Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

Смерть от жизни отличается двумя факторами: объемом и движением. Живой обитает в закрытом помещении значительно большем, чем гроб, и имеет возможность это помещение, называемое домом, семейным очагом, клиникой для душевнобольных, бардаком, парламентом, время от времени покидать или, наоборот, посещать. (Итальянец в Берне)

      Зеленые волны кукурузы с двух сторон подкатывали к узкой полоске дороги. Мирно шелестели длинные сочные листья. Там, в полумраке высокой, в человеческий рост, кукурузы, надежно и прохладно. Пылающий диск висел над полями, окрашивая макушки стеблей в алый цвет, но в самих зарослях царил полумрак. Ветер совсем стих, и над кукурузными шеренгами, которые стояли не шевельнувшись, висели ароматы невидимой бродящей в них жизни.       Одинокий человек, бесшумно пробиравшийся сквозь бескрайнее поле, остановился и грозно нахмурился, поводя из стороны в сторону раздувающимися ноздрями. Ароматы эти были ему знакомы. Кровь закипела в жилах, сердце забилось быстрее. Ладонь крепче обхватила рукоятку единственного оружия и, низко пригнувшись, человек двинулся туда, откуда пахло надвигающимся врагом. Кукурузные ряды сомкнулись за ним, как морские волны.       Сезон для кукурузы выдался на редкость удачным. Стебли росли один к одному, человек, нырнувший в полумрак зарослей, мог проплутать по этим однообразно-правильным, уходящим в никуда рядам целый божий день, но искать пришлось недолго. Укрывшись за могучими стеблями, преследователь недобрым взглядом окинул врага, что молча двигался в неизвестном направлении, прорываясь сквозь ветви, сшибая кусты и ломая мелкие деревья'.       Что влекло его именно сюда – в заросли малиновской кукурузы? Почему не в картофель, не в бузину, не в подсолнухи? Впрочем, все это пустое. Что бы этот несчастный ни искал среди бескрайнего кукурузного моря, его судьба была уже предрешена. Как и всех тех, кто явился сюда до него… кто придет после. В глазах преследователя все они выглядели одинаково: промытые конечности двигались с трудом, бинты прилипли и начали гноиться.       Ладонь любовно огладила ручку блестящего тесака. Стойкие ароматы приятно щекотали ноздри. Нашептывал ветер, рождая в душе покой. Удобного момента не пришлось долго ждать – враг повернулся спиной, демонстрируя гордый разворот плеч, и неумолимый преследователь ринулся вперед, высоко занося тесак.       Блестящее, тщательно стерилизованное лезвие нацелилось прямо в сонную артерию, но в последний момент убийца разглядел жгут, плотно охвативший шею. Это было нечто новое - хотя к зрелищу жгутов, наложенных вкривь и вкось на все доступные места, он уже был привычен. Тактику пришлось изменить – человек с тесаком страшно оскалился и, приловчившись, отрезал ногу.       Сверкающими глазами, в которых отображался праведный гнев, он несколько мгновений наблюдал, как враг неуклюже пытается уползти, упираясь в землю руками и единственной оставшейся ногой, на которой также болтался тяжелый резиновый жгут. Кровь всё текла и текла сквозь трясущиеся пальцы под колени. Наконец, пальцы окончательно увязли в густой, горячей крови, хрипящее тело вздрогнуло и замерло. Умирая, его взгляд застыл на небе.       Могучая фигура в лучах заходящего солнца размахнулась от плеча. Сверкнуло широкое лезвие – и голова жертвы покатилась прочь, ловко отделённая от шеи, несмотря на защищающий её резиновый жгут.       - Сорок первый! – удовлетворённо выдохнул убийца, вытирая свое мясницкое орудие о парадную форму зарубленного, и сделал ещё одну отметку на ручке тесака.       Потом извлёк из кармана давно не стираного халата платок и аккуратно промокнул вспотевшую лысину.       Конечно, с гораздо большим удовольствием доктор Милц зарубил бы того, кто довёл этого беднягу до такого плачевного состояния. Но, несмотря на то, что в квази-дивизии медицинского персонала было больше, чем штатной численности войск, в кукурузу пока не совался ни один из них. Похоже, что врачи и медсёстры Райхенбаха были сделаны из другого материала, чем их несчастные пациенты, и их никогда не ранили.       Вонь, которую источали повязки, намотанные кое-как на очередное «дитя кукурузы», говорили сами за себя. Собственно, это и был основной признак, по которому Александр Францевич узнавал об их приближении. Он перевернул покойника на спину и принялся рассматривать его со всем вниманием исследователя.       - Так. Что у нас здесь? Синдром длительного сдавливания, конечно. И, как следствие, гангрена, разумеется. Не повезло вам, батенька! Попались в лапы своих дивизионных коновалов. Зачем вы им позволили жгуты накладывать, а? – Милц посмотрел на убитого, как на нашкодившего подростка. – У вас же, милейший, закрытый перелом правой голени! Тут гипс положен, а не жгут. А теперь что? Я вас спрашиваю! Молчите? Нечего вам сказать?       Обезглавленный покойник, разумеется, не ответил доктору. Вместо него в перламутровом небе соткался дух Карла Маркса и голосом Елены Малышевой сообщил, что в рейхе отмечается кризис перепроизводства жгутов и спринцовок. Который приводит к тому, что спрос на них создаётся искусственно, путём применения данной медицинской манипуляции при всех видах ранений, травм и даже соматических заболеваний.       - Ну, и куда это годится, батенька? – запальчиво воскликнул доктор. - Если бы я любую болячку лечил жгутом и клистиром, в Затонске бы вообще уже населения не осталось. Я уж не говорю о той естественной убыли, которая нужна для того, чтобы ЯкПлатоныч мог встречаться с Анной Викторовной.       - Наша резиновая промышленность работает хорошо. В отличие от лёгкой, лёгонькой промышленности, - голосом Алисы Фрейндлих обиженно парировал классик научного коммунизма.       Доктор собрался было возразить, когда ноздри его уловили новую волну зловония. В следующее мгновение послышался треск сухих кукурузных стеблей, через которые незряче ломился очередной бывший солдат Тысячелетнего Рейха. Неизменные резиновые жгуты украшали обе руки с почерневшими пальцами, которых к тому времени оставалась уже ровно половина от положенного природой количества.       - Сорок второй, - тяжело вздохнул Милц и начал подниматься, опираясь на свой тесак. Последние трое противников повстречались ему аккурат сегодня, и он чувствовал себя изрядно уставшим. Возраст у Александра Францевича был далеко уже не призывной, а Сороковой оказался малым скользким и вертлявым – явно из самого свежего пополнения, залеченного до смерти после последней попытки прорыва.       По счастью, Сорок второй был не таким. Он двигался дёрганной, вихляющейся походкой опытного зомби, уже давно утомлённого загробной жизнью. Снести ему голову не составило большого труда. Доктор Милц отдышался и сурово приказал духу Карла Маркса, выжидательно зависшему над побоищем:       - Ну, чего встал? Краску неси, звёздочки рисовать будем.       На рукояти тесака уже становилось тесно от отметок.       А сам тем временем принялся изучать очередного покойника со всей страстью патологоанатома, заскучавшего без дела.       - Эк, голубчик, какая у вас богатая внутренняя жизнь! – иронически сообщил он Сорок второму. – Аскариды, нематоды. И даже, гляди-ка! – замечательный бычий цепень! И что мы в данном случае имеем? Смерть от интоксикации, я полагаю? Куда же смотрела вся эта ваша клистирная команда? И жгуты не помогли?       О медиках дивизии «Дас Райх» у Александра Францевича мнение было самое невысокое.       Как он сам попал на фронт, доктор Милц имел самое смутное представление. Просто однажды обнаружил себя в операционной у самого переднего края. И ни один особист не поинтересовался у него, как это немец и лютеранин оказался в советской армии, когда все иные злополучные представители диаспоры вот уж два года обживали бескрайние акмолинские степи.       Впрочем, деятельность его в качестве военврача продолжалась крайне недолго. Доктор Милц, оперируя последнего тяжелораненого, отпустил двух медсестёр перетащить из дальней палатки, к которой подступали немцы, прооперированных бойцов. Куда и за каким лешим они их тащили, если поблизости не было никакого транспорта для эвакуации, для Александра Францевича так и осталось тайной. Как и то, почему он сам предпочитал оперировать тяжёлые случаи без ассистента. Хотя кому и зачем нужны такие ассистенты, как «мисс Нежински», он тоже не мог взять в толк. Жгутами бывшая фрейлина Её Величества увлекалась так, словно проходила медицинскую подготовку там же, где и весь медицинский персонал, приданный танковой дивизии СС.       В действиях дивизионных медиков явно чувствовалось влияние могучего военного гения фон Райхенбаха. Известные со времен Пирогова сортировка и зонирование персонала блистательно игнорировались – на поле боя широким полукруглом выходили операционные сестры. Вслед за медсестрами со скрипом выезжала мобильная водокачка, приспособленная для промывания ран конечностей.       Персонал второй танковой дивизии был суров и решителен – немцы ничего не знали об антисептике и всем прочим способам лечения предпочитали наложение жгутов. За пазухой каждая дивизионная медсестра носила пинцет, которым вытаскивала осколки, напрочь игнорируя существование корнцангов и зажимов Кохера. В полевых сумках медиков тоже водились вещи странные. Наткнувшись на спринцовки, доктор Милц уже готовился увидеть также гинекологические зеркала и абортцанги, но вместо этого находил то кружку Эсмарха, то таблицы Брайля, то отоларингоскоп.       Выжить после столь квалифицированной медицинской помощи удавалось очень и очень немногим. Но и толком умереть несчастные жертвы сумрачного тевтонского гения тоже не могли. Солдаты дивизии «Дас Райх» один за другим поднимались из неглубоких братских могил и ведомые не то туманом с запахом резеды, не то зловещей етической силой, устремлялись в окружавшее Малиновку шуршащее море кукурузы.       Что за неведомая цель влекла бывших эсесовцев вглубь этого моря, на окраине которого нашел себе прибежище доктор Милц? Первого живого покойника, бредущего сквозь таинственные, сумрачные заросли, он прикончил из чистой жалости, ведомый исключительно долгом врача и гуманиста. А возможно, это сработал рефлекс патологоанатома, узревшего перед собой нечто, источавшее миазмы сепсиса и гангрены. За первым последовали второй, и третий... Рука затонского хирурга была тверда. Снова и снова вспыхивало солнце на лезвии тесака, и по высокой, в человеческий рост кукурузе пробегал ветер — точно чьи-то огромные легкие выдыхали воздух.       Александр Францевич даже успел в какой-то мере полюбить свою нелегкую и интересную работу – всегда на свежем воздухе и с людьми. Она его бодрила. Впрочем, на сегодня он и так уже изрядно поубавил численность противника, так что мог позволить себе отдых. А потому зашагал прочь из кукурузы, с удовольствием напевая себе под нос:       - Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный       Десятый наш клистирный батальон,       Десятый наш клистирный батальон…       В селе Доктор Милц обычно не рисковал появляться. Всё же он был немцем, а попробуй докажи кому-нибудь в нынешнюю смутную пору, что ты появился на свет и прожил свою жизнь в те времена, когда фашизм и народиться не успел? Любой немец в нынешних обстоятельствах оказывался врагом априори.       Но и примыкать к изуверам, провозгласившим превосходство одной нации над другими и на этом основании запустившими настоящий конвейер смерти, Милцу не позволяла его совесть врача и человека. Свой среди чужих, чужой среди своих – он продолжал блуждать в бескрайних зарослях кукурузы, аккуратно обходя живую силу противника и методично уничтожая мёртвую. И очень надеялся, что если дивизия постоит в Малиновке подольше, ему удастся существенно подорвать её боеспособность.       Впрочем, было одно место, где он мог хотя бы время от времени отдыхать, чувствуя себя в безопасности после своей отчаянной партизанской борьбы. Аккурат сегодня ему надлежало явиться туда, чтобы пополнить запасы зелья, заменявшего ему медицинский спирт. Александр Францевич во фронтовых условиях мог себе позволить многое. Но крошить зомби Райхенбаха не продезинфицированным тесаком он себе позволить не мог.       Превосходный самогон, по крепости почти не уступавший спирту, варила местная жительница Ярина Назаровна Дума. Милц, долго искавший по запаху хату, где производился наиболее качественный алкоголь, выбрал её жилище, по счастью оказавшееся к тому же на самом краю занятого фашистами села. Здесь он ещё рисковал появиться самой глубокой ночью, при условии, что в эту ночь не было тумана. Странный малиновский туман, по своим галлюциногенным свойствам напоминавший приснопамятный затонский, Александр Францевич давно уже собирался изучить. Но каждый раз ему подворачивался очередной неупокоенный солдат Райхенбаха, и научные интересы снова уступали место воинскому долгу.       Сегодня тумана не было, и украинская ночь была тиха, как ей и положено. Доктор огородами добрался до Ярининого тына, не без ловкости преодолел его, не порвав халата, и выбил условную дробь в ритме «Прощания славянки». Дверь тихо отворилась.       Внутри царила самая умиротворяющая атмосфера. Горела керосинка, в свете которой на столе были разложены труды классиков марксизма и составленные по ним конспекты. Уютно пахло первачом.       Человек с острой бородкой и хмурыми бровями, сидевший над книгами, поднял голову и умильно осклабился:       - О, Францыч пришёл! Хозяйка! Почки два раза для моего друга лекаря!       Милц увидел, что гость Ярины Назаровны изрядно пьян. Видимо, фирменная закуска из «синеньких», которую Иоанн Васильевич пышно именовал «икра заморская баклажанная» не слишком защищала его организм от пагубного влияния горилки.       - Будут вам почки, батенька! – недовольно произнёс он. – С песочком и с камнями. И печень с циррозом. Если не прекратите потреблять это снадобье внутрь.       - Оставь, боярин! – отмахнулся царь. – Водка добрая, анисовая. Ключница делала. Лепота! Ну, не идёт у меня без неё «Капитал» окаянный, хоть плачь!       Похоже, труды незабвенного Карла Маркса окончательно сломили неукротимый нрав грозного царя. В первую встречу доктор помнил его трезвым и куда как свирепым. Сурово двинул туда-сюда своими кустистыми бровями и иронически произнёс, подтягивая к себе резной посох:       - О! Ещё один немец Кемску волость требовать пришёл!       Теперь Кемска волость была позабыта, но и прибавочная стоимость толком не усвоена. Иоанн глядел на Ярину мутным взглядом и жалобно тянул голосом быка, живота решаемого:       - Хозяйка! Ну не могу я эту книгу бесовскую читать! Пожалей ты меня, грешного!       Дух самого Карла Маркса, сплотившийся в красном углу под божницей с собственным портретом, иронически глядел на него.       - О, явился, супостат! – уныло простонал Грозный. – На кол бы тебя, так ты уже помер.       Алкоголь, однако же, делал настроение московского монарха неустойчивым и подбрасывал ему идеи, весьма далёкие от смирения и человеколюбия.       - Может, тебя того... на бочку с порохом посадить? Вознесёшься али нет? Где тут бочка с порохом? Опять ваша сила нечистая в церковь утащила?       Основоположник научного коммунизма иронично осклабился и произнёс голосом Максима Штрауха:       - Социализьм, това’ищи – это советская власть плюс элект’ификация всей ст’аны!       Иоанн явно собирался что-то ответить, да не успел. Дверь внезапно распахнулась с лёгкостью перевёрнутой страницы. На пороге стоял Атос. У него был вид судьи, посланного самим богом. За спиной у графа маячили ещё трое в голубых плащах.       Ярина Назаровна всплеснула руками, выронила тарелку и прижала к груди вышитый рушник, которым её вытирала. Александр Францевич по изменившемуся цвету её лица констатировал явный скачок кровяного давления. Аналогичные признаки читались на лице первого из четырёх визитёров. Причём, в данном случае они недвусмысленно угрожали инсультом. Доктор двинулся к мушкетёру, намереваясь посчитать ему пульс и совсем забыв про зажатый в кулаке тесак. Но его опередил Иоанн, с пьяной улыбкой подавший руку графу:       - Очень приятно, царь!