Вещи

Его сюртук превосходно обрисовывает его талию: правда, он немножко узок ему и жмет подмышками, но, говорят, модные сюртуки все таковы; булавка с огромным камнем зашпиливает длинные концы его узорчатого галстуха; на бархатном жилете, испещренном шелковыми цветами, висит золотая цепь с змеей, у которой красный глаз под яхонт… Кругом его на десять шагов воздух напитан благоуханием от жасминных духов в соединении с фиалковой помадой. Панаев И. И. «Онагр»

В деле Всадника все события и обстоятельства напоминали сундук с двойным дном. Видеть приходилось лишь то, что на поверхности, хотя ощущение тайного и скрытого не проходило. На следующий день после трагической гибели Гуро в горящей хате в его комнату понуро зашли Бинх, Гоголь, Вакула и доктор Бомгарт. Кровать была аккуратно застелена, подушка не смята, словно следователь вообще не имел обыкновения почивать ночью. В углу стояли: сундук и саквояж, к ним небрежно прислонили орлиную оружейную трость. Все вместе выглядело необжитым, нарочитым, как декорация. Александр Христофорыч язвительно улыбнулся на царящий в комнате порядок, Гоголь в тоске повел очами, а Леопольд Леопольдыч одобрительно прищурился из-под очков на хирургическую чистоту вокруг. Сперва пришлось разобраться с бумагами. Благодаря записям Гуро сообща установили, что злодеяния происходят в праздники. Уразумев, что ничего любопытного более здесь не найти, Бинх заспешил. — Ну что, Николай Васильевич, вы начальника своего сюда привезли, вам, так сказать, и карты в руки. В смысле, сделайте опись его вещей, по порядку, чтоб ничего не пропало, и отправляйте в Петербург, благословясь. Если конечно, не передумали оставаться. — Не передумал, — упрямо наклонил голову писарь. — И это не я его привез, а он меня. Бинх хмыкнул, развернулся на каблуках и покинул мрачную комнату. Вакула с интересом оглядывал сундук, поднос для еды, остроумно выдвигающийся вверх с помощью медных распорок. — А вот тут пружина, ну ты смотри, як розумно зроблено! Его грубые пальцы с изломанными ногтями оглаживали железные бока, окованные полосами металла. — Хороша скрыня, ай хороша! Не нашей это работы, заграничной. Они внимательно осмотрели замок, знак бесконечности, выбитый над отверстием, затейливый серебряный запор полумесяцем в виде голов змеи.  — И к чему бы такая вещь, а, как вы считаете?.. — Украшение, быть может? — пожал плечами Бомгарт. — Не думаю. Знаете, ведь он… ну то есть, Яков Петрович, очень практичный человек… был. Ну… насколько я успел его узнать. — окончательно смутился Гоголь. — Умнейший был человек, упокой господи его душу, — поддержал Вакула. — Так что… давайте все-таки… хоть и неловко, рассмотрим все, что возможно, — откашлялся писарь, — вдруг это поможет следствию. — Согласен. Ну-ка, Вакула, осмотри сундук как следует! Уж больно он громоздок. Ловкие, обоженные кислотами пальцы кузнеца нежно, как Василину, погладили бока изделия. Сняв запоры, он, наклонив, осмотрел дно. — Да, есть тут якась закавыка. Сейчас… Тщательно, по миллиметру, умелец исследовал вещь. Гоголь и доктор внимательно следили за его действиями. — Ничего. Хотя… погодьте… Точным движением Вакула вдавил знак бесконечности над отверстием для ключа… Раздался звонкий щелк, и дно сундука отделилось от середины. — Ну вот, я ж говорил… Сообща они подняли сундук и переставили вбок. В продолговатом обитом бархатом дне в углублениях обнаружились: книга, склянка с каким-то мелкозернистым порошком цвета угля, синие восьмиугольные четырёхлинзовые очки с медной оправой, так памятные Гоголю по первой встрече, и дагерротипная фотография какого-то поместья, уже изрядно потертая на углах. Николай Васильевич взял снимок и подошел к окну, изучить найденное. Приглядевшись, можно было заметить на переднем плане две крошечные фигурки. В одной писарь без труда узнал своего начальника, только лет на пять моложе, другой, в мундире, при эполетах угадывался не сразу — лицо его в особой ласкающей манере было обращено к собеседнику. Руки задрожали, однако Николай Васильевич перевернул карточку. На обороте обнаружилась надпись с завитушками. «Помни май в замке Фалль. Алекс». К счастью или к несчастью, Гоголь хорошо знал, кому принадлежит поместье Фалль и мог сопоставить его с именем. Граф Александр Христофорович Бенкендорф, их с Гуро сиятельный начальник, — вот кто был этим вторым! Покраснев, будто увидел нечто непристойное, дознаватель поспешно положил карточку в углубление, словно она могла обжечь ему руки. Занятые изучением порошка Бомгарт и Вакула лишь спросили его: — Есть что интересное? На что он отрицательно покачал головой. Подумаешь, май! Наклон головы. Ничего такого. Между мужчинами ничего и быть не может. Это поощрение начальника, снисходительность к талантливому подчиненному, не правда ли, Алекс? Почему-то хотелось зло расхохотаться, или самому допросить Гуро, как будто он жив, и его останки не лежат в деревянном коробе, дожидаясь отправки в Петербург… — Что вы? — Леопольд Леопольдыч деликатно коснулся плеча своего молодого друга. — А… а где Вакула? — Гоголь, словно просыпаясь, повел очами. — Ушел уже. Да и мне пора, батюшка. Вы уж тут сами закончите. И кстати. Вот. Любопытно. И он пальцем за дужку поднял синие очки. — Не вижу ничего любопытного, — протянул Николай Васильевич. Доктор снисходительно, как на младенца, глянул на писаря. — Хотя бы с медицинской точки зрения. Да будет вам известно, уважаемый Николай Васильевич, что цвет стекла в оправе может означать многое. К примеру, зеленые носят люди с глаукомой. А вот синие редко я видел. Дело в том, что проходящие сквозь них лучи вредны для глаз. Хотя, впрочем, особый вид лучей, так называемых инфернальных, инфракрасных, недавно только открытых моим хорошим знакомым… возможно, возможно. Впрочем, я не специалист. Яков Петрович нам эту загадку не откроет, увы! Мда. Так что разрешите откланяться. Гоголь остался один и смог, наконец, дать волю странной тоске, перемежавшейся сейчас приступами нелогичной ревности. Все они — и Бомгарт, и Вакула, и Тесак, и даже Бинх порой — были вполне милые люди, они были благодарны, что нашлись дознаватели из самого Петербурга, готовые разгадывать местные страшные загадки. Но Гуро… Он первый поверил в писаря, отягченного странными припадками, он поддерживал и шутил, и улыбался, и так смотрел… Прислонясь к стене, Николай переждал припадок тоски, вытер непрошенные слезы. Здесь, наедине с вещами умершего, прощаясь, он мог позволить себе почти признаться… признаться в любой несуществующей глупости. На всякий случай он осмотрел саквояж. Две батистовые рубашки ослепительной белизны, белье. Он касался их трепетно и нежно, проводил, лаская, по воротнику, и рукавам. Сюртук — бархатно-черный, как глаза владельца, с атласной подкладкой, затейливо украшенный шнуром. На лацкане — странная шестиугольная звезда, подмигнувшая писарю синим огнем. Духи — большой флакон зеленого стекла, уже наполовину пустой. Пробка поддалась и вышла легко. Гоголь жадно вдохнул, ноздри его завибрировали… Пахнет шалфеем и лавандой и чем-то терпким. Дубовой корой. На миг он поддался соблазну оставить флакон себе, с этим запахом к нему вернулся на миг живой осязаемый Яков Петрович. Да и вряд ли наследники Гуро обнаружат пропажу. Но странные угрызения совести помешали сделать это. Жилетов было два. Официальный в сине-белую полоску. И легкомысленное бордо с узорами. Платки все отличного качества. Он аккуратно защелкнул саквояж и вернулся к находкам в сундуке. Синие очки. Такие носят… или не носят… что там доктор говорил? Он нацепил их на нос, — странно, его лицо, видимо, чуть шире, чем узкие скулы Гуро. Подошел к зеркалу. Удивительно, но мир в этих синих очках не был синим. Он выцвел, став черно-белым. У него перехватило дух. Отражавшийся в тусклом сумраке человек не был забавен. Вернее, он и человеком-то не был. Черные, как тьма, провалы вместо глаз. Уголь волос взвивается, как нимб, над головой. Другой. Пугающий. Он крутил головой и так, и сяк, привыкая, глядел на самого себя в мире Теней. Таким, должно быть, видит его Оксана, видят иные духи и привидения. Темный. Вот каков, стало быть, Николай Васильевич Гоголь в действительности! Значит, Гуро не зря надевал окуляры в день их встречи. У интересного человека и вещи ему под стать. Он сложил очки сунул их в углубление сундука. Руки Гоголя трусились от нетерпения: вдруг войдет кто, помешает узнать еще что-нибудь любопытное. Книга. Среди вещей книга в коричневом переплете телячьей кожи с золотым обрезом была чем-то обособленным, чужим. От нее ощутимо пахло химией и почему-то корицей. Однако, полистав пухлый том, писарь обнаружил удивительную вещь: страницы были явно древние, ведь бумага потемнела в цвет луковой шелухи, однако ни слова, ни одного печатного знака на них не было. Повозившись, писарь так и не смог узнать ее тайну. Трость. Тяжелая. Голова птицы. Так часто приходилось ее видеть в знакомых руках! Очень изящная работа: борозды перьев как живые. Вместо глаз — зеленые камни, как родниковая вода. Лаская, он провел по ней пальцами, сжал в руках. Огнем по телу прошло ощущение присутствия Гуро: живого, черноглазого и язвительного. Образ был чувственным, он дышал, прекрасный в обрамлении какого-то лесного пейзажа… Николай Васильевич очнулся, тяжело дыша, прижимая к груди трость. Явь это была или сон? В расстройстве чувств Гоголь решил выйти прогуляться. — Барин! — в покои заглянул Яким, разрывая оцепенение, удивленно осмотрел груды вещей и застывшего среди них своего хозяина. — Та коли ж ви зберетеся? Давайте я, я швидше… — Не трогай, Яким, я сам! — дернул подбородком Гоголь. Слуге его грубость не показалась странной, он застыл в проеме двери, понимающе глядя. — А яка була людина! Розумний, хитрий! Справжний начальник! Да, правду говорят: у интересного человека и вещи любопытные. Особенно когда они — магические артефакты, предназначенные для колдовства. А вот стати, а почему ж глаз орла в палке Гуро то сиял, то был полностью медный, мертвый?.. Как жаль, что начальник никогда не ответит на этот вопрос.