Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

Что случилось за те двое суток, что меня не было? Перевернулся мир? На землю сошёл бог? Кальтенбруннер женился на еврейке? (Штирлиц)       Звонкая песня лилась рекою по улицам села***. Было то время, когда утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собирались в кружок, в блеске чистого вечера выливать свое веселье в звуки, всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки; а песни все не утихали.       Да, было такое время в селе Малиновке. Не оно ли вдохновило классика на создание поистине бессмертных «Вечеров на хуторе близ Диканьки»? К несчастью, или же, напротив, к счастью, минуло оно. К счастью, потому что сам Гоголь уже не увидел, как ушли на фронт парубки, как посмурнели девушки и затихли песни. А в последние несколько недель вечера в селе знаменовались совсем другими звуками и явлениями, возникающими вместе с тревожным запахом резеды.       Не сладостные малороссийские песни под бандуру, а вопли тех, кого лупили этой самой бандурой по голове, встретили сыщика и медиума, выскочивших рука об руку из немецкого штаба. Стремительные сумерки смыли с лица земли бронеутюги и роттенфюреров, которые исчезли бесследно с последним солнечным лучом. В свои права вступала дикая малиновская ночь.       Но Штольман, как обычно, был озабочен только одним – безопасностью Анны Викторовны. Опасность же, на его пристрастный взгляд, проистекала от непонятного эсэсовца, внешне похожего на князя Разумовского. А Яков Платонович при любых обстоятельствах предпочитал, чтобы он держался от барышни Мироновой подальше. Анна же Викторовна, вновь обретя своего Штольмана, вовсе перестала чего-либо бояться, полагая, что когда он рядом, с ней и вовсе ничего не может случиться.       - Есть ли у вас план, Яков Платонович? - осведомилась она.       - Есть ли у меня план? Да у меня целых три плана, - решительно ответствовал Штольман. – В копну, в церковь или в гостиницу? Куда предпочитаете, Анна Викторовна?       - А вы мне предложение изволите делать? – довольно улыбнулась девушка. – Не прошло и трёх лет? Тогда предпочтительнее начинать с церкви, а не с сеновала.       Мрак под тыном и деревьями начинал редеть; место становилось обнаженнее. Они вступили наконец за ветхую церковную ограду в небольшой дворик, за которым не было ни деревца и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком луга. Церковь деревянная, почерневшая, убранная зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого служения. Свечи были зажжены почти перед каждым образом. На алтаре покоились уложенные со всем почтением странные предметы: пуговица и конский недоуздок.       Посреди церкви в кругу, очерченном мелом, стоял на коленях молодой человек в подряснике, по виду самый обычный бурсак. На скрип отворяемой двери он истово закрестился, отчаянно вопя и размахивая кадилом, словно тать кистенём:       - Чур, чур меня! Изыди!       - Что с вами, почтеннейший? – холодно осведомился сыщик. – Белены объелись? Мы венчаться хотим, а вы от нас отделываетесь, будто мы пуговицами вразнос торгуем.       При слове «пуговица» бурсак побледнел, затрясся и закосился в алтарь, где лежал означенный предмет.       - Успокойтесь, любезный! – одёрнул его Штольман.       - Да как тут успокоиться? – заблеял бледный, как смерть бурсак.       - Почём я знаю, как? «Отче наш» прочтите десять раз. И самогонкой запейте. А потом уж обвенчайте нас, будьте так любезны! Третий год ведь мыкаемся. Перед людьми уже неудобно.       - Венчаться? По православному обычаю? – не поверил счастью бурсак. - Пить не будете? Голые танцевать не будете при луне? Эх! Прокачу! В смысле, повенчаю.        - Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, - сказал Яков Платонович. - Но почему вы думаете, что мы способны танцевать в голом виде?       - Тут есть такие, - сокрушённо заметил философ. – Как ночь, так они приходят. Вначале мило здоровкаются, потом чокаются и пьют. Только горилка и закуска у них невидимые, а куролесят они наяву. Пьют мухоморовку. Что за мухоморовка такая, и чем её закусывать, науке неизвестно. А уж как напьются – вовсе спасу от них нет. То пляшут, то бочку с порохом в церковь закатят и гнездятся на ней все скопом. А то им медицинские процедуры подавай. Санитару какому-то молятся.       - А что это у вас за реликвии такие странные? – Штольман озадаченно покосился в алтарь и недоумённо воздел бровь.       - Да это не у меня, - вздохнул философ. – Это у них, у баб малиновских! Недоуздок – от лошадки, что от смеха померла в ромашках. А пуговица, говорят, от кальсон того самого санитара Яшеньки.       Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества летящих крыл.       - Знаете, мы, пожалуй, пойдём! – Анна Викторовна решительно ухватила возлюбленного за локоть и повлекла к выходу.       - Аня, а как же венчаться?       - Можно и повенчаться, - хладнокровно заметила затонская духовидица. – Но если сюда эти фетишистки нагрянут, то я за сохранность вашего нижнего белья не отвечаю. А есть в селе еще какая-нибудь церковь?       Бурсак вздрогнул и опасливо огляделся.       - Молельный дом есть. На другом конце села. Да только не ходили бы вы туда. Тут, вишь, на пуговицу от Яшиных кальсон молятся, а там тот же Яша навроде антихриста. Ибо в пороках погряз и выгрязать обратно не собирался. Была в ихнем городке одна невинная душа - и ту, злодей, соблазнил промеж ромашек и рестораций. Воспользовался, а сам слинял... в командировку. Яко человеце из праха созданный быти, да во прах уйде, тако же оный Иаков из командировки возникати, в командировку и отлучатися. Таков постулат ихней еретической веры.       - Анна Викторовна. Предлагаю переходить к плану Б и сразу идти на сеновал! – решительно сказал Штольман.       Философ Хома Брут тоскливо поглядел им вслед и снова бухнулся на колени в тщетной попытке вернуться к чтению Писания.       За порогом церкви царила глухая полночь, раздираемая криками, несущимися от центра села к околице. Сыщик прислушался и на всякий случай достал из кармана револьвер.       - И куда нам теперь, Анна Викторовна? На свежем воздухе оставаться – небезопасно для психического здоровья.       - Это верно ты, сынок, говоришь! – скрипучий голос звучал словно бы ниоткуда, сопровождаемый духом крепчайшего самосада.       Сыщик двинулся на голос и запах и за шкирку выдернул из кустов ветхого деда в вышиванке и будёновке.       - Ты бы полегче, милок! – незлобиво откликнулся дед. – А то я ведь и обидеться могу.       - Кто таков? – коротко спросил Штольман.       - Я-то Щукарь, а вот ты кто таков будешь?       - Следователь Штольман, Яков Платонович.       - Ой, лышенько! – от расстройства старик всплеснул руками и даже выронил свою «козью ножку». – Да чего ж тебя к нам занесло? Это же тебя они все тут и ищут! Через тебя они и с ума посходили. Спасайся, хлопче, тикай, покуда цел!       Но ни спастись, ни утечь Анна с Яковом Платоновичем уже не успели. Из темноты понадвинулась черна бабья толпа с факелами, вжимая обоих вместе со Щукарём в обомшелый тын.       - Он! – восторженно пронеслось в толпе.       Штольман вздрогнул, несмотря на всё своё мужество. Анна же Викторовна выдернула из тына кол и взяла его поудобнее.       - Да не, не он, - вдруг засомневался кто-то. – Мне телевизор совсем другого Яшу показал.       - Да какой у тебя телевизор? – заорали в толпе. – КВН поди, с «рыбьим глазом».       - У меня «Самсунг»! Это у вас чёрно-белый ящик с лампами. И Яша у меня самый правильный!       Из задних рядов внезапно высунулась патлатая старуха с бельмом на глазу       - А не командировочный ли это будет?       - Какой еще командировочный? – огрызнулись впередистоящие. - Не видишь – приличный человек.       - На кой мне видеть, баба – она сердцем чует! Командировочный и есть! А вы до сих пор, как дуры на пуговицу от кальсон молитесь.       Слово за слово – и в воздух полетели платки и клочья волос. Дед Щукарь подхватил сыщика и медиума под локти и поспешно увлёк в кусты.       - Фух! Эти уже не страшны, - с облегчением выдохнул он. – Они теперь до утра могут разбираться, у кого телевизор правильной марки.       Старик деловито устремился в бурьяны, прокладывая путь Анне и Штольману, которые молча следовали за ним, проникнувшись всей серьёзностью ситуации. Ярок, заросший лещиной и терном, вывел их к старой мельнице. И тут они напоролись на новый отряд.       - Замри! – скомандовал Щукарь и сам поспешно выполнил свой совет, растопырив руки, словно пугало в подсолнухах.       Сыщик и медиум поспешно последовали его примеру. Немногочисленная группа баб с суровыми лицами и дрекольем прошагала мимо, словно бы не заметив беглецов.       - А это кто такие? – шёпотом спросил Штольман, впечатлённый внушительным арсеналом в руках у воительниц.       - Тихо ты! – шикнул Щукарь. – У них слух знаешь какой? Звон слышат из самых дальних астралов. Это шатуны – разновидность особо злобная. Где дракой запахнет, они тут как тут. Прибегут из своих астралов и накинутся скопом. Для тебя-то они не опасные. На самом деле, они к тебе давно уж остыли: не смотрят, не читают, не молятся. И сами не сочиняют, потому как талантов нет. Но ежели в ком талант прорежется – вот тут держись! Шатуны такое непотребство учинить могут!       - Это какое же? – с опаской поинтересовался сыщик.       - А любое. Потому как у них свобода и права человека. Могут тебя солдатам отдать, чтобы, значит… ватова-этова. А могут твою ненаглядную за кого попало пристроить.       Яков решительно сжал револьвер:       - Не отдам!       - Знамо дело, ты не отдашь. Да ведь они тебя и спрашивать не будут. Содом какой, або инцест – им всё ладно. Одна радость, что таланты у них редко случаются.       Внезапно шатуны, давно проследовавшие мимо, круто и слаженно развернулись, словно кто-то скомандовал им: «Кругом!» Из балки, которую только что покинули сыщик и медиум, выбирались какие-то зловещие скрюченные тени.       - А вот теперь тикаемо! Упыри! – пискнул старик и порскнул в темноту.       Анна Викторовна с Яковом Платоновичем следовали за ним, путаясь в бурьяне и не задавая более вопросов. За их спинами шатуны с завыванием сшиблись с упырями. Сыщик, барышня и их провожатый продолжали бежать до тех пор, пока жуткие звуки битвы не затихли вдали.       - Утекли, - Щукарь бухнулся на траву. Анна со Штольманом повалились рядом, судорожно хватая воздух пересохшим горлом.       - А это кто был? – спросила барышня, стискивая руку любимого.       - Самая страшная нежить, - ответствовал Щукарь. – Упыри, которых на перекрёстке дорог закопали. Вот они для тебя, парень, самое зло и есть! От них ни один Штольман ещё целым не уходил. То ножиком пырнут, то из пистоля стрелят, то ядом отравят. А голубка твоя чтобы, значит, спасала.       - Я правильно понял? - дёрнул головой Штольман. – Эта разновидность нечистой силы хочет меня изранить, а потом отдать Анне Викторовне? На это, пожалуй, я согласен.       - Я не согласна! – твёрдо заявила Анна Викторовна. И на всякий случай обняла его локоть покрепче. По счастью, вокруг было тихо. Более не слышались вопли беснующейся в Малиновке нечисти.       Беглецы вновь поднялись на ноги и побрели по открытому полю, небо над которым слабо мрело, обещая в недальнем времени рассвет. Дед Щукарь, как Вергилий в дантовом Аду, ковылял впереди. Внезапно Штольман встал, как вкопанный.       - А это что за меланхоличный клубень? – озадаченно спросил он.       Перед изумлёнными взорами сыщика и барышни в предутреннем тумане возникло странное существо – с бесформенным тельцем, вислым хоботом и сложенными на изрядном пузике тонкими ручками. Существо было бледно-фиолетового цвета. При виде беглецов оно не пошевелилось. В нескольких шагах от первого угадывался другой такой же. А при внимательном взгляде оказалось, что всё поле ими утыкано квадратно-гнездовым методом.       - А их ты, милок, не бойся, - ласково сказал дед. – Это ждуны второго сезона.       Штольман недоуменно сощурился:       - Это что, секта какая-то? Вроде адвентистов седьмого дня?       - Навроде того, - Щукарь свернул самокрутку и устроился подле ждуна, не подающего виду, будто кого вообще замечает. – Только ждуны совсем незлобивые. И вреда от них никакого. Сидят себе и ждут, никого не трогают.       Яков Платонович с сомнением покосился на ждуна, невозмутимого, словно Будда.       - А какого пола эти… гм… существа?       - Да обоих, - махнул рукой дед. – Так-то они людьми были. Это у них навроде болезни. Вначале пялятся в экран, потом улыбаться начинают бессмысленно. А уж как они фиолетового колера становятся – всё, пиши пропало – ждут! И ждать будут до скончания времён.       - Бедные, - сердобольно вздохнула Анна Викторовна и погладила по голове ближайшего ждуна. Тот тихо заурчал в ответ, будто кошка. – А много их?       - Ой, много, барышня! Сидят на каждом километре – от Берлина до Находки. Про Берингов пролив не скажу, а по ту сторону – в Штатах и Канаде тоже ждуны завелись. Даже в Земле Обетованной, сказывают, штуки три есть.       - М-да... В сравнении с вашей Малиновкой Бедлам – престижный курорт! – хмыкнул Яков Платонович. - Анна Викторовна, я идиот! Всю ночь пробегали впустую, сколько времени потратили даром.       Ответить духовидица не успела. Внезапно тихая украинская ночь содрогнулась, словно от взрыва. Отчаянно забрехали малиновские собаки. С деда снесло будёновку.       - Ох ты ж! – отчаянно возопил он, приседая. – Кто-то етическую силу помянул!       - Какую силу? – подозрительно сощурился Штольман.       - Сам знаешь, какую! – рявкнул Щукарь. – А только произносить это вслух никак нельзя.       - А то что? – в бытность свою полицейским произносил Яков Платонович ещё не такие слова, и ничего страшного с ним покуда от этого не случалось.       - Бедствия всякие, - перекрестился дед и вновь напялил будёновку. – Сила-то эта – она ненашенского происхождения. Немец какой-то, говорят, изобрёл. А как из наших кто ненароком её помянет, жди недоброе.       - Яков Платонович, там призрак! – дрогнувшим голосом сообщила Анна Викторовна.       Штольман проморгался и тоже понял, что его видит. Из кукурузных зарослей выломился могучий мужской силуэт. Лунный свет бледно скользил по некогда белому халату и играл бликами на лысине и лезвии громадного тесака.       - Александр Францевич, ну вы здесь как? – с досадой выдохнул сыщик, узнавая вполне материального доктора Милца.       - Да нет же! – отчаянно выкрикнула духовидица, разворачивая любимого в другую сторону. – Смотрите!       Над тонущей в тумане старой мельницей соткалась в западной части неба мужская голова с львиной гривой и окладистой бородой. Глаза полыхали лиловым пламенем. Из разверстого рта раскатисто донеслось на чистейшем немецком языке:       - Он должен дочитать! Таково единственное следствие, вытекающее из законов производства прибавочной стоимости и законов определения ее нормы!