Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

Не люблю, когда меня держат за болвана в старом польском преферансе. Я игрок, а не болван (Штирлиц)

      Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных? Зло войны и благо мира до такой степени известны людям, что с тех пор, как мы знаем людей, самым лучшим пожеланием было приветствие «мир вам».       Но мир ещё только предстояло завоевать, до него оставались долгих полтора года войны. Но советский солдат уже заставил землю вращаться в правильном направлении, оттолкнувшись ногой от Урала. Ещё не был сломлен хребет врага, но ярость благородная вскипала, как волна, и каждый, в ком жила совесть и любовь к своей Родине, поднимался, силясь найти своё место в этом неумолимом потоке бойцов, на этом кровавом пути, в конце которого была общая Победа - одна на всех.       Алексей Егорович Ребушинский тоже ощущал, что обязан приносить пользу, что не зря он оказался в этой зачумлённой Малиновке, находящейся в эпицентре тайфуна и чёрной воронки. Он не умел стрелять или драться, но было же что-то, чего не могли герои, собравшиеся вокруг него для выполнения этой странной боевой задачи. Они не могли. Но он – мог!       Вначале журналист затеялся выпускать малиновскую фронтовую многотиражку. Но это усилие никто не оценил по достоинству. Тогда он задумал написать роман, сделав героем советского разведчика. Название пришло к нему само – «Мгновения осени». Оставалось уговорить Штирлица поделиться с Алексеем Егоровичем подробностями своей биографии, но на это штандартенфюрер категорически не соглашался. К идее он отнёсся скептически, пробурчав под нос:       - Нас всех губит отсутствие дерзости в перспективном видении проблем.       Судя по всему, предложения Ребушинского он даже не слышал, погружённый в свои мысли.       А зловредный Штольман, в очередной раз надругавшийся над лучшими чувствами будущего светоча мировой литературы, безжалостно бросил ему:       - Делом займитесь!       Соединившись вместе, эти две мысли произвели настоящий переворот в сознании Ребушинского. Он понял, что именно ему предназначено встать на пути безжалостного молоха мировой войны. Его судьба – узнавать тайное и прозревать незримое.       Однажды ночью он даже отважился отковырять от картофельного поля ждуна второго сезона и притащить его героическому советскому разведчику в надежде, что это странное существо способно видеть всё, что творится в астралах. У него было стойкое ощущение, что в бесформенных головах ждунов таится настоящий микрокосм фантазии, способной создавать миры и альтернативные пространства. Но Штирлиц лишь повел брезгливо арийским носом и велел оттащить меланхоличный овощ обратно. В способность ждунов повлиять на ход мировой истории он категорически не верил.       Но Алексей Егорыч не потерял надежды стать нужным, полезным и незаменимым. И тёмной украинской ночью, когда Анна Викторовна, помавая в воздухе солдатской портянкой, отправилась на разведку к окраинам таинственной аномалии, Ребушинский с проворностью соскользнул с кресла и выбрался из хаты.       Проводив ревнивым взглядом спиритку, которой конец ноября во всей красе наступал на пятки, заметая девичьи следы, проложенные следом за собачьими, Ребушинский повернулся в другую сторону и пополз параллельно экватору, сжимая в зубах дареный парабеллум.       Каждый шаг отважного журналиста был пропитан болью и страданием, ибо бороздя бескрайние просторы лопухов, Алексей Егорович напоролся на яму. Но на подходе к заветной стене яму удалось с большим усилием отпороть, отчего жить стало лучше и веселей.       В глубине слышалось журчание фонтана, где находилась оранжерея. На самом деле это, конечно, был не фонтан, а просто днём раньше неуклюжий бронеутюг, проезжая по прямой, сковырнул водяную колонку. И оранжерея тоже была не оранжереей, а запущенным садом Трындычихи. Но Ребушинскому, чьё воображение будоражила эта чудесная фраза, вычитанная на прошлой неделе в одному ему известном месте, хотелось видеть именно оранжерею в фонтане – и никак иначе.       Ещё несколько неверных шагов – и в свете крупных апрельских звезд, густо утыкавших осеннее малиновское небо, перед бесстрашным резидентом во всей красе предстала его Страшная Тайна. Ребушинский жадно обшарил взглядом скромную белёную стенку строения, таившегося на задах хаты деда Щукаря. Намётанный глаз журналиста сразу определил, что за те несколько дней, которые он провел в обществе героических сыщиков, разведчиков и мушкетеров, стена была заново вымазана мелом и украсилась новыми надписями. Высокий штиль неизвестного автора в очередной раз вызвал в скромной душе Ребушинского настоящую бурю, но журналист собрал свое самообладание и не позволил ревности обвиться вокруг него калёным железом. Этот образ тоже не давал ему покоя уже много дней.       Напомнив себе о высокой миссии, резидент вытащил стило и принялся методично копировать творения неведомого соперника. Это требовало от Ребушинского немалой выдержки - таинственный обитатель малиновских астралов вконец распоясался и писал по-русски готическими буквами.       Журналист раскрыл свой замусоленный блокнот, послюнил карандаш и тщательно вывел: «Из кустов послышался радостный лай, а затем выскочило подросшее Своенравие». Несомненно, эта информация относилась к Райхенбаху, удивительные качества которого обладали потрясающей способностью жить собственной жизнью. Про Офицерскую Выправку Ребушинский был уже наслышан. Почему лаяло Своенравие командира дивизии он, правда, не понял, но решил, что Штирлиц в этом наверняка разберётся.       Прочитав следующие строки, он пришёл в священный ужас. Кажется, органы фон Райхенбаха служили вовсе не для того, для чего были предназначены на первый взгляд. Они тоже были его секретным оружием. Особенно страшны были глаза бригаденфюрера: «Разломав сургучную печать, глаза забегали по нескольким строкам», «…тяжелым, не мигающим взглядом он поедал ее обнаженное плечо»       «Велика мощь силы етической» - машинально подумал журналист и вздрогнув, ощутил, что его собственные глаза покинули предназначенное им место и вознамерились поселиться на лбу.       На холмах Малиновки лежала ночная мгла, ничьи глаза не поедали его из темноты, и успокоенный Ребушинский вернулся к своему занятию. Уступать Анне Викторовне пальму первенства в благородном и опасном деле разведчика было нельзя, значит, следовало извлечь из стены как можно больше информации о стратегических замыслах командира дивизии. И резидент старался изо всех сил. Правда, новая информация его несколько озадачила: «Он прижался к ней бёдрами, вышибая из головы посторонние мысли».       Журналист застенчиво порозовел всеми фибрами своей души, но, подумав, старательно перенес творение неведомого автора в блокнот. В конце концов, это могло иметь прямое отношение к военному делу, поскольку больше походило на описание неведомого приема непобедимой борьбы барицу.       Дальнейшее содержимое стены его еще сильнее вдохновило. Здесь речь явно шла о военных планах:       «Фон Райхенбах стоял с безупречной осанкой и слушал приводимые доводы гауптштурмфюрера 1-ой роты разведывательного батальона против аргументов гауптштурмфюрера 3-ей роты. Каждый из них старался убедить в своей правоте бригадефюрера, губы которого были плотно сжаты».       Определённо следовало довести до Сил Альянса, что в окружении Фон Райхенбаха помимо Офицерской Выправки имеется еще и Безупречная Осанка. Не считая, разумеется, гавкающего Своенравия.       Дальнейшая история повествовала о том, что от частого построения в брикет аргументы гаупштумфюрера 3-й роты сделались железными, и он с легкостью сокрушил ими незащищенные доводы гауптштурмфюрера 1-й роты, после чего упомянутый гаупштурмфюрер сложился вдвое и больше доводов не имел. Но это Ребушинский законспектировал весьма небрежно, торопясь перейти к следующему пункту:       «Хлопок двери он принял за слугу».       О, да! Героический товарищ Штирлиц должен это знать! Кажется, подручные Райхенбаха обладают способностью становиться невидимыми, а потому их начальник ощущает их приближение по столь незначительным признакам. А скрип форточки командир дивизии наверняка принимает за советского разведчика. Или наоборот, советского разведчика – за скрип форточки.       Окрылённый, журналист ринулся к следующей строке, чьи печатные буквы призывно темнели на стене таинственного малиновского форума: «Чернила забегали по бумаге, выводя ровным почерком», «Здравый смысл на своих двоих с криком вылетел в окно…». Чудовищные способности предметов, окружавших Райхенбаха, могли объясняться лишь загадочной Етической Силой – и ничем иным.       Прыткопишущее Перо застыло в пальцах отважного резидента. Могучее журналистское воображение изо всех сил пыталось взлететь в неведомые выси вслед за витиеватой мыслью неведомого соперника, но с горечью пало ниц. А потом он вдруг узрел такое, что голая, измученная земля задрожала, надломилась, застонали и попадали деревья.       Скопировав всё, что находилось на поверхности, Алексей Егорович вдруг сообразил, что более ранние записи тоже могут таить в себе ценную стратегическую информацию. Поэтому он послюнил палец и принялся стирать свежий слой побелки, словно монах, скоблящий пергамент, чтобы вновь писать шедевры на этом новоявленном палимпсесте. Отскрести всю стенку времени не хватало, оттого Ребушинский пристроился в правом нижнем углу. Подобно археологу, вскрывающему древние Помпеи, журналист ногтями сдирал с таинственной стенки слои побелки, всё глубже уходя в историю малиновского форума. В глазах зажгло при виде новых и новых строчек, всплывающих из тьмы веков: Я сам решил что с ней будет Не защитив её , я сам её казнил Лишь крик души.. А я её любил .... Может ...мне её простить Не простят люди и Бог на небе . Но может , стоет спросить "Зачем она так ? Засем она их убила ?" Друзья со мной . Одинок даше с ними Я сам палачь Я сам и жертва Миледи , я знал её как девушку простую с улици Как молодую красотку И она легко играет роль Ей эта роль по зубам Я палачь отомстить ревнасть , боль .. Прости , Анна но это я не сам это моя ревнасть ....       «Не то, совсем не то!» - в досаде пробормотал Алексей Егорович. Найденный текст явно относился к мушкетёру Атосу. Но поскольку оный мушкетёр нашёл родственную душу в затонском сыщике, сойдясь с ним на почве любви к коньяку и картам, то об этом открытии журналист решил мстительно умолчать. Пусть, пусть помучается! К тому же, письмена явно не принадлежали к эпохе Второй мировой.       Алексей Егорович продолжал скрести с тем же усердием, как в углу скребет мышь. Вдруг что-то упало, звякнуло, разбилось, разлетелось – стена внезапно закончилась и перед завороженными глазами малиновского резидента разверзлась неизвестность.       Затаив дыхание, Ребушинский приблизил зрачок к образовавшейся дыре и заглянул в подпространство. Подпространство в ответ взглянуло на него, и шумно вздохнув, прохрипело:       - Я твой отец, Люк!       Голос ворвался в сознание и дробью отбивал слова.       «Это морзянка?» - озадаченно подумал Ребушинский.       Подпространство тянуло к нему длинные руки, покрытые чёрными волосами, с широкими запястьями и ухоженными пальцами по одному перстню на каждую. Алексей Егорыч шарахнулся прочь, неизвестно почему пытаясь пересчитать в штольманах то ли перстни, то ли пальцы. В воздухе отчётливо запахло резедой.       - Ты не он? – разочарованно спросило подпространство. Рука, упиравшаяся локтем в столешницу, так и застыла, раскрыв пальцы веером.       - Не я! – пискнул Ребушинский.       - Тогда заковыряй обратно!       Проклиная свои ошибки, резидент схватил мочальную кисть и ведро с мелом, спешно замазал дыру на стене и опрометью кинулся прочь. Добытые с таким риском для его бесценной жизни ценные бумаги вплотную прижимались к его груди.

* * *

      Вернувшись в штаб Сил Альянса, располагавшийся на старой мельнице, Алексей Егорович вновь едва не подвергся атаке ревности. Но поскольку самообладание его было не столь железным, как у Райхенбаха, он впал в отчаянье и едва не сполз по косяку, когда увидел, что Анна Викторовна вернулась раньше него и уже с азартом наносит на план огневые точки противника, которые любезно показал ей командир дивизии. Штольман глядел на неё с тихой нежностью и восторгом и тискал за спиной неведомо откуда взявшийся аленький цветочек.       Но что со Штольмана взять, кроме уголовного дела? Беда в том, что и Штирлиц относился к принесённой девушкой информации весьма благосклонно.       - А ещё, Яков Платонович, обратите внимание вот на это. Когда Райхенбах потерял сознание, его дух продиктовал мне: «Анна увидела вдалеке правый берег Днепра». Но переправлять войска с левого берега Райхенбах не собирался. Получается, что у немцев есть телепорт?       - Получается, Анна Викторовна, получается, - пробормотал Штольман. – Осталось только найти, где его скрывают.       - Возможно, что тут. Поглядите, какая странная диспозиция: «Кругом землянки, дзоты, палатки. Бессметное количество немцев».       - Бессметное – то есть, без сметы? – нахмурился сыщик. – А сметы у них составлены в рейхсмарках или в штольманах? Не помните?       - В штольманах, - уверенно сказала барышня Миронова. – Я это очень хорошо запомнила. Дело-то, как обычно, в деньгах?       - А диспозиция и впрямь какая-то чудная, - Штирлиц склонился над планом, нанося на причудливую линию малиновского фронта дзоты и землянки. – Землянка как новый вид укреплений?       - Ну да! – нетерпеливо воскликнула затонская духовидица. – Он их так и называет: «оборонительные укрепления». Видимо, у него есть в запасе и укрепления наступательные. А ещё военное положение в каждой землянке. И телепорт – возможно, в одной из них же.       - Да погодите вы! – ворвался в разговор возбуждённый Ребушинский. – У меня!.. я принёс действительно важное! Вот здесь, смотрите! Это же стратегические планы Райхенбаха: он убеждён, что Красная Армия попытается завладеть Никополем и затем дойти до Киева, и готовится отражать наступление!       Штирлиц и Штольман потрясённо переглянулись.       Дух Карла Маркса склонился над картой боевых действий и голосом Копеляна произнёс:       - Красная Армия, пребывая, в блаженном неведении о стратегических построениях бригаденфюрера, успела полностью освободить Киев к 6 ноября 1943 года совершенно независимо от Никополя, но несгибаемую уверенность Райхенбаха это не поколебало. Штирлиц начинал подозревать, что немецкий генералитет встретил исчезновение военного новатора в пространственно-временной аномалии под Малиновкой коллективным вздохом облегчения. Никополь наши войска освободили только через три месяца после описываемых событий - 8 февраля 1944 года.       - Брикеты, полукруглы, оборонительные укрепления, состоящие из дзотов и землянок, фронт, стянутый в одну точку. А Райхенбах – действительно новатор в военном деле! – подытожил Штольман. – Ни одна военная академия мира не учит своих курсантов таким тонкостям.       - Теперь я понимаю, почему его спровадили из Италии, едва там запахло порохом, - задумчиво сказал Штирлиц. - Его присутствие на фронте – настоящая катастрофа для любой армии, где он сражается.       - Неясным остаётся одно, - вздёрнул бровь Яков Платонович. – Как с такими талантами он дослужился до бригаденфюрера?       - А это потому, что в ставке Гитлера все малахольные! – жизнерадостно сообщил стратегам Горбунков, появившийся в дверях.       - Ну вы откуда знаете? – поморщился Штольман. - Да об этом вся Красная Армия знает, - лицо Горбункова выразило великолепное недоумение, – а мне один авиамеханик сказал.       - Во всяком случае, те, кто встречался с Райхенбахом, - пробурчал Штирлиц.       - Там это… ребята горючего добыли, - доложил Горбунков. – Будете?       - Семён Семёныч! – укоризненным хором откликнулись Штирлиц и Штольман и дружно покосились на Анну Викторовну. Анна же Викторовна просто подошла и отправила Балбеса в нокаут метким ударом сковородки.       - Только через мой труп! – воскликнула она.       Штольман поёжился, уловив в её голосе металлические интонации маменьки Марии Тимофеевны.       Алексей Егорович тоже поёжился и понял, что сегодня он, пожалуй, не будет настаивать, чтобы ему присвоили звание Героя Советского Союза. Барышня Миронова в таком настроении, что это может быть попросту опасно. К тому же, душа журналиста настоятельно требовала немедленно начать лечение водкой. Лишь мысль о сковородке останавливала.