Вещи

Секрет настоящих полтавских вареников — в тесте, необыкновенно воздушном и мягком, которое готовится исключительно на «кисляке» — кислом молоке (простокваше). Соду ни в коем случае не гасят. Попав в кисломолочную среду, она гасится самостоятельно. Вареники поражают истинного гурмана разнообразием начинок — с капустой, картошкой, печенкой, грибами, мясом, творогом, маком и др. Часто делают смесь начинок: картошка-капуста, картошка-печень, капуста-грибы и т.п. Подают вареники со сметаной, с луковой зажаркой или шкварками. Особо знамениты сладкие вареники с фруктами. Перед подачей их посыпают сахаром или подают с сиропом, медом или вареньем. Классика украинской кухни

Первую неделю после счастливого возвращения из замка Фалль, где приключилось с ними все вышеописанное, и Гуро, и Гоголь были несколько заняты. Многое изменилось в их жизни раз и навсегда. Во-первых, как-то само собой сложилось, что, приехавши в Петербург, Николай Васильич и часу более не провел в своей съемной квартире. Он попытался было что-то робко возразить, однако Гуро пресек все доводы. — Душа моя, не спорьте. К лицу ли такому известному талантливому писателю прозябать в этакой-то клоаке? Молчи, Яким!.. А я уж без вас, яхонтовый мой, ни часочка не проживу! Не засну и не проснусь! Я должен знать, что вы живы и здоровы. — Я вполне здоров! — розовый помадный румянец на щеках Николая был тому подтверждением. — К тому ж, — говорил Гуро, вкрадчиво беря его за локоть и ненавязчиво увлекая на крыльцо, — я с вашего разрешения буду контролировать и ваше, так сказать, психическое самочувствие. Окончилось наше приключение иль не окончилось — только время покажет. Последствия Черной речки могут сказаться и на вас и на мне… — Жан, — властно сказал он дворецкому и всем радостно приветствующим его слугам, — господин Гоголь отныне живет у меня в доме. Выполняй его распоряжения лучше, чем мои. — Слушаюсь, — многоопытный слуга не выразил удивления, — рады видеть вас обоих в здравии и хорошем расположении духа. Обед готов. Ванна согрета. Яким, вместе с барином попав в благостные чертоги Гуро, раздобрел, женился на экономке Марии Всеволодовне и проводил счастливые вечера на кухне, попивая чай с баранками и рассказывая другим слугам страсти, которые пришлось в прошлом пережить ему и Николаю Василичу. Впрочем, он исправно следил за платьем господина и изредка по привычке ворчал по поводу и без повода. Случилось также, что спальня Николая Васильевича, хоть и была обширна и комфортна, совершенно не посещалась им. Он с первого дня как принял ванну с лавандой, так и был увлечен многоопытным Гуро на обширное ложе в памятной чудесной комнате с обширной кроватью, графитово-черными стенами и алыми уютными креслами. Бывало, не выходили они оттуда по нескольку часов, яростно и нежно наслаждаясь друг другом, оглашая дом стонами да криками. Застенчивый Николай сперва смущался, однако сдерживаться в руках Гуро не было никакой возможности… Бывало деликатный Жан постучит, дабы внести поднос с завтраком, но услышав звуки страстные, ставит жульен или паштет из трюфелей на специальный столик возле двери. — А помните, друг мой, вы обещали рассказать мне историю сего юноши? — с ленивым любопытством говорил Николай, лежа в обьятиях страстного любовника своего и глядя на потолок с прекрасной фреской. Черные глаза Гуро сверкнули лукавством. — Нну, как говорят у нас в Третьем отделении, чем вы мне заплатите за информацию? Николай еще не привык к их играм, опустил ресницы, смущаясь, однако ж смог выговорить шепотом: — Ну Яша… Все, что захочешь… — В таком случае… ммм… — задумчиво мурлыкнул Гуро. Иногда Гоголь размышлял о том, что он для Якова в его гастрономическом вИдении мира представляется аппетитным кусочком семги или осетра, этаким яичком с икоркой, коим он лакомится в свое удовольствие день ото дня. Сегодня вот, к примеру, пожелал Яков поставить его в весьма откровенную позу, в которой самозабвенно и откровенно вылизал всего, доводя до состояния полного телесного и умственного экстаза. Ведь так же умело, как раскрывал преступления, он орудовал языком. То шершаво, то настойчиво кружил и толкался в шелковую нежную глубину, иногда игриво кусал за ягодицу, пока только от одних этих запредельно стыдных, но таких манких действий Николай не изливался вязким теплым семенем прямо на белоснежные вышитые простыни. — Люблю… такой нежный… такой мягкий там… — жарко шептал Гуро, покусывая ухо раскинувшемуся, в испарине любимому, а сам тем временем трогал настойчиво, начиная с одного вкрадчивого пальца, а уж заканчивая тремя, жадными, опытными, ловкими, знающими… И крутя его, как револьвер в своих руках, переворачивал на спину Николая, на все после ласк согласного, размягченного, и входил отнюдь не трепетно, и царствовал, и двигался в тесной глубине настойчиво, зная, что властность сия весьма по душе ласкаемому. — Мой! — смотрел черными омутами пронзительно. Толчки были и правда весьма резкие, грубые даже, показывавшие, сколь долго он сдерживался, сколь много накопил страсти, любуясь своим ненаглядным, и сейчас овладевая, подавляя, смотря в эти синие затуманенные дорогие очи, затыкая поцелуями рот, доводя до безумия, сталкивая вместе тьму и свет, святое и грешное… А после рассказывал назидательно: — О юноше этом, сахарный мой, ты можешь прочесть весьма любопытную книжку у меня в библиотеке. Да не в той, душа моя, что внизу находится. Здесь она, и никто доселе это собрание мистических книг до тебя не видывал, никакой Жан там пыль не стирал. — Еще один тайник? — понимающе спрашивал Гоголь. — Всенепременно! — покоряюще улыбался Гуро. — Канделябр малахитовый видишь? Поверни его, и кладезь магических знаний к твоим услугам. За многие из этих книг Бенкендорф дал бы руку себе отрубить. Читал Гоголь и наслаждался, и с упоением водил по строчкам пальцами, приговаривая: «Люцифер — носитель света, просвещения, утренняя звезда, Властелин воздуха и Востока»… Играть в любовные игры у них охота не проходила, правда, прерываемая длительным сном и плотными завтраками, обедами и ужинами. — А попробуйте-ка виноград с «камамбером», душа моя! — говорил нежно Гуро, сам поднося лучшие ягоды к истерзанным поцелуями улыбающимся губам. Во-вторых, Гуро оказался весьма настойчив и ревнив к славе писателя. Он не давал тому лениться и постоянно стимулировал на творчество.  — Подъем, подъем! Не время вылеживаться! Муза, сия капризная девица, ждет вас не дождется! — Яша! Ну сколько можно?! — негодовал любящий поспать Гоголь, высовывая сонную трогательно растрепанную голову из одеял и вновь бессильно падая в них. Тогда одетый с иголочки и отвратительно бодрый Гуро прибегал к запрещенным методам, — щекотал собственным же пером пятки гения, или же, того хуже, нырял в теплый ворох и брал в горячий умелый рот член и яички, орудуя языком и губами столь ловко, что ни о каком сне не могло быть и речи. Тогда Николай, ворча, вставал, скрывая за сонным зевком счастливую улыбку, взьерошенный, садился за стол и просматривал написанное ввечеру, пока заботливый Яков не накидывал на худые писательские плечи халат, а Жан, тихо входя в своих войлочных туфлях, не накрывал отдельный стол для утреннего кофею. Вакула с Василиной и доктор поселились в «клоаке», как метко назвал ее Гуро, то бишь на прежней съемной квартире Гоголя. Жили они дружно и часто ходили в гости к таким же непохожим друг на друга господам дознавателям. Кстати, вскоре после возвращения из страшной своей поездки Николай Васильич из штатных писарей в Третьем отделении был переведен на необременительную должность личного секретаря господина Гуро. Бенкендорф же, как слышно было, после случившегося долго хворал, а после отбыл в долгую заграничную поездку. Яков Петрович получил от него всего лишь одно длинное письмо, которое долго читал, а после хмурился и спалил в камине… Вообще же, в доме господ дознавателей образовался тесный, но уютный кружок близких друзей, которые часто собирались в по вечерам в сих гостеприимных стенах. Сюда входили не только Бомгарт и Вакула, но и некоторые знакомцы из Третьего отделения, и высокопоставленные, но любезные и ненадменные господа. Все они хорошо понимали и благосклонно относились к связи Гуро и Гоголя, которую те не афишировали, но и скрыть не могли, — таким счастливым огнем горели их глаза при взгляде друг на друга. Именно здесь Николай читал начало своей гениальной поэмы «Мертвые души». Их друзья помогли со скорой постановкой пьесы «Ревизор», вызвавшей столько шума. Познакомил Яков своего любимого и со сводным братом по отцу, по долгу службы нечасто посещавшим столицу, ибо жил и работал в Москве. Звали его Эрастом Петровичем Фандориным. С первого взгляда поразил он Гоголя своей тонкой красотой и каким-то замороженным надменным видом. — Рад, очень рад, — сказал Фандорин, — наслышан и д-давно желал познакомиться. Яша г-говорит, у вас мистический дар. — Да, есть нечто такое. Помогает в раскрытии преступлений. В поиске следов… Сам не знаю, дар это или проклятье. — Я, со своей стороны, могу кое-что вам поведать по этому поводу… Они премило побеседовали тогда. Для себя Николай отметил незаурядный ум чиновника по особым поручениям, но и рассудил в глубине души, что Яков несравненно теплее, мягче, ласковее. Любопытно, как проявилось влияние их друг на друга. Так, Гоголь не только полюбил готовить, но и устраивал для их друзей вечера украинской кухни. Взлохмаченный чуб, пестрый галстук вокруг шеи и фартук на животе — Гуро только умиленно посматривал на то, как ловко двигались руки Николая перемешивая, взбивая, добавляя. Он испытывал в этом случае двойное, а возможно, и тройное удовольствие, ибо лакомства бывают не только кулинарные и зрительные. Полюбил писатель добавлять описания еды и в произведения, а также, заранее потирая руки в предвкушении сюрприза, вставил Вакулу во вторую часть своих «Вечеров». Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать. «Вишь, какое диво!» — подумал кузнец, разинув от удивления рот, и тот же час заметил, что вареник лезет и к нему в рот и уже выказал губы сметаною. Оттолкнувши вареник и вытерши губы, кузнец начал размышлять о том, какие чудеса бывают на свете… (здесь: цитата, «Ночь перед Рождеством»). Гуро же, в свою очередь, перенял от Николая любовь к творчеству. По вечерам при свете свечей, иногда и ночами, он уходил в кабинет, что-то писал в большом фолианте с медными застежками, задумчиво помахивал пером… Глубокая морщина возникала между бровями, и Гоголю это очень не нравилось. Он приходил из общей спальни в час, в два ночи, завернутый лишь в одну простыню, молча, ничего не спрашивая, садился к Якову на колени, и они долго сидели так обнявшись в тишине, прерываемой лишь биением часов. А иногда он провокационно спускал белый шелк до поясницы, черные глаза дознавателя загорались охотничьим огнем, и приходилось Николаю спасаться, теряя тапки, через всю анфиладу комнат. Впрочем, его обычно догоняли и могли опрокинуть на козетку или нагнуть на ломберный столик — как обоим нравилось. Про себя договорились они с Гуро, что страшное происшествие в замке пока описано не будет, принимая во внимание людей, место и события, что не скроешь за псевдонимами, хоть и хотелось Николаю блеснуть и поразить читателей. Каких-либо особых последствий после его слияния с Черным человеком не было. Он относил это к необыкновенному заступничеству Якова Петровича тогда и его смелым действиям. Ощущал себя под защитой: ведь кольца, их магические обереги, сияли на пальцах по-прежнему. Лишь однажды, уже зимой, ему приснились черные глаза того духа, казалось, глядящие прямо в душу. Якову он об этом не сказал ничего. Кстати сказать, месяца через четыре после Фалля пришлось вспомнить былое. За заслуги перед отечеством царь наградил господина Гуро графским титулом. Именно тогда и Яков и Николай поняли, что пришло время осуществить их мечту о поездке в Италию. С ними поехало и семейство Аксаковых — добрые друзья писателя, весьма любящие эту достойную пару. — Это родина души моей! — сказал он, посетив Рим. И вправду, здесь характер его выровнялся, нрав, возможно навсегда, лишился тягостных впечатлений, связанных с обстоятельствами жизни и почти-смерти. Климат весьма способствовал поправке здоровья. Гуро нанял сначала один живописный палаццо, увитый диким виноградом, на окраине города. По вечерам на веранде Николай писал, а господин граф с бокалом вина попеременно любовался закатом и вдохновением на лице любимого. Однако вскоре пришлось переехать: живописность живописностью, а дыры в крыше, огромное количество летучих мышей да весьма дорогая аренда им не понравились. Завели они и новых друзей. В траттории Фальконе смешливый толстый здоровяк-хозяин позволял ему собственноручно готовить макароны — фирменное блюдо. Смотря, как Гоголь это делает, Гуро всякий раз влюблялся в него заново. Апраксин же записывал, торопясь: «он садится за стол и приказывает: макарон, сыру, масла, уксусу, сахару, горчицы, равиоли, брокколи… Мальчуганы начинают бегать и носить к нему и то, и другое. Гоголь, с сияющим лицом, принимает все из их рук за столом, в полном удовольствии, и распоряжается: раскладывает перед собой все припасы, — возвышаются груды всякой зелени, куча стеклянок со светлыми жидкостями… Вот приносятся макароны в чашке, открывается крышка, пар повалил оттуда клубом. Гоголь бросает масло, которое тотчас расплывается, посыпает сыром, становится в позу, как жрец, готовящийся совершить жертвоприношение, берет ножик и начинает разрезывать… " Так длилась их чудесная жизнь до того момента, покуда не случилось нечто интересное…