Звёзды

Хочу, чтобы Вы вернулись… — Простите, — сказал вдруг Паук, тоже нагибаясь и помогая озлобленному библиотекарю поднять вещи. Поначалу он даже не смотрел на лицо Рэна, но как только из-под его рубашки показался бирюзовый камень внутри кулона, тот юноша резко схватил скульптора за воротник. Он потянулся к этому кулону и взял его в руку, с ненавистью смотря в глаза провинившегося. — Где ты это взял?! — прорычал он. Паук молча смотрел на его горящее лицо. — Я спрашиваю, где ты взял это?! — Мне подарили, — спокойно отвечал Рэн, не поддаваясь панике. Тот парень всё ещё держал его за воротник, хоть и был примерно одного роста с ним же. — Кто?! Кто подарил? — Хозяин. Тут гнев юноши усмирился. Он удивленно смотрел на Рэна, а затем начал медленно его опускать. Руки его дрожали, а глаза метались из стороны в сторону. Он прикрыл ладонью пол-лица и попятился от скульптора. — Как же так… — промямлил он, держась за голову. Внезапно из-за угла появились двое парней и девушка. Все они были в серо-синих костюмах работников обсерватории и все с беспокойством смотрели на удрученного парня. Девушка подхватила его руку и попыталась поднять, но тот быстро её отдернул. Один работник со злобой посмотрел на него. — Что ты делаешь?! Нападаешь на гостя? Сколько раз говорили… Пока он ругал своего коллегу, волновавшаяся девушка подошла к стоящему напротив Рэну. Она с досадой посмотрела на него и горько улыбнулась. — Простите его пожалуйста, — стыдливо начала она. — Он постоянно со всеми норовит поспорить. Никак этого болвана в чувства не привести. Двое парней привели провинившегося и толкнули его в бок. Тот, немного поворчав, поднял голову и посмотрел на Рэна. — Извини, — монотонно проговорил он. Юноши сзади утомленно выдохнули. — Ничего страшного, — сказал Паук, а затем увидел, насколько измученным выглядел тот библиотекарь. Ему либо правда было жаль, либо к нему вернулись некие грустные воспоминания. — Если хочешь на меня пожаловаться, то моё имя Свен. Свен Форсетти. Моё имя Свен Форсетти, и я, пожалуй, самый неудачливый человек на свете. Ведь только самые дорогие мне люди… бросают меня. Проклятье ли это, быть навеки одиноким?

***

Я родился в состоятельной семье дальнего востока, а мои корни и впредь принадлежали Аутогавии, где и жили некоторые мои родственники. Мой отец Леон Форсетти занимался производством телескопов на архипелаге, но вскоре перебрался и в центр Кальверштейна. Я очень редко его видел, однако каждая наша встреча была незабываемой. Мы смотрели на звёзды, лежа на траве, и просто болтали, а потом, приходя в дом, пили чай и читали книги. Я был маленьким, и такие дни всегда были для меня счастливыми. Но вскоре мой отец заболел. Мне не разрешали с ним видеться, говорили, что подхвачу от него вирус. Мы стали общаться ещё реже. А после он скончался. Я пришёл со школы домой и увидел мамины слёзы. Она рыдала в платок, но как только я пришёл, она сразу же попыталась мне улыбнуться, будто всё, как всегда. Я спросил у неё, где отец, но она промолчала. А потом сказала, что он превратился в звёздочку. — Мам, но люди не превращаются в звёзды, — с досадой в голосе произнес Свен. Мать вытерла платком мокрые глаза и вновь постаралась тепло улыбнуться. — Разве? — всё ещё со слезами говорила она. — Посмотри-ка ночью на небо, обрати внимание на самую яркую звезду. Не поверишь, но это и есть папа. — В самом деле? Отец? И правда, ночью я видел самую яркую звезду. Каким же глупым наивным мальчишкой я был, верил в эту чепуху. Однако именно эта чепуха заставила меня ещё больше заинтересоваться звёздами, из-за чего я и отправился на учебу в обсерваторию Дона Карлова, где и повстречал его… Был первый день учебы на Эредмире. Сотни учеников в сине-серых мантиях стояли на морозе и выслушивали речь главы этого заведения Винсента Виньента. Он, даже будучи стариком, говорил очень громко, и было ощущение, что снег с гор так и повалится от его твёрдого голоса. — Всё здесь? — осматривал учеников он. — Тогда начинаем распределение секторов. Первый сектор — южное крыло… И так он распределил каждый сектор, и Свен сразу понял, что не быть ему в первых пяти элитных секторах, которые располагаются на вершине. Как раз наоборот, он попал в последний шестнадцатый сектор, комнаты у которого располагались чуть ли не в самой библиотеке. До страха пробирало то, что я был совсем один. Повсюду тогда были компании, только что поступившие ученики уже нашли себе друзей, а я, как всегда, был где-то в стороне. Я тогда первый раз заскучал по дому. — Воу, привет! — ярко поприветствовал Свена один из учеников. — Кажется, мы с тобой соседи. Моё имя Исаак Гольдман, приятно познакомиться. Он протянул руку скромному Свену и игриво пожал её. — Я Свен Форсетти, — неуверенно пробормотал мальчик, отводя взгляд в окно, находившееся над кроватью. С самого начала он заметил темноватую кожу Исаака и поэтому, немного помешкав, решил спросить. — А ты… из Шаншито, да? — Да, именно! А ты? Его гиперреактивность и веселье не давало покою вечно скромному и стеснительному Свену, которому придется жить с ним в одной крохотной комнате. — Курт Айден. Исаак залился восторгом и на эмоциях плюхнулся на кровать, издавшую неприятный скрип, что не понравилось ни одному из мальчиков. Свен и от природы был весьма брезгливым. — Вау, Курт Айден… Говорят, там очень красиво ночью. Расскажи про Вечные Огни? Ой, нет. Лучше про обзорную башню. Ах, а у вас правда везде уже машины ездят? Как же первое время с ним было тяжело. Болтал без умолку, расспрашивал постоянно, наводил бардак, шумел, водил всех в нашу комнату. Я много раз злился на него, но, видя его вечно счастливое лицо, я не хотел обижаться на него. Ведь он, как-никак, был пока моим единственным другом. Все дни поначалу были скучными. Много книг, записей, сотни раз я переписывал учебники, и это казалось мне до ужаса утомительным. Однако звёзды… Они прекрасны. На ночное небо можно смотреть вечно, особенно если оно отражается на Мириаме — волшебном озере. Правду сказать, всё это место было потрясающе красивым и волшебным, не считая унылых будней за книгами. Ночь, обсерватория Дона Карлова, вершины Эредмир. Тёмно-синий цвет, сравнимый разве что синевой океана, омывал покрытые «сахарным» снегом горные вершины и заставлял его блестеть под сказочной россыпью ярких звёзд. Прозрачное озеро отражала в себе невероятную красоту ночного неба, серебряная поверхность фуникулеров, привозящих туристов к обсерватории, подобно зеркалу, сияла посреди темноты, а высокие винтажные фонари на улицах уже покрывались очаровательным инеем. Свен сидел на подоконнике, махая ногами, полностью утепленными из-за непогоды, и смотрел в окно, откуда виднелась почти вся территория. Может, он и был в последнем секторе и жил непонятно где, но вид здесь был наилучшим, что и скрашивало его довольно серую жизнь. Я был так поглощен идеями об обучении астрономии, что, по моему мнению, сделало меня ещё более занудным и ворчливым. Я признаю это. По каким-то причинам из обычного стеснительного мальчика я превратился в закрытого буку. Но даже Исаак, будучи моим единственным другом, терпел моё негожее поведение. Но вскоре появился он. — Дорогие ученики, к нам в этом году приходят преподавать студенты. В каждый класс придет один учитель, будьте добры с ним, — говорил Винсент своим обычным громким уверенным голосом. — Хорошо… — монотонно произнесли все, закатывая глаза. Почему-то никому не хотелось быть учеником студента, и всё же интересно было всем. Свен с другими стоят напротив него и слушал новую информацию, но в глубине души ему почему-то на всё это было плевать. Он смотрел в пол и не особо вникал в слова главы и постоянно думал о чём-то своём. На следующий день в класс заявился молодой юноша с чёрными волосами и бледным лицом, одетый в сине-серую мантию и с книгами в руках. Он казался таким воздушным и лёгким, что казалось довольно странно. В нём не было угрюмости или недовольства, он сиял словно звёзды, улыбался и подмигивал. Как ни странно, всем нравился новый учитель. Преподавал он так же легко, как и разговаривал. С ним и правда было весело и уютно. Сначала Свен не обращал на это внимания, и всё так же оставался невидимкой в своем классе, пока однажды не увидел, как его же одноклассники ворошили бумаги Винсента. — Эй! — окликнул он Дагера и Аврору, что рылись на столе главы обсерватории. — Зачем вы это делаете? Дагер помахал рукой и подложил к губам указательный палец, якобы прося того заткнуться. Свен, имея весьма прилежный, хоть и вечно недовольный характер, всё-таки воспринял это как нечто неправильное и хулиганское. Но Аврора — девочка, которая была его приятельницей — тихонько подбежала к нему. — Мы лишь посмотрим наши оценки. — Потом она начала смущаться. — Если хочешь, мы можем и тебе их подправить… — Вы чего? — попятился Свен. — Это же неправильно. Дагер взбесился, но делал он это как только можно тихо. — С чего ты вдруг так заговорил?! Какое тебе дело? — Но я… — Что, побежишь ябедничать? Побежишь ведь? Я тогда так испугался, что дар речи потерял. Мне было всего тринадцать, я ничего не понимал в ябедничестве, но считал это правильным. Я, сломя ноги, побежал к учителю, хотя никогда с ним особо не разговаривал. Но в то время я не нашёл лучшего решения. Но Свена догнали и повалили на землю. — Ты опять будешь жаловаться?! Опять расскажешь всем про нас, да, ябеда?! — кричал на него Дагер, держа того за воротник и не отпуская ни на секунду. — Таких как ты всегда будут ненавидеть. — Но вы поступаете неправильно… — сквозь лёгкое удушье говорил Свен, жмуря глаза то ли от страха, то ли от дискомфорта. — Вы это заслужили… — Да? Тогда ты тоже должен кое-что заслужить… — сказал он и замахнулся кулаком по лицу Свена, однако что-то его остановило. Его руку сжала чья-то другая рука. — Э? Учитель?! Позади него стоял и крепко держал за руку сам учитель мистер Кидд, который вечно веселый и радужный, а сейчас вдруг казался даже серьезным. Дагер вылупил глаза на него, пока Свен всё ещё лежал на полу. Пока нападающий мальчик не мог прийти в себя, мистер Кидд схватил его шкирку и с громким хлопком прижал к стене, не давая возможности прорваться сквозь его крепкие, что странно для учителя, руки. Свен, чуть привстав с пола, держался за шею и смотрел на этих двоих. — Мистер Кидд, чего вы здесь делаете? — спрашивал Дагер, отворачиваясь от претензионного лица. — Отпустите! — А нечего травить одноклассников, — весьма спокойно заявил он, говоря своим обычным повседневным лёгким голосом. — Это он нас травил! Отстаньте. — Отстать? — с наигранным удивлением спросил он. — А как же урок преподать? Я же учитель как-никак. После этого Дагер редко приставал ко мне. И вообще он стал паинькой, кажется, «урок» мистера Кидда сработал на нём. Я тогда смотрел на учителя по-особенному. Мистер Кидд помог Свену подняться с пола и, видимо, начал ждать благодарностей. — Спасибо, учитель… — как всегда скромно и тихо проговорил Свен, отводя взгляд и держась за больное место. — Ах, всё хорошо. Ты же из моего класса, да? Свен… — последнюю гласную он протянул, показывая, что не может вспомнить его фамилию. — Форсетти, — помог ему Свен, и тогда учитель Кидд тихонько посмеялся. Смех его всегда был искренним, тонким и порой даже кокетливым. Это всем нравилось, но в данный момент Свен подумал, что учитель смеется над его фамилией. От части это было так. — А ты знаешь, что бога правосудия звали Форсети? — Он подмигнул ему. — Иронично, правда? Ты ведь тоже, в каком-то роде, совершил правосудие. Свен заскромничал и опустил голову. Ему не всегда нравились такие разговоры, да и вообще говорить ему особо не нравилось. Может, из-за пассивной агрессии ко всем людям, а, может, банально стеснение и страх. Однако, даже имея такой характер, страшно рядом с учителем ему не было. Он долго молчал, и тогда мистер Кидд с улыбкой на лице начал медленно уходить от мальчика, но вдруг тот поднял голову. — Но в моей фамилии две «т», а не одна… — довольно уверенно произнес он, чем заставил юношу повернуться и посмотреть на него. От этого ему вдруг стало вновь жутко неловко, и он снова опустил голову, всё ещё пытаясь договорить мысль. — А в имени бога… одна «т»… На секунду Свен подумал, что сморозил глупость, но мистер Кидд добродушно усмехнулся. — Какой же ты милашка. После чего он ушёл, оставив раскрасневшегося мальчика позади. Стоит ли говорить, как я был смущен и рад одновременно? Это так необычно, но после его комплимента я так раскраснелся, что не смог сдержать опьяняющую улыбку на лице, а внутри меня вообще всё пылало ярким пламенем. Такого учителя я запомнил навеки. Такого веселого и милого, который покорил моё сердце. С каждым днем я всё чаще и чаще приходил к нему и разговаривал. Кроме него и Исаака у меня не было друзей, а все вокруг уже начали шептаться про меня и учителя. И с того момента, пожалуй, я стал улыбаться куда чаще. Рядом с мистером Киддом я улыбался постоянно, не обращая внимания на то, что все вокруг уже косились на меня. Ночь, обсерватория Дона Карлова, вершины Эредмир. Учитель и ученик сидели под окнами, снаружи которых шёл снег, освещаемый тёплым светом уличных фонарей, и читали книги, попивая горячий чай. Было так уютно, что даже ни говоря друг другу ни слова, это заставляло Свена слабо улыбаться, глядя на сидящего напротив учителя. Они сидели на полу в крохотной комнатке и чуть ли не касались друг друга коленками. Такая теплая атмосфера хоть и нравилась Свену, но всё-таки смущала его. Однако это заставило чувствовать себя особенным. Ведь мистер Кидд сидит именно рядом с ним и именно с ним изучает астрономию. — Учитель, — заговорил Свен, и после того, как юноша поднял сияющие глаза на него, сердце вновь затрепетало. — А Вам разрешено вот так беседовать со мной у меня в комнате? — Ну, я же не только с тобой так беседую. У меня двадцать таких же учеников, — беззаботно произнес он, после чего внутри Свена что-то щёлкнуло. Это было тем самым, что он не хотел услышать, дабы не рушить удовольствие, получаемое он встречи с учителем. Сам того не осознавая, Свен сжал руки в кулак. — И чай Вы со всеми так пьете? — как-то нервно спросил мальчик, и учитель поначалу не придал этому значения, но потом тут же распахнул глаза, будто что-то разъяснил самому себе, а потом снова их прикрыл. — Конечно… Мне стало ужасно стыдно за себя. Почему я думал, что учитель делает это лишь ради меня? Как я мог быть таким надменным? Только после нашей встречи я понял, что это была лишь ревность, которая обжигала мои лёгкие, ведь я знал, что не должен ревновать его к ученикам, но в то же время я неосознанно делал это. Смотря, как учитель общается со всеми ровно так же, как и со мной, у меня пропадало то неловкое чувство странной платонической любви к нему. Я с каждым днем всё больше уверялся: я лишь такой же ученик, как и все. И всё же кроме него не находилось людей, которые могли бы так яро разжигать моё сердце. 29 февраля. Для многих день рождения — это долгожданный день, однако Свен перестал их любить после смерти отца, потому что именно с ним каждый день рождения становился куда веселее и интереснее. Во время его пребывания в обсерватории никто ни разу не поздравил его, и он был этим даже доволен. А в этот день рождения ему стало ещё тоскливее, ведь в этот день из обсерватории уезжает мистер Кидд. Перед его отъездом каждый ученик попрощался с ним, ведь он стал по-настоящему крутым учителем, который заставлял улыбаться каждого, даже таких застенчивых как Свен. Вечером, когда мистер Кидд шёл по коридору из учительской комнаты, на ступенях у входа в библиотеку сидел потускневший Свен с опущенной, как всегда, головой. Он тут же обратил внимание на учителя, который легонько и игриво стукнул того по голове тетрадкой. — Учитель? — с грустью в голосе произнес мальчик, не вставая с места. — Ты чего здесь сидишь? — заботливо спросил Кидд, присаживаясь рядом с ним. Ответа не последовало, и тогда юноша приобнял Свена за плечо. — По какой причине грустишь? Родители с днем рождения не поздравили? — Мама всегда меня поздравляет, — не поднимая головы отвечал он. — А папа? По спине прошёл невидимый холодок. — А папа… он на небе. — После его слов мистер Кидд, казалось, потерял дар речи, но сразу же восстановился и продолжил слушать. — Превратился в звезду. Учитель поднес к губам большой палец и посмотрел куда-то в сторону, будто обдумывая что-то. — Хм… — промычал он. — Вот как. — Свен первый раз увидел на его лице странноватую грусть и смятение, но потом учитель снова загорелся. — Точно. Я понял, почему ты грустишь. Потому что я не поздравил тебя с днем рождения? — Нет-нет-нет! — застеснялся Свен. — Ничего подобного. Тем более, Вы поздравляли меня. — Поздравлял, но ничего не подарил. — Кидд постучал себе по голове, раздумывая над подарком. — Что же подарить тебе… Пока он вслух проговаривал все варианты, Свен улыбался ему и каждый раз махал руками. — Да ничего не надо! — Ха, я, кажется, придумал, — заявил мистер Кидд. — Я напишу для тебя стих. — Стих? — Да… На самом деле, я люблю писать стихи, хотя это сложно. — Он открыл тетрадку, достал из кармана ручку и начал писать что-то. — Сложно передать все чувства, ограничиваясь лишь одним листком бумаги. И всё же, если твои чувства были потрясающе переданы в стихе, значит ты либо выдающийся талант, либо весьма чуткий человек с бурлящими внутри эмоциями. Может, и то и другое сразу… Свен не отводил глаз с мистера Кидда, который писал черными чернилами в тетрадке, порой прикладывая к губам конец ручки и задумываясь, глядя куда-то в сторону. Помню, как тогда смотрел на него. Это было столь необычным, что я не сдерживал восторга. Это было волшебное зрелище. Через некоторое время мистер Кидд протянул Свену порванный листок бумаги, на котором был его стих. «От тени до света, морщина во времени, никогда не думал, что увижу тебя. Из пепла взбираемся, в пыль возвращаемся. Навсегда в моем сердце ещё один день. Ещё один день скрепит наши чувства, ещё один день все мечты воплотит. Высушит все наши мрачные слёзы, и этот день всего лишь один. О, чувствуешь ты огонь в своем сердце? Поддерживай пламя вечно живым. Глянь ты на эти печальные лица, факт твоей жизни прибудет у них. Прошепчу в твоем сердце, почти не таясь, обреченные песни словами любви. Стоя в темноте, ничего не боясь, я буду всегда на твоей стороне. Дождик смывает все тени сомнения. Скажешь «прощай» напоследок однажды. Блестит ярким светом, пришла из забвения наша несчастная призма надежды. Воспоминания наших годов не забыты. Не дай позабыть ты о них и другим. Пылающий свет отдается размыто, храни своё пламя вечно живым.» — Ха-ха… — стеснительно засмеялся Кидд, запустив в волосы руку. — Белиберду написал, наверное. Помню, я тогда хотел плакать. Не то, что бы стих был грустным или трогательным, я просто никогда бы не смог подумать, что есть такие неравнодушные люди как он. Меня это восхитило. Свен, держа в руках мятые листок, кинулся в объятья к мистеру Кидду, который приходил в изумлении и смятении одновременно. Прижимаясь к его груди, Свен проговорил: — Не уезжай. Сначала учитель даже растерялся, но потом положил руку на спину мальчику. — Не волнуйся, Свен. Я буду приезжать каждую осень и зиму, а пока должен уехать. Но когда вернусь… обязательно посмотрим с тобой на звёзды. С тех пор осень и зима были моими любимыми временами года. Пока все ждали теплого лета, я ждал по-особенному тёплую осень. А тот стих я до сих пор храню у себя. Сколько бы раз я его не читал, он всё такой же прекрасный.