Госпиталь

«Всюду плачет зима — этот год начинается с плача, » — Эта фраза явилась сама по себе по утру. Гололедом асфальт ненадолго, непрочно полача, Эта оттепель сеяла слезы на теплом ветру. (…) Я не знал — эта фраза казалась излишне лирична: Камуфляжные парни, забытые на площадях, Просто не различимы с вершины державной, столичной — Кто же выиграет партии, головы пешек щадя? (…) Всюду плачет зима — этот год начинается с плача, И солдатские матери в бедных квартирках не спят. (А. Сорокин)

      Обугленные, сломанные балки зло скалились из-под грязно-серого снежного месива. С мерзким скрежетом болтался флюгер — казалось, было что-то особо циничное в том, что эта жестяная фигурка героя какой-то сказки уцелела. Здесь был детский приют. Может, не самый лучший — воображение само дорисовывало вытертый линолеум в коридорах, жесткие кровати с драным бельем. И от этого совершенно лишние слезы щипали глаза. Теперь приют именно был. Остался в прошедшем времени.       — Наверное, всех успели эвакуировать, — Ветеран положил руку на плечо Лансу. Он сам в это не просто не верил — не думал. Просто помогал нашему младшенькому собрать сопли. — Пойдем. Здесь не осталось работы для нас.       Конечно, их обоих звали по-другому. Но прозвища въелись крепче имен. Самый старший — Ветеран. Мальчишка едва из медицинского, еще по-рыцарски верящий в справедливость этого мира — Ланцелот. Или просто Ланс. Лучику повезло меньше — обозвали в насмешке на фотофобию. И ваш покорный слуга, Лазарь — потому что святой, да к тому же больной… на всю голову. Только полный псих мог поехать туда, откуда в отставку выслали его учителя, сломленного морально и физически. Доказать, что сможет не сломаться. Имена вообще старались не использовать — как будто это могло обмануть смерть, и она не найдет.       Надо было отвернуться от пожарища. Надо идти. Да и смотреть больно. На счастье, для меня тогда ужас еще не стал привычным — и как-то странно притягивал. Последний взгляд…       — Стойте. Там что-то шевелится…       — Слезы. Ветер. Крысы с воронами, — перечислил Ветеран, но в свою очередь присмотрелся к полузаваленному входу.       Я бросился туда же прежде, чем он отдал приказ, — для ветра и ворон медик с боевым опытом уделил слишком много чести. И тем более прежде, чем до Ланса дошло, и он ненормально-тонко пискнул «ой, господи…». Там действительно шевелилось что-то живое. И человеческое.

***

      Боль — это не темнота и не кровь, что было бы понятно. Боль — это слепящая вспышка. После которой ты уже не знаешь, темно или нет.       Но в тот раз слепоту расколол мужской голос:       — О господи, малец, вылазь…