Вещи

Мы с вами одного поля ягоды. Хоть и разные на вкус. Б. Акунин «Статский советник»

***

Она снова звала. Протягивала руки, смотрела умоляюще, а потом был лязгающий звон меча. И голова катилась с плеч, и губы, что он нежно целовал, застывали в немом укоре. В такие короткие ночи Николай долго лежал без сна, без сил, без единой мысли. Какая-то странная тоска поселилась в груди его. Он страшился своих желаний, страшился заглядывать в зеркала, где порой, написанный акварельными мазками памяти, легко и невесомо возникал образ утопленницы Оксаны. Часто носил брошь Лизы на лацкане сюртука, потому что неоднократно убеждался, — не видят. Не видит Яким, не видят товарищи в присутствии, люди на улицах. А еще… Странно, но тот удивительный и зловещий мир, на границе которого он жил, стал понемногу отступать от него. Гоголь даже полюбил гулять на улицах, ведь живущие не казались больше монстрами, демоны не скалились ему из-под шляп. На душе поселилась тоска.

***

В ноябре 183* года погоды стояли скверные. Нева бесилась. Она отыгрывалась на городе, как гневная женщина на неверном муже. Она бросалась на гранитные набережные, ворочала камни. Резкие ветра заставляли прохожих ускорить шаг, били в спину, поливали холодным дождем. И человек не выдерживал, сходил с ума. Многие топили осенний сплин в стакане ерофеича*, бражки или бокале мозельского, — как карман позволял. Многие шлялись по Лиговке в поисках дешевых наслаждений. А кто-то стал оставлять на улицах трупы. По городу полз кислый смрад страха. Именно в это прекрасное время Николай Васильевич, наконец, получил причитающиеся наградные за «Дело в Диканьке». Было ли это приветом от человека, о котором он старался не думать, то ли звезды так сложились, бог знает. Яким же выбрал момент, чтобы наконец заставить паныча обновить гардероб. Его многочисленные «мне за вас стыдно» да «все баре, как баре, солидные, один вы у меня…» привели к тому, что Гоголь заказал дюжину рубашек, нанковый роскошный жилет, темно-синий бархатный сюртук для визитов… А на шинель не хватало.

***

Страсти, оказывается, просыпаются, когда появляется возможность их удовлетворить. Успех, чтение на светских приемах своих любовно выпестованных «Вечеров на хуторе…», восхищенные женские взгляды нравились ему. Он стал стесняться своего скромного платья**, сетовал на отсутствие собственного экипажа, не подозревая, какое романтичное впечатление производит: задумчивые синие очи, смоляные волосы и меланхолический вид. И вечное высматривание кого-то в толпе. И вечное одиночество. Следовало меняться. Подражать тем, кто достиг признания и славы. Оказалось, он предпочитает хорошие сапоги. Подобно одному из своих героев, Гоголь готов был любоваться полночи тем, как чудесно они сидят на ноге. Теперь всегда с квартиры на квартиру кочевала в чемодане пара отличных, чудесной выделки сапог, которые приобрел по случаю. А жилеты? Чудо что такое, влюбиться можно, как в женщину, в иные из них! Жаль, что денег не хватает на все это великолепие. Тут следовало вздохнуть. Если герои его могли себе позволить шинели на больших медведях, то бедному писарю и начинающему писателю, отписавшему наследство в триста душ маменьке и сестрам, не с чего было роскошествовать. Конечно, не кошку. Какого-нибудь бобра положить на воротник и достаточно. Только на этого бобра следовало где-то раздобыть еще тридцать рублей. И вот, как по заказу, по прошествии шести недель высочайшим повелением было предписано всем работникам Третьего отделения «оказывать всесильную помощь следствию, присутствие на улицах назначать сообразно желанию и возможностям». За такие «присутствия» оклад был двойной. Так что Гоголь с легким сердцем заказал у живущего в этом же доме портного-чухонца обновку и сладостно предвкушал ее. В особенно мрачный свинцовый день, когда ветер в братстве со снегом и ледяным дождем сек людей, как палач жертву, он вышел на «наблюдение» во всей красе. Франтом. Бродил по улицам, стараясь незаметно приглядываться к прохожим, как учили. Заносил в записную книжку памяти особо любопытные типажи. Размышлял. Жертв было шесть, зацепок никаких. Он читал сводки. Особый макабрический эпатаж делу придавала «красочность» злодейства: маньяк душил жертву, потом отрезал правую кисть руки и засовывал ей в рот. Убивал и мужчин, и женщин, в основном молодых: от двадцати и до сорока лет. Свидетели уходили с места преступления в ужасе. Даже не особо неискушенный в дознании Гоголь-Яновский понимал, что дальше так продолжаться не может. Гуро. Любитель отличной еды, тайн и загадок. Он больше не появлялся в спальне писателя ни во сне, ни наяву. Впрочем, было ли это вообще? Как известно, Яков Петрович Гуро был начальником второй экспедиции, что занималась на Мойке, 58 раскольниками, сектантами, фальшивомонетчиками, уголовными убийствами, местами заключения и «крестьянским вопросом». Они собирали сведения о деятельности общественных организаций, культурных, просветительских, о различных изобретениях, открытиях, а также о появлении фальшивых денег. Словом, забот и в обычное время у него было невпроворот. А уж сейчас и тем паче. Николай не знал, хочет ли он видеть этого человека. Забытыми на дне запертого ящика лежали синие очки. Владелец никогда не спрашивал об их пропаже у него. «Не дай вам бог встать на моем пути». Но слухи ему-то никто не запретил коллекционировать. Говорили, что живущий дедуктированием король сыска Гуро не ест, не спит, потерял покой. Говорили, что пригласил из Лондона какого-то особого «специалиста по маньякам», ловившего чуть не самого Джека-потрошителя. Издали Николай видел эту «звезду». Чудаковатый англичанин с рыжими, как апельсины, усами. Толку никакого. Только время потеряли. Писарь поспешно набросил шинель, сам дивясь своему проворству. Куда он так спешит? Неужели из-за надбавки? Или наивно надеется еще раз быть вовлеченным в огромный маховик тайных дел Гуро? На эти вопросы сам себе Гоголь ответил отрицательно. Но и ответа не нашел. Вечер оседал белесыми хлопьями тумана, как сахар на дне стакана. Николай Васильевич в тоске бродил по «предписанному маршруту». Ему советовали «не вмешиваться, но внимательно наблюдать, вдруг что заметите». Везде роились полицмейстеры, но наибольшая их концентрация была на Сенной площади — самом злачном и опасном месте города. Впрочем, он знал, стражи порядка относились к своим обязанностям безалаберно. Путь писаря лежал мимо Таировского переулка. Первое, что поразило его, это — кучка народа, из середины которой слышались крики. Рыжий мужчина, по-видимому отставной солдат, бил полупьяную женщину. Зрители поощряли его хохотом. Полицейский на углу пребывал в олимпийском спокойствии. «Подерутся и перестанут — не впервой!» — отвечал он Гоголю, требующему прекратить безобразие. Лишь только ссылка на высокое начальство, давшаяся писарю не без труда, остановила сцену. Он с облегчением пошел дальше. Вечерело. Скоро должны были загореться фонари. Гоголь поглубже запахнулся в шинель: промозглая петербургская сырость доставала до самого сердца. Над городом нависла тяжелая серо-синяя туча, обещавшая в скором времени прорваться снегом или дождем. Он увидел далеко впереди Вукчича — старого служаку-полицейского с хитрым рябым лицом. По слухам, он вербовал себе в информаторы девиц легкого поведения, заставляя их делиться частью прибыли. Гоголь мысленно обрадовался, что может не здороваться сейчас — этот человек был ему физически неприятен. Тот скользнул внимательным взглядом и исчез в переулке. В просвет между тучами неожиданно заглянуло солнце, вызолотив колокольни церкви Спаса на Сенной. Это сияние чем-то воодушевило Николая Васильевича. «Дойду до храма, — подумал он, — а оттуда и домой». Обход закончен, отшагал изрядно сегодня. Сам не зная, зачем, зашел в полупустую церковь, где служки зажигали свечи, готовясь к вечерне. По привычке отыскал образ Николая Угодника, рассеянно перекрестился, застыл, шепча слова молитвы. Святой строго смотрел на него черными знакомыми до боли глазами. Гоголь сморгнул появившиеся на глазах слезы, отер ресницы платком. «Тяжко, господи! — подумал он. — На что ты дал прийти в этот мир мне, Темному? Еще недавно чувствовал я себя как меч карающий в руках… А сейчас одинок я, господи, нет ни любви, ни отрады душе моей Помоги, дай забыть и его, и Лизу… помоги!» Народ, начавший степенно проходить в главный и боковые врата, заставил его успокоиться. На душе стало тихо, и он вышел, нащупывая в карманах мелочь для сирых и убогих. Остановился, разглядывая чистую, длинную и широкую лестницу храма. На низшей ступени находились дети — им как самым слабым доставались только невыгодные места, их отгоняли как можно дальше от церкви. Чуть выше — женщины с младенцами. Гоголь знал, они необязательно были матерями: ребенка часто брали напрокат. Встречались и женщины с ненастоящими детьми: они клали в ткань полено. Стояли они чуть ближе к храму. Люди с увечьями, как правило, мнимые больные, находились уже на крыльце, так как часто эти «инвалиды» были сильнее женщин. Самые выгодные места занимали юродивые или те, кто их из себя изображал. Вот и сейчас несколько господ почтенного купеческого вида остановились возле некоего скрюченного малого с чудовищным горбом на спине. Он что-то громко вещал им, махая в воздухе руками. Те восхищенно переглядывались и испуганно качали головами: — Правду глаголет! Тит Титыч, слыхал? Как есть правду! Раздав матерям с младенцами что следует, писарь задумчиво возвратился наверх, на крыльцо. Купцы уже удалились. Как-то нехотя приблизился Николай Васильевич к удивительному юродивому. Тот уже издали, длинным нечитаемым взглядом, наклонив голову, из-под нечесаных косм смотрел на него. Темное, в язвах, должно быть, никогда не мытое лицо не различить было под длинными волосами и шапкой-ушанкой. Но глаза, удивительно острый взгляд, обращенный, казалось, ему в душу, напугал Гоголя. И тут нищий разверз уста. — Смерть ищешь? — хищно вырвалось у него, — Он смерть ищет, может и найдет! Отдай брошку! Гоголь вздрогнул. Как изваяние, как глупец, забывший мысль свою, стоял он неподвижно и глядел на горбуна. Возможно ли? Но откуда?.. Впервые ему захотелось вернуть свой дар, посмотреть на удивительного человека сквозь призму Тьмы… Но тут юродивый каркающе расхохотался, закашлялся, заплевался… Кинув ему целковый, Николай Васильевич бросился по ступеням. Вниз, вниз, подальше от этих глупостей! А правда ведь говорят, что сумасшедшим открыта истина. Он постепенно успокоился. Задумчивый и обескураженный, вступил в безлюдный проулок налево от храма, где слепо таращились на мостовую склады и лабазы. Тишину нарушал скрип сапог. За ним кто-то шел. — Па-азвольте осведомиться сударь, а который нынче час? — громко произнес чей-то развязный голос. — Что? — нехотя повернулся Гоголь. И натолкнулся взглядом на нож, удобно лежавший в широкой волосатой лапе. Подняв глаза, он профессионально отметил, что видел этого субчика в храме. Узкое характерное лицо, усики стрелками, кашне. Да, точно, видел. Страха он не чувствовал. — Шинель снимай, дядя! А ну, быстро! — бросил тип, пренебрежительно глядя на жертву. — Что?! — Ты что, глухой? — Я из полиции, сударь! — наконец отмер Гоголь.  — Ах ты, сука! — прошипел тот и бросился на жертву. Писарь чудом увернулся от ножевого удара, чему способствовали широкие полы новой шинели, и понесся что есть духу вперед по проулку, с ужасом замечая на бегу, что тот оканчивается тупиком. Злодей был быстрее, — он это слышал ясно, и уже приготовился умереть, как вдруг почувствовал, как тот всем весом валится на него, сбивая с ног… — Мой милейший Николай Васильич! — прозвучал где-то в небесах уверенный насмешливый голос. — Ну куда вам ловить маньяка! Вам надо няньку. Ну как младенец, честное слово! — Я брежу? — медленно вслух произнес Гоголь. От неловкого падения болела голова, все вокруг было как в тумане. Над ним высоко жили своей жизнью серо-синие тучи… да еще рядом стоял давешний нищий горбун, божьей помощью распрямленный. Николай услышал бормотанье: — Мда, приложил я его как следует. Булыжником, по голове. Хотел же — в спину. Не чересчур ли?! Нет, кажется, жить будет. Эти интонации Гоголь уже ни с чем не перепутал бы. И язвительный голос, и ясные глаза, — всё, кроме грязной одежды, сумы и лохм, принадлежало великому криминалисту Гуро. — Что смотрите так? Послушайте, вы не ушиблись? Голова не болит? Искренне беспокойство шефа обрадовало Николая больше, чем он сам ожидал, и, смутившись, он разозлился. — Я вполне способен… был… решить ситуацию самостоятельно… — блеял он нечто невразумительное. — А вы что там делали, у церкви? — Натурально: выслеживал маньяка, — непринужденно отпарировал тот, — обзор прекрасный, все слои населения налицо, — это раз. В этаком-то наряде я могу безбоязненно слоняться где угодно, — это два. Ну и большинство убийств связано с Сенной. Это три, коллега. — Я знаю… я думал… — Вставайте! — Гуро дунул в свисток, подал руку писарю, — Вставайте же! Думал он… Через пять минут здесь будет куча народу, а нам надобно объясниться. — А… а кто это? Уличник или карманник? — заикался Гоголь, пока начальник обсматривал и отряхивал его. — Эк извозились-то весь. А шинель хороша. Еще дознаватель! На такие дела в новых шинелях не идут, дражайший Николай Васильич! Это, изволите ли видеть, швец — так называют тех воров, что одеждой промышляют. Его я знаю. Никита Мартынов, старый знакомец. — наставительно сказал Гуро и замолчал. Глядя на него, Николай почему-то вспомнил, как пропала из комнаты трость. Ее забыл сыщик, когда заходил искать брошку. Значит ли это, что у Гуро есть свободный доступ в его спальню? Или он просто сходит с ума? Человек на земле коротко простонал, шевельнулся, не приходя в сознание. Над их головами громыхнуло. Полил дождь, тут же от холода становившийся снежной крупой. Он оставил крупные капли-поцелуи на лице Гуро. Когда они успели стать так близко друг к другу? Николай замер, застыл, не в силах что-либо сказать и даже вздохнуть, следя за тем, как капля скользит по знакомой щеке. — У вас все лицо мокрое, — почему-то хрипло выговорил сиятельный начальник, смотря так же пристально. Его рука — без перчаток, и это было так странно, — дернулась вверх, и вновь опустилась. Николай Васильевич оглядывал его жадно, впитывая каждую черточку знакомого усталого лица, на котором, кажется, и язвительность испарилась. Они молчали. На миг он замер, чтобы не ляпнуть нечто глупо-пафосное. А хотелось очень. К примеру: «Как я рад вас видеть»! Или поблагодарить за спасение, хотя бы пожатием руки. Все это, конечно, было не к месту и, конечно, будет высмеяно Гуро… Его скинули вниз с небес фразой: — Как Елизавета? Снится?! — Вас это не касается. Гуро усмехнулся. Кажется, уязвленно. — Когда-нибудь, — и очень скоро, я вернусь и освобожу вас от этих снов, глупец вы этакий! Должен же я… Где брошка?! — с каждым словом он распалялся не на шутку. — Не отдам! Это память. — Да поймите же вы… О, господи! К ним уже бежали полицейские. — Птицын! Чернов! Приведите вот этого в чувство, — и на допрос! Я знаю, тут, возле церкви всегда ваньки стоят. И ты… как тебя… — Омельченко, ваше благородие! — Поспешай-ка ты, Омельченко, за экипажем, а мы потихонечку. — Будет сделано, вашбродь! — уверенно отрапортовал усатый, исчезая. — Ну что, Николай Василич, — сказал следователь, цепко взяв Гоголя под руку, — Я вас не отпускаю. Вы мне теперь должны. Задействуем ваши способности. Да, да. Будем ловить маньяка? Я так уж и быть, побуду вашей нянькой. И он лукаво улыбнулся. Напор и уверенность его были так заразительны, что, Гоголь, рассчитывая только что гордо удалиться после намеков на брошку, без промедления согласился. — Будем! И они неторопливо пошли из переулка.