеседник плачет, но в следующее мгновение Пин выгнулся, заливаясь протяжным хохотом. Учёный удивлённо наблюдал за ним, не видя комичности ситуации.       –Мы с тобой отшивайт друг-друга, потому чт-что хотеть поговорить друг с другом! Я тебя ради Капитана, а ты-!       Неудачно попытался объяснить техник, но новая волна смеха захлестнула его, не давая закончить. Но Лосяш понял, что он имеет ввиду. Уголки его губ взмыли вверх, и учёных засмеялся в унисон с немцем.       –А ведь-ведь и правда!– сквозь смех пролепетал Лосяш, взмахивая руками.       Их смех всё ещё был нервный, голоса их дрожали, но обстановка заметно разрядилась и напряжение более не давило на плечи с такой силой.       Пин заглянул в глаза всё ещё смеющегося товарища, который тут же поймал этот взгляд и застыл, краснея.       Глаза изобретателя пылают неземным пламенем, а взгляд ясный, цветущий, словно веточка вишни. Так Пин никогда ещё ни на кого не смотрел, такими глазами ещё никого не осматривал. И от этого взгляда сердце вздрагивало от наслаждения и волнения, а на душе распускались ромашки, ещё стало невообразимо тепло, хотя дул прохладный апрельский ветерок.       –Ну-а...–нерешительно начал Пин, криво улыбаясь,– Может, ко мне на чай?       Учёный сделал задумчивое лицо, хотя в действительно просто хотел подольше посмотреть в те самые живые глаза Рапиры.       –А пойдёмте!       И они встали, вприпрыжку направившись к рядом стоящему дому. Они смеялись над молчанием и над до сих пор сковающей их неловкостью. В особенности хохотал Лосяш, счастливо улыбаясь, не пряча своих горячих красных щёк.

Ведь каждый человек, пусть, может, и в самой-самой глубине души своей, но мечтает найти своего Рапиру.