Рассвет

      Джерико Свейн закончил заполнять путевой лист и поднял взгляд, фокусируясь на неожиданном посетителе. Это был молодой мужчина, практически его ровесник, обычный массивный солдат первых рядов, призванный внушать ужас врагам одним своим видом. Взгляд помощника центуриона задержался на большом шраме, пересекавшем левый глаз, скользнул по стоическому лицу вниз и остановился на воротнике стеганного поддоспешника, облегавшем мощную шею.       Воин сглотнул, делая четкий шаг вперед.       − Я пришел за наказанием.       Свейн знал, что слыл в центурии жестоким человеком. Он порол каждого провинившегося практически до крови, делая послабление лишь тем, кто чистосердечно признавался. Одной такой порки часто хватало на весь срок службы, чтобы солдат и думать забыл о порочащем службу поведении.       Свейн лениво почесал гладко выбритый подбородок, на котором уже проступала синева и спросил:       − Что натворил?       − Ничего.       − Ничего?       Он покачал головой в неверии, но дальше расспрашивать не стал:       − Напомни-ка свое имя.       − Дариус из Базилика.       Свейн слышал о нем. Единственный легионер ни разу не нарушивший устав, чьей спины не касались розги; суровый, немногословный, исполнительный — пример любому солдату.       И он просил наказания.       Странно. Или…       − Если ты пришел вместо брата, ничем не могу помочь, — холодно проговорил Свейн. — Лучше пусть явится сам, с признанием.       Дариус вздохнул и продолжил:       − Брат ни при чём. Наказание нужно мне.       − Вот как. За что?       Дариус посмотрел прямо в глаза, с отчаянной мольбой сведя брови. Печать страдания сделала его лицо таким поразительно беззащитным, что Свейну захотелось вдруг, чтобы она держалась дольше.       Захотелось быть её причиной.       Видят боги, он любил причинять боль.       То была неизлечимая болезнь ума, из-за которой он бежал от высоких постов, полагавшихся по праву рождения, сюда, на периферию, лишь бы не подвергаться искушению использовать высокое положение, чтобы потакать этой ненасытной любви. Он боролся с собой, остервенело коря за каждую рассеченную спину, за каждое мгновение противоестественного наслаждения, которое испытывал при этом. И с каждым днем борьба делала его все более жестоким и невротичным.       Свейн в смешанных чувствах поднялся со стула, обошел Дариуса и щелкнул дверным замком, отделяя их от остального мира:       — Раздевайся по пояс, вставай перед столом. Руки на балку.       Он удалился в подсобное помещение, где хранились длинные прочные прутья из упругого темного материала, намеренный заставить этого человека сожалеть о проявленной наглости.       Когда Свейн вернулся, Дариус стоял с поднятыми руками, впившись пальцами в грубо обтесанное, темное от времени дерево. Мускулистое, покрытое шрамами тело было напряжено, маленькие коричневые соски затвердели от холода. Он старался усмирить напряжение через дыхание, но получалась плохо.       Свейн поднес к его рту небольшой обрезок кожи:       — Закуси.       Тот повиновался.       Он начал бить, ожесточенно, почти сразу в полную силу. Дариус вздрагивал от каждого соприкосновения розги с кожей спины, не стонал, просто резко втягивал и выталкивал воздух через стиснутые на обрезке кожи зубы. Но вскоре все изменилось: дыхание замедлилось, строгие грубые черты лица разгладились, а «маска страдания» стала особенно выразительна… Когда же Дариус с трудом поднял влажные веки и их взгляды пересеклись, Свейн не увидел в глазах цвета тины ни страха, ни отвращения, ни ненависти, к которым так привык.       Только благодарность и покой.       Он опустил розгу и коснулся дрожащими пальцами чужой колючей щеки. Она была слегка влажной.