Вещи

О, Италия! Чья рука вырвет меня отсюда? Что за небо! Что за дни! Лето — не лето, весна — не весна, но лучше и весны и лета, какие бывают в других уголках мира. Что за воздух! Пью — не напьюсь, гляжу — не нагляжусь. В душе небо и рай Гоголь, Из письма Данилевскому, 1838.  — Очень быстро, Жакоб! Формула любви

***

…А путешествовали славно. Граф Аксаков Сергей Тимофеич, опытный в таких поездках человек, нанял через контору Аверди хороших два экипажа, так что никаких затруднений и худых рессор они на себе не почувствовали. Гуро с Гоголем в одной карете ехали, а уж коли Николеньке выпадало вдохновиться природою да сесть писать свои «Миргород» да «Арабески», спутник его из деликатности к Аксакову и его семье пересаживался и вели они беседы приятные. Не торопясь осмотрели они Рим, его античные древности. Появление знаменитого уже писателя и импозантного сыщика произвело фурор. Их повсюду приглашали на вечера и балы, дамы баловали вниманием синеглазого стройного Гоголя и блистательного черноглазого Гуро. Образовался свой кружок знакомых, и русских, и итальянских, интеллектуальный и изысканный. В нем писатель делился секретами мастерства. Говорил интересно. «Сначала нужно набросать всё, как придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно всё, и забыть об этой тетради. Потом через месяц, через два, иногда и более (это скажется само собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так, много лишнего, а кое-чего и недостает. Сделайте поправки и заметки на полях — и снова забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее — новые заметки на полях, и где не хватит места — взять отдельный клочок и приклеить сбоку. Когда всё будет таким образом исписано, возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Тут сами собой явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения слога. И опять положите тетрадку. Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего или хоть пишите другое. Придет час, вспомнится брошенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тем же способом и, когда снова она будет измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом, что вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз как бы крепчает и ваша рука: буквы ставятся тверже и решительнее. Я делаю восемь раз. Только после восьмой переписки, непременно собственною рукою, труд является вполне художнически законченным, достигает перла создания. Дальнейшие поправки и пересматривания, пожалуй, испортят дело; что называется у живописцев: зарисуешься. Я говорю об идеале. Иное пустишь и скорее. Человек все-таки человек, а не машина»… » Вот так расскажет, разгорится, так, что глаза блестят, кудри растрепаны, пальцы, описывая, летают в воздухе, аж Гуро облизываться станет, а потом законфузится, затихнет, мило покраснев. Порой и анекдотец расскажет какой. Шутки Гоголя, которых передать нет никакой возможности, были так оригинальны и забавны, что неудержимый смех одолевал всех, кто его слушал, сам же он всегда шутил не улыбаясь. Словом, расцвел человек, совсем иным, счастливым сделался. Переехали из палаццо они на Via Sistina 125, некогда называвшейся Via Felice, что в переводе с итальянского означало «счастливая улица». Учил там тайно дознаватель с помощью гримуаров редких секретаря своего также и магии светлой и темной, да так, что один раз гром и сильнейший дождь вызвали, а другой чуть дом не спалили. А в делах постельных Гуро тоже был редкий затейник. То свяжет, бывало, Николя какими-то мудреными веревками, обкрутит всего, раздев донага, так что стыдно, право становится. Гоголь знал свою гибкость и свои возможности, но никогда не признавался, что сие ему нравится. То вымоет собственноручно тщательно в огромной ванне, разложит на столе нагого, увенчает и украсит снедью всякой, да и ест. Николя только посматривает капризно да вздыхает притворно… А то, бывало, заласкает до невозможности, до сжатых кулаков и искусанных губ, а разрядиться не даст. Вот так вот ходит, греховодник, вкруг обездвиженного, то помнет, то пососет, то шлепнет, а сладкой радости — ни-ни! Только уж ввечеру, когда возможные гости слышат стоны, слуги отвечают с невозмутимостью привычки, с лицом каменным: — Оне-с туалет заканчивают. Сейчас граф и Николай Васильевич выйдут-с. Пожалуйте в гостиную. Они много гуляли, слушали в Итальянской опере прелестную Тальони, смотрели, как летает, подобно эолу, балерина Карлотта Брианца. Их нельзя было не заметить. И Гоголь, появлявшийся в ложе в темно-синем бархатном сюртуке, сдержанный, элегантный, скромный, и лукавый Яков Петрович, весь в черном, лишь блеснет на пальце кровавым рубином кольцо да подмигнет колким синим, алмазным булавка в галстухе, были интересны и загадочны. Они часто сидели в ложе, взявшись за руки, которые отрывали лишь тогда, когда Гуро желал сопроводить музыку кулинарными изысками, вытаскивая из бонбоньерки конфекты, или лакомясь мороженым. Особо своих отношений не афишировали, хоть и трудно было даже непосвященному не догадаться, увидев их нежность друг к другу да взоры ласковые. Так прошло почти пять месяцев, пока не наскучило. Потом устремились далее. Были в Римини, Тропее, на Капри. В Амальфи поселились у гостеприимном доме господина Николы Пьюзо, что держал небольшой отель. Нумер взяли, разумеется, самый лучший. Каменный уютный дом, стоявший близ торгового тракта, богато увитый сиреневой пышной глицинией, тишина, старинная добротная мебель и в особенности, большая удобная кровать с серебристо-белым пологом, на которой, по уверению хозяина, почивали дожи, очень понравились путешественникам. Вина — темно-красные, выдержанные, то с ароматом вишни, то с привкусом шоколада — грелись в бокалах, рядом с сыром да яблоками нарезанными. Еда тут была… Божественная амброзия, а не еда! Налитые соком томаты и виноград, пышный мягкий хлеб и томленое или поджаренное мясо заставили господина Гуро чуть передвинуть пуговицы на жилете. Да и хозяйка, мадам Пьюзо знала секрет приготовления таких пицц, спагетти карбонара и лазаний, что грех было уехать, не вызнав их. Посему семейство Аксаковых уехало далее на две недели, на обратном пути они должны были забрать наших путешественников в Россию. Господин Гуро частенько вставал рано, писал и отправлял нарочным какие-то загадочные письма с черными и синими печатями, долго ходил по комнате, хмыкая и поигрывая кистями бархатного халата. Николай же свет Васильевич, почивая до полудня, наверстывал ночными бдениями да писательством, грызя перо и порой в поисках вдохновения посматривая на спокойно спящего Гуро. Семейство хозяина было столь многочисленным, что первое время упомнить их всех не представлялось никакой возможности. Кажется, были три сына: Луиджи, Алессандро и Никколо. Первые два помогали отцу: стояли за конторкой отеля да стучали ножами на кухне, третий исправно носил наверх в комнаты баулы да чемоданы постояльцев, привозил продукты из лежащих в долине деревень. Джулия и Летиция же были ведомы нянькою на прогулки ежедневно. Однако еще одну дочь, девицу на выданье, Доминику Франческу, постояльцы узнали позже. Да и лучше было бы совсем не узнавать оную. В тот день Николай Васильич проснулся непривычно рано, как будто руку на плечо опустил кто. Всю ночь они с Яковом Петровичем играли в игры любовные особенные, да и без магии дело не обходилось у них. Закончилось все тем, что Яков Петрович проиграл (а за ним этого никогда не случалось), и с кровати встать ему было впервые затруднительно. Посему и спал он сном младенческим, а Николай решил пройтись к источнику под горой, освежиться. В те времена не придумано было еще делать воду сию удобной для использования, в чаши ее каменные да гранитные укутывать, а потому невозбранно текла она с гор, свежая и искристая. Посмотрел Гоголь, что нет никого, да и решил обмыться в воде, снял потихоньку жилет и рубашку. Фыркал, плескал в лицо, набирал ее, кристальную в ладони, стекала она по белой коже. Пока не почувствовал на себе чей-то пронзительный взгляд. — Ой, а вы кто? Девушка была красива, как дьявол: черные гладкие блестящие волосы, которые итальянки не имеют обыкновения крутить в букли, как наши дамы в Петербурге, глаза, — огненные, как у Яков Петровича, но без их доброты. Стройна, одета в черный бархат и шелк весьма соблазнительно. И без корсета. — Я, изволите видеть, постоялец здешний, из России, Гоголь Николай Васильевич. А вы, сеньорита… — Ах, так это вы у папа остановились в лучшем номере? — смех ее был льдом на дне бокала, звонкий и острый. — Я… Я только что вернулась из монастыря, дочь хозяина, Доминика Франческа Пьюзо. Будем знакомы! Улыбается. И где взялась чертовка, ведь только что никого не было. Стоит, смотрит на Николая живыми, как адский огонь, глазами. Высмотрела его всего, мокрого, с ног до головы, без капли стыдливости. Опять улыбнулась. — Вы мне не поможете?.. Корзина… ох! Скривилась, без особого труда подняв плетеный баул с бельем. В Николае проснулась вежливость. — Конечно, давайте. Он застегнул рубашку, накинул сюртук, галстук сунул в карман. Помог ей наверх поднести тяжелую корзину со стиранным бельем, почти на круглый девичий задок, обтянутый шелком, не посматривая. А наверху их уже встретил господин Гуро, спокойно сидящий в шезлонге в своих синих очках, с газетой. — Чудесное утро, сеньорита! — Си*, синьор! Опустила ресницы лукаво, остановилась. Гость изящно поднялся, поцеловал писателя в щеку на глазах у остолбеневшей Франчески. — Прошу прощенья, но вынужден оторвать вас от беседы по делу срочному! И изящно взяв любовника под руку, увел нумер. Там уже стремительно и яростно отчитал. — Ваш вкус неплох, да где ваш ум, любезнейший Николай Васильевич? Перед вами — сильнейшая ведьма! — Г-где? Эта ю-юная особа?.. — заикаясь, выговорил Гоголь, покаянно блестя синими глазами. — Вот воистину все писатели не от мира сего! Эта, эта! Вот влюбится в вас — и что тогда делать? Перебить к чертям сей мирный вертоград, сковырнуть его со всем семейством? Можно, но безнравственно. Да и невинны ни в чем остальные… Ну, что молчите, любезный?! Али по сердцу вам красотка сия? Так я могу удалиться. — Яша, ну что ты! — покаянно сказал Гоголь, усаживаясь на колени к Гуро, — Я просто помочь хотел девице, белье поднести… Корзину вот… — Герой! Она тебя и поймала в свою корзину. — потер лоб дознаватель. — Ведьмы — они такие. Ладно, подождем… Что стоишь? Иди уж, пиши! Как Гуро сказал, так и получилось. Доминика все норовила попасться господину Гоголю в коридоре, обдавая ароматом волос, соблазнительно поправляя чулок на округлой коленке. То за общим столом подавала ему хлеб, и платье «с плеч ползло само», открывая беззащитное плечо. То приглашала его на вечерние танцы в долину, игнорируя всячески сам факт его отношений с Гуро. — Это будет очень весело, сеньор Никколо, уверяю вас! — хохотала она. — Благодарю, но я занят, — памятуя слова Гуро, твердо отвечал он. Франческа была ни капли не образованна, лишь сильное природное начало заставляло ее чуять в нем такого же сильного темного и желать его всей своей сущностью. Кольцо тайного общества на пальце надежно защищало Гоголя от оморочек и приворотов, пока… в один из вечеров вернувшийся с прогулки Гуро не застал Доминику возле спящего писателя, пытающуюся снять перстень с его руки. Это стало последней каплей. Яков Петрович покойно остановился в дверях, обрывая лежащий на ладони крупный виноград. Увидев, наконец, его, Доминика зашипела, переметнулась в кошку и сбежала. Он доел кисть, вытер руки о платок и сел подле спящего. — Ники! Вставай, радость моя! Гоголь раскрыл ясные глаза и радостно потянулся за поцелуем. — Это ты… Как счастливо! А я видел… плохой сон. — Не сон то был, а сеньорита ведьма собственною персоною. Похоже, подошло к концу наше очаровательное пребывание в доме сем. Мда… А жаль: я заказал особый острый козий сыр, он прибудет лишь через два дня. — Может, рано беспокоиться? — зевнул Николай.  — Не беспокоиться нужно, а собираться! — наставительно сказал Яков Петрович. — Грядет гроза, небывалая буря, а Доминика — сильнейшая стихийная ведьма, уж в этом я разбираюсь! Она почти ничего не знает о магии, насколько я сумел заметить, но все чувствует. Берет силу у земли и энергия эта, с бурей, удесятерится. Он говорил спокойно, с легкой улыбкой, как человек, переживший не одну опасность. Николай сел на постели, потер руками лицо, пытаясь проснуться: — Насколько все серьезно, Яша? — Силу земли трудно преодолеть… Собирайся! Иначе придется принять бой здесь, и будет много мертвых. Она родных не пожалеет. Сеньор Пьюзо был весьма опечален внезапным отъездом таких чудесных, щедрых постояльцев. Жена его, видя благосклонность со стороны старшей дочери, также была не рада смириться с отъездом Гоголя и всячески задерживала их: то рубашки из прачечной не прислали, то в дорогу надо печений напечь, вина нацедить. И вообще, кто ж в непогоду едет?.. А буря начиналась: враз почернело небо, ветер завыл, затряс стекла окон, деревья бешено замотали ветками. Яков Петрович, словно что-то предчувствуя, разом прервал увещания, кивнул намекающе Гоголю и запрыгнул вместе с ним на шелковые зеленые подушки кареты. Их кучер, опытный расторопный парень, бывший во многих переделках, только глянул через плечо и высвистел кнутом мелодию дороги. Земля затряслась. Горы словно нависли над дорогой, когда в карете, несомой черными свирепыми лошадьми по торговому тракту, пролетели Гуро и Гоголь. Мелкие камни начали сыпаться с горы. — Оползень? — Где там! Они сидели рядом, сплетясь пальцами и наблюдали, как бесится земля. — Гляди! — спокойно указал перстом Яков Петрович. Странные сгустки черной энергии, словно извивающиеся черви или цветы в воде, виднелись в миле от кареты. Они догоняли ее. За ним виднелся огромный крутящийся неуклюжий вал бури. — Это Доминика. И ее подруги наверняка. Ну-с, что будем делать, дорогой? Гоголь без страха посмотрел в черные мягкие глаза Гуро. — Я ведь умею много нового… Жидкий огонь должен помочь. А ты, ты ведь так много знаешь! — Именно, — Яков Петрович с нежностью вновь поцеловал Николая. — Сознайся, тебе ведь все это нравится! — И тебе! Улыбнулись и вновь выглянули в окно. Ведь вместе они были готовы к новым приключениям.