Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

Разведчик или сдается сразу, или не сдается вовсе, за исключением редких случаев после применения специальных мер головорезами Мюллера (Шелленберг).

      Стенограмма совещания у фюрера        «Присутствовали Кейтель, Йодль, посланник Хавель – от министерства иностранных дел, рейхслейтер Борман, обергруппенфюрер СС Фегеляйн – посланник ставки рейхсфюрера СС, рейхсминистр промышленности Шпеер, а также адмирал Фосс, капитан третьего ранга Людде-Нейрат, адмирал фон Путкамер, адъютанты, стенографистки.        Борман. Кто там все время расхаживает? Это мешает! И потише, пожалуйста, господа военные.       Путкамер. Я попросил полковника фон Белова дать мне последнюю справку о положении люфтваффе в Италии.       Борман. Я не о полковнике. Все говорят, и это создает надоедливый, постоянный шум.        Гитлер. Мне это не мешает. Господин генерал, на карту не нанесены изменения на сегодняшний день в Малиновке.        Йодль. Мой фюрер, вы не обратили внимания: вот коррективы сегодняшнего утра.        Гитлер. Очень мелкий шрифт на карте. Спасибо, теперь я увидел.       Кейтель. Генерал Гудериан снова настаивает на выводе наших дивизий из Малиновки.       Гитлер. Это неразумный план.       Борман. Надо быть трезвым политиком, господин фельдмаршал…       Кейтель. Я военный, а не политик.       Самолёт приземлился глубокой ночью, шасси грубо коснулись земли и всех сильно тряхнуло. Он притворился, будто проснулся: недовольно поморщился и размял руки. Большинство проспали всю дорогу, но Манштейн последние полчаса переговаривался со своими помощниками. Ничего нового фон Райхенбах не узнал. Он терпеть не мог догадываться и угадывать. Вся ситуация осложнялась непростыми взаимоотношениями. У них был общий план, намеченный в Берлине.       Этот кретин Манштейн, воображавший себя талантливым стратегом и командующим группы армий «Юг», всерьёз полагал, что от его решений что-нибудь зависит. Но Манштейн зависел от фюрера, хотя и осмеливался с ним спорить, а сам фюрер зависел от того, кто незримо стоял за его спиной. Настолько незримо, что даже стенографисты не заносили его в стенограммы заседаний.       Рейхенбах с досадой вспомнил последнее выступление вождя. Гитлер снова оторвался от шпаргалки и нёс полную чушь. Райхенбах поморщился.       Никто во всём Рейхе, включая самого Гитлера, не знал, какую громадную роль играет в его судьбах скромный командир танковой дивизии СС. Все победы германских, итальянских и японских войск были обеспечены его тактическим гением. Все поражения были на совести таких ослов, как Манштейн или Гудериан. Вот и сейчас, сидя вместе со своей непобедимой дивизией в пространственно-временном пузыре под Малиновкой, он обеспечивал незыблемость германских позиций на никопольско-криворожском плацдарме. И с горечью предвидел, что скотина Манштейн годы спустя в своём опусе «Утраченные победы» ни словом не упомянет о его роли.       Райхенбаху мучительно хотелось, чтобы хоть кто-нибудь осознал его незримую, но решающую роль в событиях этой войны. СС и Вермахт взаимодействовали, его дивизия помогала оборонять позиции, давала необходимый медперсонал. Сейчас карты смешались и они действовали куда сплочённее, чем ещё несколько месяцев назад. Но чаще всего он получал уже утверждённые приказы, выполнить которые требовалось незамедлительно. Своей первостепенной задачей он считал заручиться доверием и попасть в приближённый круг. Более приближённый.       Помочь в этом ему должна была загадочная и непобедимая сила, познанию которой он посвятил многие годы стараний и опытов. И сейчас, когда он достиг вершин в мастерстве владения этой силой, ему почти удалось добиться, чтобы его заметили. Командующий группы армий «Юг» Эрих фон Манштейн советовался по вопросам военной стратегии не со своим прямым подчинённым - командующим 4-й танковой армией Эрхардом Раусом, даже не с командиром 48-го танкового корпуса Германом Бальком, а напрямую с командиром танковой дивизии «Дас Райх» Францем Клеменсом фон Райхенбахом.       Более того, Райхенбаху удалось добиться, чтобы его дивизии, безвылазно сидящей в котле под Малиновкой, поручили не сдавать Кировоград и Кривой Рог. До сих пор этот участок фронта отстаивали сотни тысяч солдат Рейха, но одним щелчком пальцев, парой слов и всем напряжением етической силы Райхенбах заставил исчезнуть с карт всю 8-ю армию, а также 30-й пехотный и 57-й танковый корпус. Теперь ему предстояло удерживать фронт силами восьми тысяч человек - несокрушимой цепью плотностью в одного солдата на 15 метров. Эсэсманы, уже изрядно слежавшиеся в брикетах, восприняли эту весть с нескрываемым облегчением.       Прибыв к месту расположения своей дивизии, Райхенбах первым делом поспешил избавиться от черновиков вчерашней речи фюрера. Тайна красноречия Гитлера должна была оставаться тайной для всех в Райхе. Ещё никогда камин не видывал столько ценных листов и не служил отходной ямой. Пропитавшись кровью, они вспыхнули, синее пламя в раз поглотило, съедая въевшуюся чернилами информацию, стоившую многим жизни. Перед его взором вставали кровавые картины. Замученные, ни в чем неповинные люди, расстрелянные партизаны, убитые на полях сражений солдаты.       Преодолев неуместный приступ гуманизма, бригадефюрер решил заняться чем-нибудь полезным. Есть не хотелось. Спать тоже. Может, присесть? Подумав, Райхенбах отправился инспектировать санчасть. Он никогда не доверял процесс выписки раненых своим врачам. Потому что ему удалось сказать новое слово не только в военном деле, но и в медицине. Поэтому в дивизии «Дас Райх» был свой, ни на что не похожий способ определения готовности к строевой службе. Осматривая больных, он пришёл к заключению, что многих пора давно отправить в окопы, а то, глядишь, заработают пролежни. Образовавшиеся пролежни были универсальным признаком, по которому можно было определить, что солдат совершенно выздоровел.       К сожалению, в последние месяцы кто-то методично вырубал эсэсовских зомби, которых етической силой командующий поднимал со смертного одра, чтобы послать в бой. Их полуразложившиеся тела время от времени находили в кукурузных полях за Малиновкой. Райхенбах понял, что в тылах дивизии орудует диверсионная группа противника. По позвоночнику пошли мурашки. Мурашки были отборные, немецкие и шли, строго выстроившись треуголом, безошибочно перешагивая с позвонка на позвонок, не затрагивая при этом ни кожи, ни мышц.       Райхенбах отдал приказ личному составу покинуть брикеты и выстроиться полукруглами. Опытный взгляд сразу определил убыль. Не хватало троих солдат, которых совсем недавно он отправил на передовую с отменными кровоточащими пролежнями. Он обернулся к оберштурмфюреру, на которого оставлял дивизию на время своего отсутствия.       - Столько солдат и все в пустую. Я оставлял дивизию, а по возвращении нашёл разбитое корыто. Не думал, Рихтер, что в мое отсутствие вы займётесь расточительством.       - В Малиновке действуют партизаны, бригадефюрер! – прохрипел Рихтер, ощущая, как незримая петля етической силы захлёстывает ему горло, мешая дышать.       Оберштурмфюрер опасался быть разжалованным. Он осознавал, какой нанёс урон не только дивизии, но и всей операции, и хотя считал, что здесь виновато стечение обстоятельств, а уж если отчитывать, то и весь штаб тоже, всё-таки постарался сгладить острые углы: - Мы доработали план операции, учли все ваши замечания. Я назначил на шесть утра сбор. Не знал, во сколько точно вы прилетите. – И, не дав ответить бригадефюреру, сразу продолжил: – Весь наш медперсонал возвращён. Врачи и медсёстры уже как две недели в госпитале. Я лично озаботился этим вопросом. Это было совсем другое дело. Врачи и медсёстры составляли главную боевую мощь танковой дивизии, потому скотина Манштейн так и норовил отжать их в своё распоряжение. Теперь можно было не опасаться за боеспособность частей. Раненые с пролежнями и некрозом конечностей, наступившим от непрерывного ношения жгутов, будут поступать в части бесперебойно.       - Немедленно займитесь поисками партизан, - приказал Райхенбах. – Поймайте мне хотя бы одного, а дальше уже моя забота.       Рихтер судорожно сглотнул и закивал головой, чувствуя, что его отпускает незримая удавка силы. Он не завидовал тому партизану, который попадёт в руки бригадефюрера. Эти тёмные глаза развязывали язык быстрее любого пыточных дел мастера. Эти безупречные густые арийские ресницы одним движением открывали пивные бутылки. Почёсыванием левой подмышки командующий мог вызвать диарею у целого батальона. И оставалось только благодарить всех богов Валгаллы, что он крайне редко пускал ветры.       «Велика мощь силы етической!» - благоговейно подумал оберштурмфюрер и кинулся исполнять приказ.

***       Бригадефюрера разбудила возня за порогом кабинета. За окном все ещё сияла глухая ночь и, судя по стрелкам на часах, его сон длился не больше двадцати минут. Сияние кромешной малиновской темноты навевало хорошие сны, а эти идиоты – его подчинённые не посчитались с крайней усталостью командира. За такое следовало строго наказывать. Дисциплинарные меры в частях, подчинённых Райхенбаху, всегда были строгими, справедливыми и нестандартными. Подумав над мерой наказания, подходящей к случаю, он отстегнул запонку стоимостью три с половиной штольмана, закатал рукав и выдернул очередной волосок из бородавки, уютно примостившейся на правом локте. За дверью истошно взвыли. Впрочем, кишечная колика была самым мягким воздействием, отеческим порицанием, если можно так выразиться. Могучий организм Райхенбаха в соединении с етической силой способен был причинить окружающим куда большие страдания и неудобства.       - Бригадефюрер! – послышался из-за двери мучительный стон Рихтера. – Хайль, Гитлер! Мы доставили партизана!       Райхенбах милостиво закатал рукав. Стоны за дверью стали чуть менее мучительными. Партизан? Отлично! Вот на нём можно будет испытать всю мощь етической силы. Офицеры же дивизии пока ещё пригодятся. Даже если дивизия по форме напоминает разбитое корыто.       Дверь отворилась, и Рихтер, морщась от неудобства в животе, но старательно чеканя шаг, вошёл в кабинет. За ним следовали два солдата, волочащие ненавистного Штольмана. У Райхенбаха от радости перехватило дыхание, а ладони непроизвольно потёрлись друг от друга. Солдаты взвыли, а один даже бухнулся на пол, сдирая с себя сапоги, ощутив нестерпимый зуд в ногах, враз покрывшихся лишаями.       Генерал опомнился. Не стоило до такой степени давать волю чувствам. Солдаты ему тоже пока пригодятся.       Самое обидное, что проклятый сыщик, попортивший ему так много крови в восьмидесятых годах прошлого века, никак не отреагировал на могучую радость командира дивизии. Впрочем, эта шавка полицейская всегда отличалась феноменальной тупостью и нечувствительностью к колебаниям астрала. И почему эта дурочка Миронова выбрала именно его? И почему из всех партизан эти идиоты должны были притащить именно Штольмана? С ним придётся повозиться. Прежде чем приступать к опытам с использованием етической силы, психику затонского следователя необходимо изрядно расшатать.       - Привяжите его к печке, - приказал генерал. – И читайте ему вслух всё, что появилось на малиновском форуме в течение года. Почаще меняйте солдат, психика нормального человека этого долго не выдержит. Но пытка должна быть беспрерывной. Позовёте меня, когда он начнёт трансформироваться.       В том, что Яков Платонович с его безупречным русским языком не сможет со стоическим терпением слушать всё, что понаписали малиновские бабы, Райхенбах не сомневался.

***       Именно на пути к таинственному малиновскому форуму сыщик угодил в засаду. После долгих уговоров Ребушинский согласился, наконец, открыть разведчикам загадочный источник своей информации. Штольман и Анна Викторовна долго спорили, кто отправится вместе с журналистом. Барышня Миронова напоминала про свой удачный рейд по вражеским тылам и жаждала его повторить, но Штольману всё же удалось её переспорить. Разумеется, Анна была бы ни Анной Мироновой, если бы не попыталась сделать по-своему, поэтому где-то через полчаса она предприняла попытку покинуть дом, но сыщик предусмотрительно запер в хате все ставни, закрыл дверь на засов, и на всякий случай подпёр её отобранной у Анны же дубиной народной войны.       К малиновскому форуму сыщик и журналист двинулись вдвоём, и поначалу им сопутствовала удача. Они оббежали танки и скрылись за грузовиками, но за неровным строем смешавшихся в беспорядке бронеутюгов и сараев их уже ждали неприятности. Неприятности имели вид оберштурмфюрера СС во главе взвода солдат.       - Партизанен! Сдавайся! – проорал оберштурмфюрер во всю глотку.       - Русские не сдаются! - крикнул Штольман в ответ и мужественно кинулся на врага с палкой наперевес. Душераздирающие выкрики разрезали густой воздух.       Когда-то этот прием наводил ужас на всю преступность Затонска, но сейчас силы были неравны. Солдаты, покрытые отборными пролежнями, скрутили сыщика и потащили его в направлении штаба. Краем глаза он успел заметить, что оставленный без внимания Ребушинский упал на землю и проворно уполз под ближайший бронеутюг, возле которого по счастью не оказалось часового. Это дарило надежду на то, что боевые соратники всё же узнают о том, что сыщик попал в плен. Штольман отчаянно надеялся, что с этой вестью журналист первым делом помчится к советскому разведчику или французским мушкетерам – только бы не к Анне Викторовне. Ведь дубина народной войны может и не выдержать.       В немецком штабе сыщика ждала неприятная встреча - в кишащем муравейнике отчетливо выделялась высокая, невозмутимая фигура фон Райхенбаха. Яков Платонович не смог сдержаться. С губ его сорвалось сложносочинённое проклятие, нацеленное прямо в несокрушимое арийское самолюбие старого врага. Лучше бы, конечно, вдарить по нему тростью как когда-то, но со связанными руками это было затруднительно.       - Привяжите его к печке, - приказал бригаденфюрер. Взгляды солдат в панике заметались. Печки в комнате не было. Но приказ есть приказ, и наконец кто-то самый сообразительный принял решение - сыщика прикрутили ремнями прямиком к камину, в котором синим пламенем догорали какие-то бумаги.       Штольман с лицом мужественным и напряжённым молча ждал. Он был готов к любым пыткам, на которые только достанет мрачной фантазии у старого врага, но слова о малиновском форуме заставили его мысленно вздрогнуть. Судя по тому, что притаскивал из этого непонятного места Ребушинский, сыщика не ждало ничего хорошего. Даже неустрашимые солдаты «Дас Райх», услышав про малиновский форум, побледнели и принялись усердно прятаться друг за друга. Но тот самый оберштурмфюрер, что руководил его пленением, неумолимой рукой выдернул из толпы солдат одного и, сунув ему в руки какие-то бумаги, рявкнул:       - Приступайте!       После чего во главе прочих солдат шумною толпою вывалился в двери. Судя по выражению лица матерого эсэсовца, предстоящее действие пугало даже его.       Солдат, которому было предназначено начать пытку, видимо, плохо знал русский. Его речь звучала коряво сама по себе, и это помогло Штольману сравнительно легко перенести первое испытание: Я — человек, мне хочется кричать. Еще живой, мне больно, твою мать. Зачем терзаешь, душу мою вновь И обещаешь, сказочно любовь? Ведь я поверю всем словам твоим, Пойду на зов, раз я необходим. Я дам что хочешь: душу, жизнь и кровь. И пусть умру я, за твою любовь. И меня встретит, грозный Люцифер. Он тихо спросит. «Как же ты посмел? Ведь вся земля, была у твоих ног, А ты, балбес, отпрянул, словно лох.»       Яков Платонович намеревался стоически переносить любые страдания, не дрогнув ни единым мускулом. Но средство было слишком сильным, и один мускул всё же дрогнул. Левая бровь предательски поползла вверх и заклинилась в крайнем положении. И сыщик совсем не был уверен, что сумеет вернуть её обратно.       «Во всяком случае, я не лох» - мысленно поздравил он себя. Хотя, положа руку на сердце, полтора года о нём можно было так сказать. Но поскольку в итоге они с Анной Викторовной всё же согласно грехопали в четвёртом нумере Затонской гостиницы, то эти душераздирающие обвинения вполне можно было пропускать мимо ушей. Слова касались его слуха, но не душевных порывов.       Видимо, в планы Райхенбаха входило расшатать его психику, заставляя вспоминать трудности, пережитые в процессе сближения с барышней Мироновой, поскольку второй текст, вроде бы, тоже претендовал на отражение душевных мук Якова Платоныча: У тебя ко мне- столько нежности, Не объять никогда. В твоих снах укрою от неизбежности, Но на яву ты сама. Мы как минус и плюс, равновесие На двух чашах весов. Помни, это я так хотел отогнать От тебя всех чертов и бесов.       Последнее можно было бы счесть за правду, будь оно высказано нормальным русским языком. Но, судя по всему, стихи были написаны на гугл-русском. Вероятно, это потрудился кто-то из подчинённых Райхенбаха, родным языком которого был гугл-немецкий. Штольман глубоко вздохнул и решил про себя, что если дело ограничится только подобными воздействиями, то он как-нибудь это переживёт. К заклинившейся брови добавился нервный тик, перекосивший щёку и заставивший дергаться левый глаз. Остальные мускулы ему покуда подчинялись.       В комнату, где уже полчаса продолжалась пытка, величественным шагом вошёл фон Райхенбах. Офицерская выправка следовала за ним по пятам. В глазах бригадефюрера на мгновение блеснул холодный расчёт, растворившийся в сигаретном дыму. А дальше началась околесица. Разумовский, выплюнув уничижительное «пёс!», отвесил унизительную оплеуху, отчего шляпа слетела на пол.       - Используйте средство посильнее! – приказал бывший князь своим подчинённым. После чего покинул кабинет так поспешно, что Офицерская Выправка, зазевавшись, стукнулась лбом о стремительно закрывшуюся дверь. Солдат послушно перелистал довольно толстую тетрадь, и начал читать: Игривая, нежная, дерзкая! Зинаида Петровна моя... Сколько лет уже вместе мы! Но с Вами не я лишь одна. Я помню, как с рук Ваших голуби Вдаль уносили любовь. О, Зинаида прекрасная, За Вас бы мы продали кровь! Чести достойна и ненависти Дама в чертовских шелках. Статно-игривая, сладкая, В версальских сибирских мехах! Вы в Свет выходили по праздникам, Вы сами дарили всем свет! Но нет уже стати былой в тебе, Игривости больше нет! Когда-то ты стала бабушкой, Но так же любила вино. Любавно, забавно, дерябисто В тебя заливалось оно! К тебе на поклон шли все мальчики, Неся кротко на рукавах Младенцев и добрых, и сладеньких... Ты их превращала в мужья! И каждая дама от зависти Хотела сорвать с себя брющ! Но ты, осмеяв их ухабисто, Пускала по кругу плющ. Любила ты так, что не перьями, Крыльями сыпались с неб Звёзды и комплименты все - Всё для тебя, о тебе! Я помню, как старец пришёл на бал, Где правила праздником ты. Он бросил букеты к ногам твоим, И тут расцвели цветы! Все диву давались, но как же тут! Такая и честь, и стать! И как же, скажи, умудрилась ты, дерзкая, Такою вот бабушкой стать? К тебе прилетают все голуби, Поныне, во веки веков. И каждый, кто руку твою лобызал, Стать мужем твоим был готов. Готов был и будет, Но бабушке, теперь уже не под стать Блистать на балах в версальских мехах, Дерзить и кумысом играть! А если на миг, Зинаида, Откинешь свой статус опять? Что станет с людьми, чьё сердце открыто?! Они начнут погибать! От любви и от ласки бренной! Так оставайся ты бабушкой, Как есть и небразабвенно.       «Игривая Зинаида» заставила Штольмана зарыдать от смеха. Он понял, что если ему суждено выжить, версальские меха и дерябистый брющ будут преследовать его до конца дней.       После пятнадцати минут истерического смеха, в поле зрения жертвы дерябистого брюща вплыл Райхенбах - человек и водопад. Оглядев конвульсивно дёргающееся тело пленника и его изнемождённое лицо, коротко приказал:       - Так хорошо. Продолжайте!       Прошло время и Штольман смерился. С чем именно он мерился, правда, понять так и не смог. Дальнейшее он помнил уже не отчётливо. Сознание мутилось. В полубреду ему чудился Коробейников, читающий вслух бесконечную поэму собственного сочинения.       - Делом займитесь, Антон Андреич! – простонал Штольман и потерял сознание. Через какое время его привели в чувство, он не знал. Рядом снова появился его заклятый враг. Взгляд сканировал комнату, Разумовский весь обратился в слух.       «Встроенный сканер», - усилием профессионального разведчика зафиксировал Штольман, силясь удержать сознание.       На его беду, у фон Райхенбаха оказался не только встроенный сканер, но и встроенный принтер. Внутри Прямой Спины что-то заскрежетало, зашуршало, и на пол посыпались десятки листов, сплошь испещрённых письменами, напечатанными восьмым кеглем.       - Читайте это! – велел бывший князь. – Про Анну Викторовну ему долго не выдержать.       Солдат послушно начал: - "Свернув за угол, она шла в полной тиши, пока приближающаяся двуколка не стёрла улыбку с лица. Сердце безжалостно ударилось о грудную клетку, лицо окрасилось в белый цвет".       Штольман мучительно застонал и замотал головой. Мысленный образ двуколки, стирающей улыбку с милого, бесконечно любимого лица, сминая в кровавую кашу плоть и дробя нежные кости, отозвался во всём теле пленника невыносимой болью. Что-то внутри сдвинулось и начало прорастать сквозь его кости и сухожилия – всё быстрее и быстрее. Мускулы напряглись в нечеловеческом усилии, но порвать ремни Якову Платонычу пока не удавалось.       Тем временем очередной эсэсовский палач невозмутимо читал вслух: - "Мать не знала как продолжить, дочь не хотела расстраивать и признаваться, что давно поняла какая на самом деле Разумовский пчела или пчёл".       Пыточную потряс нечеловеческий рёв. Весть о том, что Разумовский – пчёл оказалась непосильной для изнемогающего разума сыщика. Ремни по-прежнему крепко притягивали его к камину. Но из костяшек судорожно сжатых кулаков вдруг стремительно полезли стальные когти. Одним могучим ударом Штольман рассёк проклятые записи и чтеца вместе с ними. Потом напрягся и вырвал с корнем камин. Охранники принялись стрелять по нему из автоматов, но пули отскакивали, а раны, блеснув на миг металлом в самой глубине, мгновенно затягивались.       - Адамантий! – заорал оберштурмфюрер, и это были последние слова в его жизни. Несокрушимые когти вонзились ему в глотку.       Когда фон Райхенбах вбежал в кабинет, его глазам предстали лишь бездыханные тела в парадной форме, истекающие кровью на полу, и дыра, зияющая на месте камина. Одичавший от надругательства над русским языком Штольман сбежал вместе с печкой. Кажется, сегодня с етической силой Разумовский перестарался.