Еще одно убийство...

      Пауль опаздывал на двадцать пять минут. В студии было жарко и сильно пахло туалетной водой Флаки. Сам клавишник, помятый и сонный, притулился в углу на стуле. Вчера вечером с досады он напился шнапса и на утро ощущал себя весьма скверно. Тилль, хотя и не страдал похмельем, выглядел не лучше. Он сидел в углу, хмурый и молчаливый, и иногда бросал недовольные взгляды на Рихарда. Рихард, впрочем, делал вид, что взглядов не замечает и сосредоточенно перебирал струны гитары. Вчера они с Тиллем договорились рассказать группе всё, что узнали, и Рихард даже попытался это сделать двадцать минут назад, но вокалист остановил его, сказав, что нужно дождаться Пауля, и гитарист был вынужден прервать рассказ. Рихард терпеть не мог, когда его прерывали на полуслове, и сейчас кипел от злости, но вида не показывал.       — Да хватит уже бренчать, — не выдержал Флака, — без тебя башка раскалывается.       — Выпей обезболивающее, — огрызнулся Рихард, но гитару всё же отложил. — Никто тебя пьянствовать не заставлял.       — А с чего ты взял, что я пьянствовал, я просто не выспался, — Флаке насупился, как маленький ребенок.       — Ага, — кивнул Рихард с усмешкой, — потому-то от тебя так и пахнет перегаром.       — Ничего подобного, от меня пахнет новой туалетной водой.       — Воняет, ты хотел сказать, — Рихард пристально смотрел на клавишника.       — Круспе, завязывай. Что ты как занудная жена, — Тилль стукнул ладонью по колену. — Можно подумать, ты у нас не пьёшь.       Круспе пристыженно умолк, снова взял гитару, провёл пальцами с ярко накрашенными ногтями по корпусу.       — Рихард, ты что, не с той ноги встал? — Оливер налил себе минералки из бутылки и со стаканчиком вернулся на своё место.       — Да, — коротко ответил Круспе.       Шнайдер взглянул на Лоренца, а потом перевёл взгляд на Тилля и сказал:       — Он не просто так напился, между прочим. У Кристиана душевная травма.       — Что ещё за травма? — Рихард коротко взглянул на барабанщика, но тот продолжал смотреть на вокалиста. Тогда он перевёл взгляд на Лоренца и повторил вопрос. — Что у тебя за травма?       Флака вздохнул, коротко взглянул на Шнайдера и буркнул себе под нос:       — Позже.       Шнайдер кивнул головой.       — А у вас что за секреты? — Оливер допил, поставил стаканчик рядом с собой, поднял с пола гитару.       — Мы тоже Пауля подождём, — сказал Лоренц.       — Я уже волноваться начинаю, — Шнайдер пересёк студию, выглянул в окно. — Ему звонил кто-нибудь? — он повернулся к группе, но все молчали. — Как я понимаю, нет, — достав мобильник, он набрал номер Ландерса.       — Отключен, — сказал он через несколько секунд.       Тилль поднял на него глаза:       — А ты домой ему позвони.       Шнайдер кивнул и набрал другой номер, ему скоро ответили.       — Добрый день, это Шнайдер, а Пауль дома? — спросил он.       Ему что-то ответили, и он нахмурился и спросил:       — Давно? — и через пару секунд добавил. — Ясно, спасибо.       Убрав телефон, он взглянул на Флаку.       — Он выехал два часа назад на репетицию.       — И где же он? — Круспе подошёл к дивану, сел.       — Ты меня спрашиваешь? — Шнайдер, казалось, начинал злиться.       — Нет, я просто говорю вслух сам с собой, — ответил Круспе, даже не поворачиваясь к ударнику.       — А если его похитили?.. — тихо сказал Лоренц и оглядел всех.       — Кристиан, — Тилль поднялся на ноги, пересёк студию и подошеёл вплотную к Флаке, положил ладони на край синтезатора. — Если ты собираешься снова разводить панику, то я прямо сейчас выпровожу тебя из студии.       Флака молчал и смотрел на него снизу вверх.       — Чего ты к нему прицепился? — Шнайдер уселся на подоконник.       — Да потому что я устал уже от всех этих горе-детективов. У меня такое ощущение, что меня окружают не музыканты, а тайные агенты Штази, — Тилль сурово посмотрел на Флаку и повернулся к Круспе. — Рихард, ты когда в Нью-Йорк уезжаешь?       Лидер-гитарист поднял глаза:       — Я?       — Рихард у нас ты? Или здесь есть ещё люди с таким именем?       — Не знаю, пока не собирался, — Круспе проигнорировал язвительный выпад Тилля.       — Тебе же надо заканчивать с альбомом, ты мне сам говорил, — Тилль отошёл от Лоренца и вернулся к столу, сел, взял ручку и стал рассеянно вертеть её в пальцах.       — Я гитары всё равно здесь пишу, а они ещё не дописаны. Не знаю, когда я смогу закончить, со всем этим убийством…       — Так займись ты гитарами, — Тилль оборвал его на полуслове. — Займись тем, что ты умеешь делать, пиши музыку, но не лезь в этот криминал.       — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, — Рихард поднялся на ноги. — Не смей, если ты не хочешь мне помогать, то и не нужно.       —Да?! — Тилль почти кричал. — И ты не будешь мне звонить в пол-четвёртого утра? Не станешь просить помочь?       — Пошёл ты, — Рихард покачал головой и быстрыми шагами направился к двери в студию. Он рывком открыл её и собрался выходить, но дорогу ему загородил Пауль.       Ландерс ошалело посмотрел на Рихарда, почти силой затолкал его обратно в студию, закрыл дверь и выпалил:       — Проклятые политики, чтоб их всех!       — Ты где был? Ты опоздал, — Рихард, казалось, передумал уходить. Он подошёл к Шнайдеру и присел на подоконник рядом с ним.       — Говорю же, политики, митинг устроили, перекрыли дорогу, а там моя машина была. Я припарковался у магазина, зашёл купить воды минеральной, выхожу, а на крыше моей машины стоит какой-то сопляк с мегафоном и орёт во все горло, — Пауль, словно в подтверждение своих слов, показал всем маленькую бутылочку минеральной воды. — Мало мне этих детей-садистов, так ещё и это.       — Каких детей? — Лоренц внимательно смотрел на Пауля.       — А, — гитарист махнул рукой, открыл бутылку и выпил пару глотков воды. — Долго рассказывать.       — А телефон твой где? — спросил Шнайдер.       — Не знаю, мне кажется, его украли. Я точно помню, что брал его в магазин, но вышел, а его уже нет, — Пауль вздохнул, сел на диван. — Не мой день сегодня.       — А что за митинг-то был? — Флака поднялся, обошёл синтезатор, подошёл к Паулю, присел рядом.       — Я не знаю, не вникал. Что-то кричали там, радикалы проклятые. И главное, на моей машине. Я её только помыл, отполировал, а он пыльными ботинками. Идиоты.       — Можно подумать, ты сам никогда так не делал, все мы по молодости грешили, — Тилль положил ручку и с улыбкой посмотрел на Пауля.       — Ладно, Бог с ними со всеми. Давайте работать.       — Подожди, у нас у всех есть что рассказать, — Лоренц поправил сползшие на кончик носа очки. — Кто начнёт?       — Мне вам рассказывать нечего, — Ридель взглянул на Пауля. — А про политика я уже знаю.       — Какого политика? — Шнайдер посмотрел на басиста.       — Так, давайте по порядку, я не понимаю ничего. Какие истории, какой политик? — Пауль переводил глаза с одного на другого. — Вы меня с ума сведёте, то эти живодёры малолетние, то эти радикалы-хулиганы, то вы со своими историями.       — Какие живодёры? О чём ты говоришь вообще? — Лоренц удивлённо смотрел на Ландерса.       — Ладно, давайте я и начну, всё равно не отстанешь. Я сегодня гулял в парке с детьми, присел на лавочку, погода чудесная, солнышко светит, птички поют, и тут слышу громкий лай, истеричный такой, словно собаку маленькую мучают. Я огляделся, смотрю: два паренька, лет по девять, тащат таксу на верёвке. Причём явно не их собака, такса гладкая, блестящая, шерсть лоснится, видно откормлённая, ухоженная, а верёвка грязная, дранная вся, — Пауль на секунду замолчал, но Лоренц помахал в воздухе худой рукой, прося продолжать, и он продолжил.       — Я обычно не лезу в чужие дела, а тут мне так её жалко стало. Она всеми лапками упирается в землю, лает, скулит. Встал я, пошёл к ним, спрашиваю: «Какого чёрта вы мучаете животное?». Они вроде испугались, верёвку бросили, собака тут же дёру дала. А один за ней, догнал, за верёвку схватил, и в другую сторону. Его приятель увидел это и к нему. Я думал за ними пойти, да детей своих бросать не захотел.       Шнайдер во время рассказа, не отрываясь, смотрел на Пауля, а когда тот замолк, он тихо сказал:       — И что? Ты так собаку и бросил?       — Да нет, что я, скотина что ли. Я пошёл за ними, дети были на площадке, я сказал им, чтобы никуда не уходили, и пошёл. Сначала думал, не найду, ходил по парку, смотрел — никого, а потом опять лай услышал. Там прудик небольшой был, а рядом лесок, вот оттуда лай и доносился. Я их застукал, когда они собаку к дереву привязывали. Причём, что гады делают: удавкой петлю на шею, другой конец к дереву. Животное начинает вырываться, петля затягивается, а эти сволочи стоят, смотрят, задохнётся или нет. И ржут как кони, — Пауль покачал головой.       — Так это просто дети, — Шнайдер усмехнулся.       — Это не дети, а изверги.       — Да я не об этом. Я с женой вчера в парке тоже был, моего пса так же утащили. Я даже не мог подумать, что это дети.       — А кто ты думал? Взрослые? А зачем взрослым людям такой ерундой заниматься? — Пауль открыл бутылку с минералкой и сделал несколько глотков.       — Нет, я думал, это... — Шнайдер покосился на Тилля, но тот даже не смотрел в его сторону. — Маньяк.       Тилль поднял глаза, посмотрел на Шнайдера, шумно выдохнул и, взяв ручку со стола, снова стал крутить её в пальцах.       — Вы знаете, в чём наша беда? — Оливер подождал, пока все повернуться к нему, и продолжил. — Мы почему-то все решили, что каждая мелочь в нашей жизни так или иначе должна быть связана с тем случаем во Фрайбурге.       — Ничего себе мелочь, — воскликнул Флаке, — когда на тебя нападают в подъезде…       Оливер остановил его жестом руки и, посмотрев на Круспе, сказал:       — Мир не замкнут на нас с вами. Да, мы, конечно, тогда все пережили страшные дни, но это ещё не значит, что тот случай сделал нас какими-то особенными, какими-то... — он задумался, переводя глаза с одного на другого. Все молчали, и тогда он продолжил, — необыкновенными, что ли. То, что произошло, не даёт нам права считать себя исключительными. Весь ужас в том, что в этом мире слишком много глупости и жестокости: дети, готовые замучить собаку, воры, которые только и ждут удобного случая, чтобы утащить самое ценное, политики, которые не брезгуют ничем. Это всё жизнь, это всё нормально. Хотя нет, ненормально, это совсем ненормально, но это... — он снова замолчал на пару секунд, вздохнул и совсем тихо сказал, — случается.       Тилль кивнул головой, Оливер посмотрел на него, поднялся на ноги и сказал:       — Брингер умер, и это единственная правда. Это то, что все мы знаем наверняка, а все политики, воры, дети-живодёры и прочие — это лишь наши догадки и домыслы. Я предлагаю всем нам расслабиться и забыть. Пускай полиция делает свою работу, а мы будем делать свою. Давайте, в конце концов, работать! Мы вторую репетицию сидим в студии и болтаем о постороннем.       — Полностью с тобой согласен, — сказал Тилль.       — А с собакой-то что? — Шнайдер перевёл взгляд с Оливера на Пауля.       — Что-что, ничего. Дети убежали, я верёвку отвязал, а пёс тут же кинулся прочь. Надеюсь, эти гады его снова не поймали.       — Я не буду работать, — сказал Флака. Он пересёк студию, подошёл вплотную к Тиллю и совсем тихо добавил. — Не буду.       — Почему? Похмелье замучало, или душевная травма не позволяет? — Рихард усмехнулся и покачал головой.       — А потому, — Лоренц резко повернулся на каблуках и подошёл к Круспе, — потому, что я не могу думать о музыке сейчас, я вообще ни о чём кроме этих убийств думать не могу.       — Пока было только одно убийство, Кристиан, — Тилль положил ручку на стол, поднялся и направился к двери.       — Ты куда? — Шнайдер встревоженно посмотрел на вокалиста.       — Домой, — ответил Тилль, даже не поворачиваясь. — Мне всё это надоело!       Он аккуратно открыл дверь и бесшумно вышел. В студии стало тихо, было слышно, как мерно тикают большие механические часы на стене.       Пауль потянулся, диван под ним тихо скрипнул, он поднялся на ноги и сказал:       — Ну, что же, раз никто работать не хочет, я, пожалуй, тоже пойду домой, у меня дел ещё много.       — Я с тобой, — Оливер пошёл следом за Паулем.       Флака молча проводил ритм-гитариста взглядом, потом тихо выдохнул и вернулся к синтезатору. Рихард и Шнайдер молча смотрели на него.       — Мы вчера ходили в дом к одному человеку, — сказал Лоренц, не поднимая глаз. Он легонько нажал пальцем на клавишу синтезатора, раздался неприятный высокий протяжный звук. Флака убрал палец с клавиши и посмотрел на Круспе. — Он голубой.       — Дом? — уточнил Круспе.       — Нет, — Флаке покачал головой. — Человек — гей. Мы были у него дома.       — Вы, это кто? — Круспе слез с подоконника и уселся на диван.       — Я и он, — Лоренц кивнул головой в сторону Шнайдера.       — И зачем мне эта информация?       — Это не убийца, — сказал Флака и тяжело вздохнул. — Я понятия не имею, кто может желать мне смерти, и я понятия не имею, зачем кому-то понадобилось бить меня и воровать мои вещи, — он немного помолчал и очень тихо добавил. — Бельё.       — Может, на тебя хотят собаку натравить? По запаху? — Шнайдер опёрся руками на подоконник.       Лоренц сглотнул и ничего не ответил.       — Ерунда всё это: геи, воры, собаки, — Рихард поднялся, взял со стола пачку сигарет, закурил и, выдохнув дым в потолок, продолжил. — Есть некая девушка, она пишет статьи в уважаемой газете. Статьи не о моде, нет. О политике, при этом честно пишет и раскрывает многим глаза на то, что творится в клоаках Бундестага. О том, например, что кто-то из политиков предпочитает маленьких девочек, — Рихард замолчал и взглянул на Лоренца. Флака, казалось, не понимал, к чему клонит Рихард. — И вот однажды случается ей собрать настоящий компромат. Несколько фотографий политика в очень интересном месте, в закрытом элитном борделе. И после этого её убивают. И скажи мне, причём здесь какой-то мифический гей, который хочет твоей смерти?       — Ты это сейчас о реальном говорил, или о своих догадках? — Флака поправил очки.       — О реальном, я уже несколько дней копаюсь во всём этом и нарыл много интересного.       — А полиция что на это говорит?       — Полиция пока ничего не знает, но я подумал сейчас, когда вы все здесь ругались, и решил, что завязываю со всем этим расследованием. Тилль правильно говорит, это не моё дело. Хотя мне и хочется, конечно, исполнить последнюю волю Ангелы, да только всё это становится слишком уж... — он на секунду задумался, — серьёзным. Да, серьёзным. Я чувствую запах, и этот запах мне не нравится.       — Дерьмом воняет? — перебил его Шнайдер.       Круспе взглянул на него недовольно, а потом закончил мысль:       — Потому что начинает пахнуть жареным.       — А что за политик? — Шнайдер поднялся, сцепил пальцы в замок и потянулся. В тишине было слышно, как хрустнули его суставы.       — Не важно, один из тех, у кого сейчас предвыборная кампания.       — И когда ты в полицию собираешься?       — Сейчас.       Рихард затушил сигарету в пепельнице и вышел из студии.