Inertia

Ноябрь 3127 года

 

POV Олифер/Швитц

 

Две недели в чужом теле — более чем достаточно, чтобы перестать просыпаться в холодном поту, но, как оказалось, даже и близко недостаточно, чтобы перестать вздрагивать всякий раз при виде собственного отражения. Каждое утро, ещё до побудки, я стоял перед зеркалом в туалетной кабине и заставлял себя смотреть. Лицо Маркуса Олифера, с его тяжёлой нижней челюстью и чуть впалыми щеками потомственного имперского аристократа, смотрело на меня в ответ с противоестественной растерянностью, совершенно ему не присущей. Куда больше ему шла злость, проступавшая всякий раз следом. Иногда мне казалось, что где-то за этими серыми глазами прячется настоящий хозяин тела и злорадно наблюдает за моими тщетными попытками влезть в его шкуру. Чушь, конечно. Но от привычки вглядываться и время от времени оборачиваться без причины в ожидании увидеть за спиной призрак Маркуса, я так и не избавился.

 

За эти дни я составил для себя нечто вроде инструкции по выживанию. Первое правило: молчи, когда не уверен. Второе: если сказал глупость — переходи на рык и иди в наступление. Маркус рычал на всех и по всякому поводу, так что агрессия в его исполнении выглядела органичнее всех прочих эмоций и легко маскировала любой промах. Третье: не ходи к медику. Пауль — старый лис, и, если кто на этом корабле был способен заподозрить подмену, так это он.

 

Самое сложное оказалось не с людьми — с телом. Физически Маркус был великолепен, тут не поспоришь. Рост, мышечная масса, выносливость — всё то, чего мне так отчаянно не хватало в моей прежней жизни, в которой я тщетно пытался соответствовать стандартам физподготовки для десантников. Теперь я мог одной рукой отжаться от пола столько раз, сколько прежний Тео не отжался за всю свою жизнь. Но вот незадача: тело помнило одно, а голова — активно этому сопротивлялась. Мышцы знали, как встать в боевую стойку, я — нет. Руки сами тянулись к определённому хвату, но мозг отказывался понимать, что делать дальше.

 

На третий день меня вызвал на спарринг командир десантников. Отказаться было нельзя — прежний Маркус никогда не отказывался. Дрался я, мягко говоря, нетипично. Силы хватало с избытком, но движения были рваными — словно кто-то пересадил мотор от гоночного болида в корпус грузовика и не озаботился подключить половину датчиков. Десантник, впрочем, списал всё на последствия головной боли, про которую я соврал Паулю несколькими днями ранее. Слухи на крейсере расползались быстрее тараканов, и к концу недели вся первая палуба была уверена, что старпом повредил голову на тренировке и оттого тронулся умом чуть больше обычного. Версия звучала оскорбительно, но меня полностью устраивала.

 

Гораздо больше беспокоило другое. Я прожил на этом корабле год — пусть и в другом теле, на другой палубе и с другим уровнем допуска. Знал людей, знал их распорядок, знал, где что лежит и кто чем дышит. Но вся эта жизнь виделась мне глазами юнги, с высоты метра семидесяти двух и звания, которое не открывало ровным счётом ни одной запертой двери. Теперь же передо мной распахнулся совершенно иной крейсер. Тот, каким его видел первый помощник капитана: с кодами доступа, личными файлами, секретами, служебной перепиской и бездной информации, о существовании которой юнга Швитц даже не подозревал.

 

Первым делом я полез в личный журнал Маркуса. Точнее, в то, что он называл журналом. Три записи за полгода. Одна — жалоба на качество синтетического пива. Вторая — невразумительные заметки о каком-то споре с десантниками. Третья — и вовсе обрывок фразы, смысл которой я не разобрал и которая, как я подозревал, была и не фразой вовсе, а результатом того, что Олифер случайно уселся задницей на свой коммуникатор. Должностные инструкции старшего помощника лежали в системе нетронутыми с момента загрузки: ни одного открытия файла, ни единой пометки о прочтении. Маркус Олифер, аристократ и герой-любовник, на свою должность, судя по всему, давно и основательно забил.

 

С одной стороны, это упрощало задачу: раз прежний старпом ничего не делал, то любая моя активность воспринималась бы не как подозрительная перемена, а как запоздалое пробуждение совести. С другой — я понятия не имел, чем Маркус занимался все это время вместо работы. И это пугало куда сильнее, чем его рукопашные навыки.

 

***

 

Мысль о том, насколько на самом деле может быть прочна временная линия, не отпускала меня с первого дня. Если я действительно попал в прошлое, а не сошёл с ума самым экзотическим из возможных способов, и не пускал сейчас слюни где-то в районе медицинского изолятора, то каждое моё действие теоретически могло изменить будущее. Или не могло. Проверить это представлялось возможным лишь опытным путём.

 

Первые мои эксперименты были до смешного робкими: я пропустил ужин, на который настоящий Маркус точно ходил — помнил, как видел его в кают-компании в тот вечер. Поднялся до общей побудки, вместо того чтобы проваляться лишний час, как обычно делал старпом. Лёг спать на два часа раньше, внес несколько изменений в расписание тренировок. Ничего. Корабль продолжал лететь тем же курсом, экипаж — жить той же жизнью, что и до того — мир вокруг рушиться не спешил. Десантники по-прежнему косились на меня, только теперь к привычной враждебности примешивалось лёгкое недоумение: старпом — и вдруг в столовой не появился? Старпом — и вдруг встал раньше всех? Непорядок.

 

Капитан фон Штейнман, доживающий последние дни на посту и ожидающий возможности сойти «на сушу» в ближайшем космопорте, тоже заметил перемену — и дважды выразил неудовольствие тем, что я подал ему не тот отчёт. Он требовал данные о подготовке боевых звеньев штурмовиков, а я, по неведению, прислал отчёт о численном составе экипажа. Будь на моём месте настоящий Маркус, он бы, вероятно, не прислал вообще ничего. Так что с точки зрения корабельной бюрократии это могло бы сойти за прогресс.

 

Тем не менее временная линия — если она вообще существовала как нечто осязаемое — на мои робкие эксперименты не реагировала. Ни вспышек на горизонте, ни пространственно-временных аномалий, ни даже головной боли. Вселенная, по всей видимости, не испытывала ко мне ни малейшего интереса и спокойно переваривала тот факт, что старший помощник капитана пропустил один ужин и лёг пораньше.

 

Что ж, пора было проверить кое-что посерьёзнее.

 

***

 

В предыдущей реальности — я всё ещё вздрагивал от этого словосочетания, но ничего лучшего мне в голову так и не пришло — крейсер «Флоренция» получил приказ выступить в качестве силовой поддержки на Алию. Стандартная операция по подавлению очагов сопротивления повстанцев. Я был тогда свежеиспечённым помощником капитана Фридо и к штурмовым действиям отношения не имел, но помнил одно: мы потеряли восемь штурмовиков вместе с экипажами. Восемь машин за одну высадку — для крейсера это катастрофа, даже если официально операцию признали успешной. Причины потерь я не знал — меня тогда никто не посвящал в такие подробности.

 

Приказ об Алии пришёл точно в срок. Я не удивился. Временная линия, похоже, на уровне больших событий была непререкаема: корабль летел тем же курсом, получал те же приказы, и война не собиралась пересматривать свои планы из-за того, что у старпома сменилось содержимое черепной коробки.

 

Но вот подготовка к операции — это уже была моя территория. Не как старпома. Как техника.

 

Я провёл полную проверку припланетных штурмовиков. Формально это входило в обязанности старшего помощника: должностная инструкция предписывала контролировать боеготовность всех боевых единиц перед операцией. Практически же этим не занимался ни Маркус, ни — судя по отсутствию каких-либо записей — даже непосредственно ответственные за это ремонтные бригады. Считалось, что техническое обеспечение — это епархия техников, а дело старпома — люди. Техники же, в свою очередь, полагались на результаты последней консервации и программные тесты, не углубляясь в детали.

 

Детали, однако, были дьявольски неприятными.

 

На шести из двенадцати штурмовиков — тех самых «хряков», как их ласково называли десантники, — отсутствовали дублирующие бронепанели. На внешнем виде машин это никак не сказывалось: корпус выглядел целым, все стандартные тесты проходили штатно. Обнаружить некомплект можно было только при полном боевом тестировании, которое на борту крейсера было, разумеется строжайше запрещено, или при входе в атмосферу планеты, когда системы штурмовика переходят в боевой режим и начинают проверять каждый элемент защиты.

 

Шесть машин без дублирующей брони. На первый взгляд — не смертельно: основная защита на месте. Но в реальном бою, когда по тебе бьют с земли всем, что есть, разница между одинарной и двойной бронёй — это разница между посадкой и братской могилой. Восемь потерянных штурмовиков на Алии внезапно обрели объяснение, от которого у меня перехватило дыхание.

 

Я перепроверил данные трижды, прежде чем пойти к Кассилю. Идти к нему было страшно — не потому, что безопасник мог заподозрить подмену, а потому что я понятия не имел, какие отношения связывали Маркуса с Майрусом. Были ли они союзниками? Врагами? Просто коллегами, старательно игнорировавшими существование друг друга? Мой опыт общения с начальником охраны ограничивался лишь двумя отсидками в карцере — не лучшая база для доверительного разговора.

 

Кассиль выслушал меня молча. Потом долго смотрел — тем самым пронзительным взглядом, от которого хотелось вжаться в переборку.

 

— Маркус, как ты вообще в этом месиве технических характеристик сумел что-то разобрать?

 

Вопрос был логичный. Старпом, который за полгода не открыл ни одной должностной инструкции, вдруг обнаруживает недостачу бронепанелей на уровне, требующем знания спецификаций конкретных модулей. Я мысленно выругался: привычка думать как техник выдавала меня быстрее, чем любая возможная оговорка.

 

— Самообразование, — буркнул я, надеясь, что фирменная олиферовская грубость замаскирует нестыковку.

 

— Почему техники не заметили потерю? — Кассиль, к счастью, немедленно переключился на следующую проблему.

 

— С чего бы им замечать, если боевых вылетов за последние четыре месяца не было? К тому же, — я дернул плечами, стараясь максимально правдоподобно скопировать характерный жест Олифера, — ублюдки не чинят даже то, что давным-давно сломано. А штурмовики прошли осмотр на Земле и были законсервированы. Программный тест дублирующую броню не проверяет — только основную.

 

— Ты-то чего полез? — Безопасник смотрел на меня так, будто пытался разобрать на составные части.

 

— Согласно должностной инструкции. — Я вывел на экран наладонника соответствующий параграф и ткнул Кассилю под нос. Тот прочитал, хмыкнул и больше на эту тему не давил. Но взгляд его я запомнил.

 

***

 

С докладом к капитану Кассиль отправился сам. Какие-то записи они с фон Штейнманом просмотрели вместе. Позже вызвали меня.

 

Я вошёл в капитанскую каюту, и фон Штейнман, не тратя времени на предисловия, перебросил мне на наладонник скрины документов.

 

— Техническая поддержка земного порта получила подписанные тобой лично документы о выгрузке устаревшего оборудования, — сообщил капитан. — Но я вижу по твоему лицу, что ты не в курсе.

 

Я действительно побледнел. Только не по той причине, которую они предполагали.

 

Документы были оформлены безупречно. Подпись Маркуса Олифера, штамп первого помощника, дата, номер акта. Согласно бумагам, старпом лично санкционировал списание «устаревшего оборудования» с шести штурмовиков во время стоянки на околоземной орбите. Оборудование, разумеется, устаревшим не было. Это были те самые дублирующие бронепанели.

 

Сукин сын. Маркус не просто был замешан — он подписывал документы собственной рукой. И теперь я, накопав на самого себя компромат, стоял перед капитаном и безопасником и пытался не выдать, что знаю о старпоме куда больше, чем имею право.

 

— М-м-м... — выдавил я, лихорадочно соображая, что именно здесь можно сказать, а что нельзя.

 

— Пока не вернёмся на Землю, узнать, кто сумел влезть в корабельную систему и таким образом подставить Маркуса, мы не сможем, — вклинился Кассиль.

 

Я моргнул. Потом моргнул ещё раз.

 

Они решили, что меня подставили. Кассиль — опытнейший безопасник, человек, способный разглядеть ложь за три переборки, — пришёл к выводу, что документы сфальсифицированы. Логика была простая и, надо признать, железная: человек, который сам обнаружил кражу и доложил о ней начальству, не может быть тем, кто эту кражу организовал.

 

Ирония была настолько чудовищной, что мне стоило немалых усилий не расхохотаться.

 

— Не нужно так бледнеть, старпом, — фон Штейнман, видимо, принял мою немоту за страх.

 

— Разрешите продолжить выполнение обязанностей? — выдавил я, не доверяя собственному голосу произнести что-либо более сложное.

 

— Разрешаю.

 

Кассиль проводил меня взглядом до двери. Тем самым, запоминающимся. Я чувствовал его затылком всю дорогу до своей каюты.

 

***

 

Вернувшись, я закрыл дверь и долго сидел на койке, уставившись в стену.

 

Итак, что мы имеем? Маркус Олифер — не просто грубиян с замашками начинающего спиваться аристократа и привычкой таскаться по коридорам космического корабля с ножом наперевес. Он систематически выводил с крейсера оборудование, прикрываясь поддельными актами списания. Фон Штейнман — знал или нет? Судя по тому, как легко старый капитан принял версию о «подставе», — скорее знал. Был в деле и закрывал глаза на все происходящее. Или закрывал их за него кто-то другой.

 

Фантомная боль вспыхнула в левом виске — там, куда пришёлся удар рукоятью кортика. Я инстинктивно поднял руку и коснулся кожи. Ничего. Никакого шрама, никакого следа. Этот удар ещё не случился. Не случится ещё год. И всё же боль была настоящей, словно тело, которое я занимал, помнило то, что помнил я: голый Маркус с безумными глазами, капитан на полу в луже крови, чашка кофе, летящая на металлический пол. «Шлюха земная, допрыгался».

 

Нет. Маркус был не просто вором. Маркус был предателем.

 

Вопрос в том, кто ещё.

 

***

 

Результаты моей проверки фон Штейнман никому не огласил напрямую. Вместо этого он, проявив неожиданную для солдафона хитрость, перенаправил задачу. Поскольку проблема была технической, а единственный технарь на крейсере, не считая собственно техников, числился в помощниках капитана, — Тео Швитца отправили тестировать штурмовики.

 

Наблюдать за самим собой было по-прежнему странно. Странно и немного больно. Тео-2 — худощавый, взъерошенный, с вечно горящими глазами — носился по ангару, как спаниель, спущенный с поводка в парке. Парень не мог поверить своему счастью: его, юнгу без допуска, пустили к настоящим боевым машинам! Кассиль лично сопровождал его, и я видел, как безопасник едва заметно усмехается, наблюдая за энтузиазмом мальчишки.

 

Тео — то есть я, год назад — обнаружил недостачу за двадцать минут. Потому что для техника-программиста, пять лет учившегося читать мозголомные спецификации как бульварную литературу, отсутствие шести комплектов дублирующих панелей было столь же очевидно, как дыра в стене.

 

Новый капитан — Вульф Фридо к тому моменту уже принял командование — устроил командирам звеньев такой разнос, что немедленно приобретенной глухоты и крови из ушей весь остальной экипаж спасали только звукоизоляционные панели в переборках.

 

— Кто принимал? Кто присутствовал при подписании консервации? — орал Вульф, и голос его разносился по всей шестой палубе.

 

Командиры хлопали глазами. Протоколы завизированы прежним капитаном. Всё по форме, всё законно. Я стоял в стороне, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и молча радовался двум вещам: во-первых, что имя Маркуса больше нигде не всплыло, а во-вторых, что Вульф Фридо, даже в бешенстве, оставался тем человеком, которого я помнил — жёстким, но справедливым.

 

Попутно Вульф добрался и до десантников, которые, пользуясь бесхозностью ангара, умыкнули пять канистр топливного окислителя для не вполне уставных целей. Их кустарный самогон, изготовленный с помощью вакуумных помп, уже успел наполнить седьмой жилой уровень характерным металлическим запахом, а самих горе-химиков ждала принудительная экскурсия в медотсек, промывание желудков и последующая эвакуация в карцер.

 

***

 

Отношения с капитаном менялись не потому, что я этого добивался. Вернее, не только поэтому. Просто Вульф Фридо был из тех людей, которые ценят дело, а не слова. Старпом, внезапно начавший выполнять свои обязанности, вызывал у него подозрение — но подозрение, щедро приправленное облегчением. Как-то вечером, после разбора ситуации с окислителем, он задержал меня в зале планирования.

 

— Между прочим, — сказал Вульф, откинувшись в кресле с видом человека, решившего позволить себе минуту праздности, — эти идиоты угробили пять канистр, а на выходе получили отраву, от которой у них печень отвалится через неделю.

 

— Идиоты, — согласился я. И, не успев прикусить язык, добавил: — Чего проще — залить окислитель в старый пищевой терминал и перенастроить программу синтеза. Терминал сам очистит основу и выдаст вполне приличное пойло.

 

Вульф медленно повернул голову и уставился на меня.

 

— Маркус. Ты сейчас серьёзно?

 

Я осознал свою ошибку примерно на полсекунды позже, чем следовало. Старпом-аристократ, забивший на должностные инструкции, вряд ли стал бы разбираться в тонкостях перепрограммирования пищевых терминалов. Это знание принадлежало технику Швитцу, а не Маркусу Олиферу.

 

— Почитал на досуге соответствующую документацию, — выкрутился я, чувствуя, как краснеют уши.

 

— Ты? Документацию? На досуге? — Вульф смотрел на меня с выражением, которое я не сразу идентифицировал, а когда идентифицировал — растерялся. Это был интерес. Не подозрение, не насмешка — чистый, незамутнённый интерес к человеку, который оказался сложнее, чем ожидалось. — Докажи, — немедленно потребовал капитан.

 

***

 

Операция по добыванию канистры окислителя со склада заслуживала отдельной главы в учебнике по военной бюрократии. Вульф написал приказ самому себе, лично присутствовал при изъятии и с каменным лицом выслушал немой вопрос в глазах дежурного снабженца, который, к его чести, рта так и не раскрыл.

 

Мы дождались отбоя. Капитан отключил камеры слежения в коридоре четвёртой палубы на «техническое обслуживание», как он лаконично пометил в журнале. Вдвоём мы дотащили канистру до кают-компании, где в углу стоял тот самый допотопный пищевой терминал, с которого, можно сказать, началась моя карьера на этом корабле.

 

Терминал. Мой старый знакомый. Год назад — или через год, в зависимости от того, как считать — я влезал в него юнгой Швитцем, тощим и гибким, и чинил сбитую программу. Из-за чего заработал пять суток гауптвахты и репутацию чудака, зато обеспечил крейсер единственным источником натурального кофе.

 

Теперь я стоял перед ним в теле старпома и с канистрой окислителя.

 

— План такой, — объяснил я Вульфу, стараясь говорить уверенно. — Заливаем основу через техническое отверстие. Я перенастраиваю программу синтеза на новый компонент. Терминал обработает, очистит и выдаст продукт. Автоматическая проверка не пропустит ничего токсичного.

 

— Звучит подозрительно просто, — заметил капитан, но канистру уже откупорил.

 

Мы залили окислитель. Вульф отправился утилизировать пустую тару — «следы преступления», как он выразился с ухмылкой, — а я полез в терминал.

 

И вот тут выяснилась деталь, которую я не учёл.

 

В прошлый раз я забирался в техническое отверстие терминала в теле, которое весило шестьдесят три килограмма при росте метр семьдесят два. Плечи юнги Швитца проходили в проём с запасом. Маркус Олифер, с его девяноста с лишним килограммами равномерно распределённой мышечной массы, в тот же проём не проходил чисто физически. Но я, увлечённый задачей и по привычке не соизмеряя свои нынешние габариты с воспоминаниями прежнего тела, уже успел просунуть туда голову, правое плечо и левую руку, прежде чем застрял окончательно.

 

Плечи развернулись так, что сдавили грудную клетку. Левая рука оказалась зажата между трубами, правая — свободна, но совершенно бесполезна в деле извлечения собственного тела из металлического ящика. Я подёргался. Стало хуже. Терминал сдвинулся на несколько сантиметров, придавив мне плечи ещё сильнее.

 

«Ты идиот, Теодор Швитц», — мысленно сообщил я сам себе. — «Ты феноменальный, выдающийся идиот, которого не спасёт ни одно тело во всей вселенной».

 

— Оригинальная позиция, — раздался за моей спиной голос вернувшегося капитана. — Олифер, тебе точно удобно?

 

Я ответил. Подробно и развёрнуто. Используя лексику, которую за год на крейсере впитал от десантников, самого Маркуса и лично капитана де Граса в записях, случайно попавших на капитанский комм. Вульф выслушал молча, после чего резюмировал:

 

— Я так понял, нужна помощь.

 

Следующие сорок минут были, пожалуй, наименее героическими в биографии нас обоих. Вульф пытался вытащить меня за ноги. Я пытался помочь руками. Терминал не поддавался. Плечи отекли и, казалось, стали ещё шире.

 

— Есть два варианта, — Вульф присел и умудрился заглянуть внутрь, протиснув голову между моим бедром и стенкой терминала. — Резать корпус или снимать с тебя одежду, чтобы уменьшить объём.

 

— Режь одежду, — выбрал я. На вскрытие корпуса ушло бы куда больше времени.

 

Капитан ушёл за ножницами. Я остался наедине с терминалом, занемевшими руками и остатками собственного достоинства. Впрочем, правая рука была свободна, а консоль управления — в пределах досягаемости. Я подтянул её, завязал выход на наладонник, зажатый на левом запястье, и за полчаса ожидания успел написать и загрузить программу переработки нового компонента. Раз уж застрял — незачем терять время.

 

Вульф вернулся с ножницами и — как выяснилось — с единственной скользкой субстанцией, которую сумел найти на крейсере в час ночи без вопросов к интенданту. Субстанция, судя по маркировке, предназначалась для целей, бесконечно далёких от извлечения старших помощников из пищевого оборудования.

 

— Масла не нашёл, — пояснил капитан деловым тоном. — Для скольжения сойдёт.

 

Он кромсал комбинезон полосами, поливая каждый лоскут и протаскивая его наружу. Работа была кропотливой: ткань прилипала к металлу, пропитанная смазка стекала на фильтры, а я старался думать о чём угодно, кроме того, как мы выглядим со стороны.

 

Примерно через час последние швы на плечах поддались. Вульф ухватил меня за ноги, я упёрся свободной рукой, и тело наконец выскользнуло из проклятого ящика с чавкающим звуком, достойным родильного отделения.

 

Я сел на пол, пытаясь размять онемевшие плечи. Остатки комбинезона живописными лохмотьями свисали с торса. Я был покрыт смазкой с головы до того, что осталось от одежды, и, вероятно, представлял собой самое жалкое зрелище, какое когда-либо видели стены кают-компании.

 

Вульф стоял надо мной, тяжело дыша от усилий. Потом посмотрел на меня. Потом на пустую тару. Потом на терминал. Потом снова на меня.

 

Первым засмеялся он. Тихо, сдавленно — как человек, который понимает, что смеяться неуместно, но ничего не может с собой поделать. Я продержался секунды три, после чего нас обоих накрыло. Мы сидели на полу, привалившись к терминалу — я в лохмотьях, он — в перемазанном смазкой кителе, — и хохотали так, что болели рёбра. Не помню, когда я в последний раз смеялся так. Возможно — никогда.

 

Когда мы отдышались, в кают-компании повисла тишина — не напряжённая, а странно уютная. Из тех, которые случаются между людьми, только что вместе пережившими нечто настолько нелепое, что это сблизило их надёжнее любого подвига.

 

— Между прочим, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — пока ты ходил за ножницами, я успел загрузить программу.

 

Вульф поднял на меня взгляд.

 

— Так наливай.

 

Терминал недовольно загудел, обрабатывая едкую дрянь, опасную даже для дыхания, и пытаясь превратить ее в нечто пригодное для питья. Через три минуты на выходе появилась жидкость, подозрительно похожая на виски. Я набрал два стакана. Один протянул капитану.

 

Вульф понюхал, пригубил и откинул голову к стенке терминала.

 

— Маркус, — сказал он задумчиво, — ты очень странный человек.

 

— Знаю, — ответил я.

 

Мы сидели на полу кают-компании, два офицера крейсера Земного Содружества «Флоренция», и пили самогон из топливного окислителя. За голографическим иллюминатором равнодушно сияли звёзды. Впереди была Алия, предатели в экипаже, червоточина и конец всего. Но об этом я думать пока не хотел.

 

Потому что прямо сейчас — в эту единственную минуту, которая не принадлежала ни прошлому, ни будущему — всё было правильно.