Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

— У меня есть коньяк. Хотите выпить? — Спасибо. У меня тоже есть коньяк. — Зато, вероятно, у вас нет салями. — У меня есть салями. — Значит, мы с вами хлебаем из одной тарелки. (Разговор в вагоне)

      Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения. Среди лиц, садившихся со мною за пиршественный стол, попадались иногда удивительные подлецы!       Так говаривал консультант и профессор чёрной магии Воланд всякий раз, как вспоминал фон Райхенбаха – человека и водопада. Честь разделить трапезу с Мессиром этот господин заслужил долгим и беспорочным служением злу на поприщах не столь разнообразных, сколь омерзительных. Предательство, шпионаж, обман и сутенёрство входили в число наиболее прокачанных его скиллов.       Но любимым занятием человека и водопада было совращение. С тех пор, как мужская сила Райхенбаха заменилась силой етической, любимым его развлечением было заманивать к себе невинных дев и доводить их до погибели. Оказавшись в окружении Прямой Спины, Офицерской Выправки и Несокрушимого Самообладания, вооружённых джентльменским набором соблазнителя стоимостью в сто штольманов и ещё один штольман с печкой, девы быстро утрачивали всякое политико-моральное состояние и становились лёгкими жертвами извращённого сексуального гения. В джентльменский набор неизменно входили: трость с серебряным набалдашником, стоившей по меньше мере как три оклада Штольмана, кнут в холёных руках и фигура столь высокого полёта, что при виде неё рука сама тянулась к охотничьему ружью. Под настроение также могли быть задействованы дворец не далеко от Зимнего дворца, а ограда его сада упиралась прямо в Казанский собор, голос, похожий на дьявольский и ухоженный мизинец. Последний был, как правило, особенно неотразим.       Добившись, чтобы их сердце катапультировало в горло, ибо в таком виде они предаются плотским фантазиям, обмякают и превращаются в уязвлённых, Райхенбах имел привычку оставлять девиц у себя на всю ночь и злобно НИЧЕГО С НИМИ НЕ ДЕЛАЛ. Не то чтобы не хотелось, но вот как-то не моглось.       Эта изощрённая жестокость создала ему славу опасного соблазнителя, превзошедшего Дон Жуана и Казанову вместе взятых. С такими заслугами фон Райхенбах был включён в самое блестящее общество, какое только удостаивалось приглашения на весенний бал Сатаны, но ни разу не почтил его своим вниманием.       - Не пришёл? – всякий раз спрашивал Воланд.       - Никак нет, Мессир, - отвечал ему Коровьев. – Во плоти ему в Россию никак нельзя, а духом он, извольте видеть, всё не становится.       - Никак не подохнет, скотина, - вздыхал Сатана и вновь принимался терпеливо ждать героя, который избавит человека и водопада от бремени земного существования.       Сегодня Райхенбах был совершенно не готов не только к сексуальным извращениям, но даже к самому завалящему предательству, которое обычно давалось ему не сложнее пускания ветров. А всему виной, как всегда, проклятый пёс Штольман. Он не только не сломался под пытками, но ещё и сумел сбежать, прихватив с собой камин. Последнее было особенно обидно, поскольку на камине стояла ваза, которая стоила 67 тысяч 385 рублей. Теперь Райхенбах стоял посередине осколков и смотрел на них глазами размером с блюдца.       Запасы етической силы следовало немедленно пополнить старым испытанным способом, о котором не догадывалась ни одна живая душа. Зажав зубами, он что-то обвёл на карте, записал у себя и снова принялся изучать местность. Вдруг что-то звякнуло со стороны шкафа, и бригадефюрер отнял глаза от бумаг.       В дыре, которая зияла на месте злодейски похищенного Штольманом камина, что-то сияло и двигалось. Движущееся сияние росло и приобретало тёмную форму, обернувшись в конце концов Анной Мироновой. Этому неслыханному трюку – сиять тёмной формой – её как-то обучил под большой стакан расстроенный дух Саурона. Но Райхенбах об этом, понятно, не знал.       А вот звяканье со стороны шкафа определённо заслуживало самого пристального внимания. А уж когда к нему прибавилось бульканье, Райхенбах понял, почему тёмная форма сияния Анны Викторовны была сегодня столь ослепительна. Она подогревалась самым лучшим пойлом, которым командир дивизии как раз собирался поправить свою пошатнувшуюся етическую силу.       – Положи, кому говорят. Это дорогой скотч. Я не для того вёз сюда, чтобы потом его распила глупая девчонка, которая единственное, что пробовала, так это наливку.       Но Анна сунула бутылку под мышку, вытянулась на носках, с любопытством высматривая, чем ещё можно поживиться. Один раз за сегодняшний день ей уже повезло. Не для неё, конечно, а для высшего командования, но то ли в честь Нового года, то ли после трехдневной болезни (а не потому что ей срочно требовалось помыться), но и Анне досталось два таза воды. Это было нечто и впрямь небывалое, потому что обычно высшее командование дивизии «Дас Райх» осуществляло гигиенические процедуры путём плюновения и растирания.       В логово заклятого врага девушку привели поиски Штольмана. Не то чтобы Яков Платонович никогда прежде не пропадал, но все его прошлые исчезновения были на совести ГлавАвтора, и поделать с ними Анна Викторовна ничего не могла. Не может же героиня явиться на квартиру к автору сценария и выжрать у него всё спиртное. К тому же, там обычно была только настойка из мухоморов, а на них у барышни Мироновой аллергия.       Райхенбах – совсем иное дело! Здесь Анна Викторовна готова была лечь костьми, принимая на грудь, даже если оно горит на открытом воздухе синим пламенем.       Страшный секрет происхождения етической силы командира дивизии действительно не знала ни одна живая душа. Но Анне о нём поведали две мёртвых души. Сегодня утром, аккурат перед похищением двух тазиков горячей воды из бани, к ней явились духи Рудого Панька и Кривого Ванька. Если с Рудым Паньком барышня была хорошо знакома, поскольку, как и всякий культурный человек, читала Гоголя, то Кривый Ванько был автохтонным обитателем Малиновки, до сих пор не отмеченным в анналах мировой истории и культуры. В родном селе Ванько славен был тем, что пил всё, что булькало, включая антифриз и гептил. Последний вначале стал причиной того, что глаза испытатели сделались ярко-жёлтыми, как у кота, и горели неугасимым светом. А однажды Ванько так наклюкался, что и вовсе трансклюкировал, обретая форму только подле особо ядрёных запасов спиртного. Его появление в Малиновке было явлением экстраординарным, говорящим о том, что в селе происходит нечто посерьёзнее тотального самогоноварения.       Рудый же Панько решил сопровождать его к Анне в качестве переводчика.       - Мнэ…хффф… ом… буль!.. – страстно выдавил Ванько.       - Слухай, дивчина, шо тоби казаты буду, - перевёл Панько.       - Ах, оставьте! – отмахнулась Анна Викторовна. – Он говорит вполне понятно. Примерно так же Яков Платоныч объясняется в любви.       При мысли о Штольмане, сердце болезненно сжалось. Перед глазами промелькнула невесть откуда взявшаяся картина: он спрыгивает с пролётки и произносит: «Я ехал как раз с преступления. Вас подвезти?» Затем перед мысленным взором возник узел с каким-то хабаром, который сыщик прижимает к груди. Из узла в разные стороны торчат подсвечник, шмат сала и новые сапоги. Кажется, Яков Платоныч ехал с преступления на оргию.       Анна помотала головой, прогоняя несуразное видение. Штольман – полицейский! Он с преступлений не ездит. Исключительно с места преступления. Изнемождённое лицо Анны казалось практически белым, небольшая морщинка от невыплаканных слёз пролегла между бровей.       Тем временем Ванько продолжил, склонившись прямо к её уху, так что от проспиртованного дыхания колыхнулась кудрявая прядь на виске – та самая, которую Штольман всё время тянулся поправить.       - Э-мг… пл… ах!       - Вот прямо так всё серьёзно? – нахмурилась Анна Викторовна прежде, чем дух Рудого Панька успел поведать о запасах неведомой, но особо забористой горилки, что хранится у Райхенбаха «у подполи и пид стрехою, заткнуто кукургузынням».       Когда же дух попытался рассказать о том, что имелось у Райхенбаха в буфете, язык полностью отказался ему служить. Ванько страшно завыл, закружился волчком, подняв в воздух штабные карты, все сорок колод, а потом вновь трансклюкировал. На сей раз, похоже, что навсегда.       Мысль о том, что Яков Платонович может находиться в этом чудовищном логове – в полной власти неведомой силы, подогреваемой страшным пойлом, от которого дохнут не только мухи, но и духи, Анна содрогнулась. Её душа рвалась на помощь любимому. А разум отчётливо подсказывал, что не стоит Штольману пробовать то, что у Разумовского хранится в буфете. А он может. Сигару же когда-то стырил.       И вот теперь она стояла перед заклятым врагом и разглядывала его лицо, ища малейший признак его слабости к ней. Наверное то, что он не изменился, тогда как ее жизнь приобрела новые оттенки и в какой из них окрашен князь со своим предложением предстояло понять. Его чёрные глаза затягивали Анну как в воронку, ее посетила мысль, что на нем хорошо сидит темно-серый сюртук.       Но если внешне Райхенбах был окрашен тёмно-серым, то оттенок его ауры был настолько омерзительно коричневым, что Анну Викторовну передёрнуло. То ли это был цвет его фашистской идеологии, то ли просто просвечивала субстанция, из которой состоит его душа.       Кажется, командир дивизии любой ценой хотел отвлечь её от бутылки, которой она так удачно завладела. Он предложил ей поесть. И это было то ещё испытание. Она поужинала наваристым супом и куриной ножкой. Остальное в ее ослабленный организм не влезло. Райхенбах заметил, что ей следует лучше питаться, у него солдат на войну не хватает, а выделить двоих, чтобы те рыли ей могилу в случае кончины, он не в состоянии, поэтому Анне придётся есть за нескольких.       «Как Нина Аркадьевна?» - с испугом подумала барышня Миронова, вспомнив, что той был в пору китель, снятый с дюжего эсэсовца.       Анна мотнула головой, скидывая наваждение, и подхватила со стола бутылку. Райхенбах поморщился – эта единственная бутылка виски была на вес золота и её распивали самым отвратительным способом, совершенно не желая прочувствовать восхитительный вкус или хотя бы создать видимость осознания своего везения. Он тяжело вздохнул, когда Анна слизала языком капли с горлышка.       Силясь отвлечь её от драгоценной ёмкости, он принялся выбалтывать ей военные секреты.       – Да, скорее всего нам придётся покинуть насиженное гнездышко, Анна Викторовна. Житомир сегодня взяли, а с ним в придачу несколько железнодорожных станций и больше сотни населённых пунктов.       – Почему вы мне рассказали? Не боитесь, что я могу сбежать и рассказать своим?       Наверняка, на это он и рассчитывал. Ведь советское командование наверняка не в курсе продвижения собственных войск, общий ход Житомирско-Бердичевской операции анализировался им под глубоким наркозом, а генерал армии Ватутин командовал 1-м Украинским фронтом, не приходя в сознание.       К тому же, освобождение Житомира едва ли имело отношение к судьбе Якова Платоновича. «Господи, только бы он не пропал ещё на пять лет! Я выпью что угодно, съем кого угодно, мухоморы не только пить, но и курить буду, сама превращусь в ждуна – только бы он вернулся живым и невредимым!»       Белая как снег, у неё не было сил ни молиться, ни роптать на судьбу. Анна зажмурилась и повернулась, положила голову князю на грудь – совсем как прыжок со скалы в холодную каменистую пропасть.       Райхенбах испуганно отодвинулся. Он и етическую-то силу не успел пополнить, мужская же покинула его лет двадцать назад и с тех пор возвращаться не желала, несмотря ни на какие оккультные ухищрения. Что поделать, возраст!       Он надавил на нижнюю губу, смакуя над ней власть. Это было единственное, на что он был способен в настоящий момент. Не зная, как поблагодарить, язык ворочал сухое «спасибо». Затем выдал фразу бывалого соблазнителя женщин:       - Кофе, виски, потанцуем?       Анна не выносила балы, но собиралась ответить очередную учтивость, когда взгляд Райхенбаха внезапно прикипел к окну. То, что творилось за окном, оказалось сродни удара под дых». Там четыре мушкетёра, приведённые коварной Анной Викторовной, дружно приканчивали вторую и последнюю цистерну бесценного эликсира, от которого зависела его етическая сила. Лидировал граф де Ла Фер, который всасывал жидкость с эффективностью мотопомпы, и это на нём никак не отражалось. Разве только он хмурил брови да становился ещё грустнее, чем обычно.       От увиденного бригаденфюрер почти лишился дара речи, из уст его вылетало что-то нечеловеческое, в слабом приближении похожее на тявканье и рычание на убогом гугл-немецком. На игривое рычание ее брови поползли вверх.       Разумовский содрогнулся и попытался отодвинуться. Но брови продолжали ползти на его рычание, в то время как сердце госпожи Мироновой, как и положено, катапультировало в горло и теперь отчётливо трепыхалось между гландами. При этом зубы красавицы, внезапно тоже зажившие своей жизнью, с чавканьем глодали под столом куриную косточку, оставшуюся от обеда.       Райхенбах понял, что мощь етической силы из его чудесного эликсира передалась затонской духовидице, сделав её способной на самые удивительные и противоестественные вещи. Пока она ещё этого не осознала, но страшно подумать, что будет, когда до неё это дойдёт!       Тем временем страстные губы, которые он давно втайне желал, закончили прогулку по буфетной полке, спрыгнули с неё и зависли перед его лицом, скривившись в жуткой ухмылке и выдохнув потусторонним голосом:       - Где Штольман?       От продолжения кошмара Райхенбаха спас милосердный удар бутылкой по затылку.       - Не стоило это тащить через три границы, - констатировал штандартенфюрер Штирлиц, отбрасывая опустевший сосуд и перешагивая через бездыханное тело фон Райхенбаха.       Тем временем представители французского Сопротивления, покончив с эсэсовскими запасами спиртного, подтянулись в кабинет бригаденфюрера.       - Сурово вы с ним, - заметил Арамис, видя, что бывший князь даже не пытается прийти в сознание.       - Всё равно разговор был дурацкий, - отмахнулся Штирлиц.       Анна Викторовна, вновь ставшая единым целым, едва Максим Максимович вырубил Райхенбаха, стояла в сторонке и молча глотала слёзы.       - Но где же Штольман?       Ноги её ослабели, глаза закатились.       — Ко мне, друзья мои, помогите! — закричал д'Артаньян. — У нее холодеют руки, ей дурно… Боже мой, она лишается чувств!       Пока Портос во весь голос звал на помощь, Арамис кинулся к столу и хотел налить стакан воды, но остановился, увидев, как жутко изменился в лице Атос: он стоял перед столом, уставив застывшие от ужаса глаза на одну из бумажек, и, казалось, терзался страшным подозрением.       — О нет, нет, это невозможно! — повторял он. — Бог не допустит такого преступления!       Дрожащей рукой граф поднял лист и прочёл вслух: Столько времени под давлением, Столько времени под недомоганием. Сука, прям душит горло, Заедает горечью невольно. Столько верил и только ей, Слишком многое прощал ей. А сейчас ты просто в нуль, Как ствол в кобуре и без пуль. Забыл совсем какой день, По всему телу чувствуешь лень. Сейчас не вернуть всё обратно, Но ты бы не с ней и заново. Но тут же как солнечный день, Жестоко разорвало твою лень. Неожиданно открылась дверь И тут же взгляд врезался в дверь.       - К нему применяли метод устрашения? – то ли спросил, то ли констатировал Штирлиц.       - Они его пытали, - догадался Арамис.       - Этим… - произнёс д’Артаньян дрогнувшим голосом.       - Ну, в таком случае, сейчас они знают о нас всё, - пробасил Портос. – Такое не выдержать никому.       - Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе, за исключением редких случаев после применения специальных мер головорезами Мюллера, - не согласился с ним Штирлиц.       Атос же молча смотрел в зияющую дыру на месте камина и, казалось, пытался сопоставить в уме какие-то факты.       Портос порылся на столе Райхенбаха и поднял другой лист.       - О, а тут опять про любовь, гляньте-ка! Глаза девы, подобные нимбу. То ли смерти, то ль счастья желают. Уж простил бы Он бедную нимфу, Но измен никогда не прощают. Вот уж лодка подъедет на остров, Взглянет нимфа с укором на мужа... Он - подлец, негодяй и боров, Но она без него уж не может...       Представив глаза, подобные нимбу, с грохотом упал в обморок Арамис. Д’Артаньян с облегчением констатировал:       - Хорошо, что мы с вами, Портос, не разбираемся в стихах.       - Ваша правда, - откликнулся гигант. - А тут вот ещё. Любезный Атос, по-моему, это о вас!       Он с чувством прочёл: Оказался Адом Рай Ты меня предала Так и знай Я тебя никогда не прощу Пусть всегда буду пьян И грущу По тебе, по себе, По тому то уже Я вовек не верну И во сне как увижу тебя, Так проснусь Весь от страха дрожа Ведь не скажешь ты Как тогда - я люблю Лишь одно - иди в Ад! Не прощу!       Атос внезапно побледнел, как смерть. Потом лицо его начало приобретать нездоровый зелёный оттенок. Он с рычанием рванул на груди рубаху. Остальная одежда с треском расползлась сама под натиском стремительно растущих мышц густо зелёного цвета. С мучительным стоном, более похожим на рёв, граф стиснул голову руками и кинулся вон, круша дверной проём, ибо стал ростом в полных двадцать футов. Издалека донёсся его горестный вопль:       - Опя-а-а-ать!       - Что это с ним? – почесал в затылке Портос.       - Кажется, эликсир Райхенбаха в сочетании с местной поэзией порождает в организме какие-то мутации, - предположил Штирлиц.       - Зато теперь его уже точно не изнасилует Халк, - слабо улыбнулся с полу Арамис.       Анна Викторовна отвела руки гасконца, на нетвёрдых ногах подошла к дыре на месте камина.       - Хотите сказать, что Яков Платонович тоже превратился в какое-то чудовище?       - Не хочу, - вздохнул штандартенфюрер. – Но приходится. Да вы не расстраивайтесь, Анна Викторовна! – попытался утешить он.       - А я и не расстраиваюсь, - в голосе барышни Мироновой отчётливо прорезался металл. – Чудовищем он был всегда. Немножко больше, немножко меньше – роли не играет. Я его всё равно найду. Хоть бы и вместе с печкой!