Еще одно убийство...

      У Альберта Вассермана было три серьёзных увлечения. Хотя правильнее будет назвать это страстью, но он не любил этого слова, оно казалось ему слишком уж резким и каким-то напыщенным.       Он любил живопись. Его скромное жилище на окраине Берлина можно было принять за музей, так много картин в нём было. Они украшали каждую стену, небольшие полотна стояли рядами на полу, а в спальне был даже специальный стеллаж, где он хранил те картины, которые купил, но не мог найти места на стенах, чтобы разместить. Причём Альберт никогда не гонялся за именитыми художниками, по правде говоря, ему было глубоко наплевать на авторство полотна. Альберта интересовало лишь то, что на нём изображено. Он и сам иногда писал, причём делал это холодно и профессионально. Писал он, правда, только для заработка и только портреты. Это были хорошие портреты, сделанные с фотографической точностью, но лишённые даже намёка на гениальность. Он делал свою работу как хороший чертёжник: выверяя, медленно, мазок за мазком, не пытаясь обманывать себя, не пытаясь придать картинам индивидуальность, и сам часто ненавидел то, что у него получалось, но, как ни странно, у него было много заказов.       Иногда он думал, что для гениальности ему не хватает лишь одного — бедности. Родители оставили Альберту скромное, но вполне приличное содержание, и он мог без особых усилий, и даже не ограничивая себя ни в чём, вообще не работать. Но он всё равно писал. Писал портреты, чтобы покупать пейзажи. Пейзажи давали ему уверенность и спокойствие, они наполняли его душу счастьем и благородной тоской, они позволяли ему раздвигать границы своей реальности и отправляться в путешествия, не выходя из своей квартиры. Но он не ограничивался только этим.       Его второй страстью была поэзия. В его маленькой квартире ещё несколько месяцев назад каждую субботу собирался небольшой литературный кружок. Одинокая лесбиянка, похожая на грустную русалку, вырванную из своей стихии. У неё были странного голубоватого цвета длинные и, казалось, постоянно непромытые тусклые волосы. Она носила их всегда распущенными, и когда садилась спиной к окну, то можно было подумать, что в её волосах течёт усталая засыпающая река. Он пытался сейчас вспомнить её, но даже воспоминания о ней были словно утоплены в огромном аквариуме, и она представала перед ним неясная и расплывчатая.       Кроме неё в кружке был уже не молодой, но всё ещё бойкий и активный турок-полукровка. О нём никто почти ничего не знал. Его привела лесбиянка, представила как Михаэля и больше о нём не говорила. Турок был жутким пошляком, писал скабрезные стихи, а иногда поминал нехорошим словом умерших поэтов прошлых веков. «А, этот ваш Байрон», — говорил он и проводил рукой по густым усам, — «он был...» — дальше шла отборная брань.       Причём, как не силился Альберт понять, почему этот турок вдруг в одну секунду мог воспылать такой жгучей ненавистью к какому-нибудь доселе не упоминавшемуся в их кругу поэту, он так и не смог. Это были абсолютно беспричинные и неконтролируемые приступы агрессии, и заканчивались они так же внезапно, как и начинались. Хотя, может, если кто-то начал бы спорить с турком и защищать честь опошленного поэта, то не исключено, что тот смог бы привести более веские аргументы и объяснить им всем, за что же он так не любил их, но никто не спорил, и он, выговорившись, затихал.       Третий участник кружка, Лайне фон Росердорф, он же и его организатор, был молодым высоким красивым шатеном, родившемся в ФРГ и выросшем в богатой аристократической семье. В семнадцать лет, поругавшись с родителями из-за своей сексуальной ориентации, он бежал из дома и стал вести бродяжническую жизнь на улицах Берлина. Правда, когда становилось совсем уж плохо, он не стеснялся звонить им и просить денег, и те, как ни странно, никогда ему не отказывали. При этом Лайне умудрился окончить университет и получить образование филолога, хотя по своей профессии ни дня не работал. У Альберта он появился полтора года назад, просто позвонил в дверь и сказал, что его адрес ему дал их общий знакомый. Знакомый этот был старым развратным педерастом и часто прикармливал под своим крылом молодых красивых ещё неоперившихся мальчиков, а потом, когда они ему надоедали, сплавлял их своим друзьям и знакомым.       Сначала Альберт был растерян и смущён. До появления этого молодого и красивого парня он жил в гордом одиночество и даже смог вывести свою философию, бахвалясь ей на каждом углу. Дескать, он — свободная птица и не связан по рукам и ногам серьёзными отношениями, мало того, при таком подходе он не знает ни горя расставания, ни мук ревности, ни ужаса измены. Но отказать Лайне в ночлеге он не мог, а на утро философия была разрушена внезапно пробудившейся страстью. Альберт так до конца и не понял, любил ли его Лайне, или просто терпел рядом с собой.       Но здесь заканчивалась поэзия, и начиналась его третья страсть. Страсть к мужчинам. И здесь же начиналась его кара.       Альберт не мог определить, когда и где он заразился. До появления Лайне, он встречался с разными мужчинами. Да что греха таить, даже после того, как он стал жить с постоянным партнёром, он не смог изменить своим привычкам и перестать знакомиться в барах со случайными парнями, желающими получить минутное удовольствие. Но он был уверен лишь в одном: смерть Лайне была его виной. Его любовник умер два месяца назад, в больнице, ночью, в одиночестве. Утром Альберту позвонили и сухо сказали, что Лайне скончался. Уже позже, на похоронах, он узнал, что о смерти любовника ему сообщила мать покойного. Это было последней волей Лайне, и чопорная женщина не смогла отказать умирающему сыну.       Сначала Альберт думал, что легко переживёт это, думал, что его чувства к Лайне мало отличались от чувств к другим мужчинам, но он ошибся. Через три дня он не смог совладать с горем и попытался повеситься на люстре в гостиной. Но люстра не выдержала, и он с больно ушибленной спиной и начинавшим наливаться синяком на шее был вынужден убирать осколки стекла на ковре. Других попыток самоубийства он не предпринимал. Не хватало смелости, хотя он говорил себе, что это просто воля судьбы, и другие попытки также были бы неудачными.       После смерти Лайне кружок литераторов распался. Сначала исчез турок (Альберт подозревал, что тот ходил на собрания исключительно из-за любви к Лайне), а потом ускользнула из его жизни и лесбиянка-русалка. Их просто не стало, и квартира снова стала пустой и безжизненной. Только теперь философия уже не помогала, потому что он вкусил запретного плода и понимал, от чего пытается отречься.       Он не знал, сколько ему осталось, пока он чувствовал себя хорошо; только иногда случались странные провалы в памяти, и он стал ещё более рассеянным. Но в остальном всё было неплохо. Но Альберт не мог не понимать, что в один прекрасный день его увезут в больницу, где в одиночестве он скончается на чужой постели, так же, как и его любовник. Только вот в отличие от Лайне, у него не было матери, которой он мог бы позвонить, его родители давно умерли, так и не узнав о его «голубой» жизни. И тогда он решил уехать. Он подумывал о Франции, родине Верлена и Рембо, тех поэтов, именем которых Лайне назвал их маленький кружок.

«И теперь я свободен от всех экипажей, В трюме то ли зерно, то ли хлопка тюки… Суматоха затихла. И в прихоть пейзажей Увлекли меня волны безлюдной реки».

      Эти строчки из «Пьяного корабля» Рембо сейчас лучше всего передавали его состояние.       Его здесь ничего не держало, единственное достояние, картины, он решил продать: после смерти Лайне они потеряли для него былое очарование. О продаже квартиры он тоже смог договориться; оставалось завершить ещё кое-какие дела, привести в порядок документы, и можно было улетать. Он был почти счастлив, только две вещи омрачали радость от предстоящей поездки: постоянная тоска по Лайне и участившиеся провалы в памяти.       Сейчас он снова стоял посреди спальни и не мог вспомнить, как сюда попал. Ему казалось, что он собирался готовить обед, он помнил, что даже достал из морозильника цыплёнка, а потом — пустота. Альберт глянул на себя в напольное зеркало и удивился ещё больше. Он был одет в нарядную яркую рубашку, новые брюки с аккуратно заутюженной складкой, на шее у него был повязан любимый пёстрый шейный платок. Он провёл рукой по волосам, потрогал лоб и опустился на краешек кровати.       Каждый раз после такого провала он чувствовал себя обманутым и морально измотанным. Казалось, что его собственная голова играет с ним злую шутку. Альберт не мог понять, зачем он вырядился в эту парадную одежду, неужели, он собирался куда-то идти. И тут он услышал голоса. Говорили в гостиной, двое мужчин, и ему на секунду показалось, что всё это: и смерть Лайне, и продажа квартиры, и его страшная неизлечимая болезнь, всё это лишь привиделось ему. Сейчас он войдёт в гостиную и увидит там усатого турка спорящего с его Лайне о поэзии и маленькую лесбиянку, по обыкновению сидящую в большом кресле у окна, поджав под себя ноги. Он даже выскочил в прихожую, но там понял, что ничего такого не будет, и это самообман.       Голоса были чужими, незнакомыми. Они, и правда, спорили, но уж точно не о поэзии. Альберт на цыпочках вернулся в спальню, плотно запер за собой дверь и, сжав руками виски, стал ходить по комнате взад-вперёд, тщетно пытаясь вспомнить, кто же те люди, что сидят в его гостиной и что им от него нужно. Но это было бесполезно, он ничего не помнил. Тогда он стал предполагать, было три варианта: клиенты, желающие получить свои портреты (у него действительно остался один незаконченный портрет), риелторы или покупатели картин. Ещё немного подумав, он пришёл к мысли, что это всё же покупатели, потому что несколько часов назад он разговаривал с одним из них, только вот он назначил ему встречу на завтра, но всё могло измениться, а он мог и забыть. Глубоко вздохнув, он пошёл в гостиную.       Их было двое. Один худой, в крупных, совершенно ему не идущих очках, какой-то выцветшей рубашке в мелкий цветочек и коротких, не достающих ему даже до ботинок джинсах. Второй покрупней, с густыми вьющимися волосами, широкими плечами и холодными пронзительными голубыми глазами. Они сидели рядом, на диване, и громко о чём-то спорили. Когда он вошёл, они разом замолкли и повернулись к нему, казалось, что голубоглазый напуган и смущён. Альберт попытался изобразить дружелюбную улыбку, но, видимо, это не удалось, потому что голубоглазый вскочил с места и сказал:       — Вы извините, мы пойдём. Вышла ошибка.       «Им не понравились картины», — подумал Альберт, а вслух сказал:       — Нет, нет никакой ошибки, я тот человек, который вам нужен, и если вы хотите, то я смогу уступить вам.       Голубоглазый напрягся, сощурился, поджал губы и снова сел на диван. Второй плотно свёл колени, положил на них худые руки и, повернувшись к нему, настороженно спросил:       — Вы вызвали полицию?       Альберт замер на месте, несколько секунд смотрел на незнакомцев, а потом быстрыми шагами отошёл к окну.       Шторы были задёрнуты, он растерянно посмотрел на них, словно видел в первый раз, и резким движением раздвинул. Комната наполнилась ярким солнечным светом. Альберт открыл одну створку окна, вдохнул жаркий пропитанный запахами города воздух и повернулся к незнакомцам. Они сидели всё там же, на диване, только теперь повернулись к нему и внимательно следили за его реакцией.       Теперь он был уверен, что это не покупатели, не риелторы и даже не клиенты, пришедшие за своим портретом. Его клиентура была другой: утончённые барышни, экзальтированные юноши, гомосексуалисты, пришедшие к нему по рекомендации их общих знакомых; эти же были другими, совсем другими. Ему на несколько минут показалось, что лицо худого ему знакомо. Альберт попытался вспомнить, где он мог видеть его, но это ничего не дало, и он отогнал от себя эти бесполезные мысли.       «Кто же это?», — думал он. — «Почему я впустил их? Кто они? Кто?».       Ему стало страшно. Почему-то он вспомнил все истории про грабителей, бандитов, рэкетиров, которые вламываются к честным людям и требуют огромные суммы денег, угрожая физической расправой. Так неужели и он стал их жертвой. Альберт снова оглядел незнакомцев: одеты неряшливо, позы напряжённые, холодные глаза — пожалуй, его предположение было верно.       Стараясь, чтобы незнакомцы не заметили его манёвров, он словно от нечего делать стал бродить по комнате. Они, молча и не отрываясь, следили за ним глазами. Он искал что-то, чем смог бы защитить себя: нож, газовый баллончик (хотя баллончиков в его квартире отродясь не водилось, а ножи нужно было искать на кухне), или что-то другое. На столе стояла полупустая кружка с остывшим уже кофе, рядом лежала перьевая ручка, на маленьком столике рядом с телевизором гипсовая фигурка фавна, газета и фантик от конфеты, но всё это было совершенно бесполезным.       — Так вы вызвали полицию? — повторил свой вопрос худой и поднялся.       Альберт резко остановился, испуганно посмотрел на него. Он не знал, что ему делать: сказать, что он вызвал полицию, тем самым солгать, может, бандиты испугаются и уйдут? Но ведь это может вызвать обратную реакцию — злость, ненависть и… он даже боялся думать об этом.       — Я очень больной человек, — сказал он и вернулся к окну.       Бандиты переглянулись. Голубоглазый перевёл на него взгляд, и Альберт понял, что от этого человека не стоит ждать жалости. Эти холодные, жестокие глаза, в них не было и намёка на милосердие, ни тени сожаления. Это были глаза настоящего убийцы. Но, тем не менее, он продолжил:       — Я не знаю, сколько мне осталось жить, — он снова пересёк комнату, подошёл к столу, опёрся об него рукой. Страх сковывал его, сердце бешено стучало в груди, на спине выступил холодный пот, ягодицы сжались.       Бандиты опять переглянулись. Голубоглазый тоже поднялся, и тогда Альберт не выдержал, нервы сдали, и он громко истерично завизжал:       — Не трогайте меня, я вам ничего не сделал! Не трогайте! — он схватил со стола перьевую ручку, швырнул её в голубоглазого, но промахнулся, и та, ударившись о стену, отлетела в другой угол комнаты. Он попытался бежать, повернулся к бандитам спиной, рванул к двери, но был пойман чьей-то рукой за предплечье. Пальцы сильно сжимали его руку, до боли. Он обернулся и увидел эти холодные, словно сделанные изо льда, глаза.       — Что вам надо?! — вскрикнул он и попытался вырваться.       — Успокойтесь, — сказал бандит, — у меня к вам тот же вопрос: что вам от меня нужно? И не надейтесь убежать, у меня сильные руки, и я могу ударить вас.       В этом Альберт не сомневался: этот мог, ещё как мог, причём, не просто ударить, а забить до смерти.       — Я болен, — повторил он, словно эти слова были заклинанием. — Очень болен, и у меня провалы в памяти. Я не помню, кто вы, и не знаю, зачем вы пришли.       Голубоглазый отпустил его руку и вернулся к дивану. Его приятель заговорил:       — Мы пришли к вам, чтобы узнать, зачем вы преследуете нас.       — Я?! — Альберт растерялся, он ждал чего угодно, только не этого. — Я вас впервые вижу, я никогда вас не преследовал.       — Не лгите, — голубоглазый снова поднялся и подошёл к нему. — Вы говорили с моей женой в парке, вы следили за нами в торговом центре. Я не идиот. Вы хотите отомстить за смерть вашего любовника?!       Альберт вздрогнул, осведомлённость этих людей пугала. Откуда им было известно про Лайне?       — Видите, я прав! — голубоглазый внимательно смотрел на него. — Вы вздрогнули, значит, я прав!       — Вы его родственники? — предположил Альберт.       — Нет, — ответил худой. — Вы прекрасно знаете, кто мы. И не нужно делать из нас идиотов. Это вы написали ту записку?       — Какую записку? Я пишу стихи, я не пишу записок, — это был какой-то странный аргумент, но Альберт не подумал об этом.       — Ага, стихи, — худой поднял в воздух палец и поглядел на своего приятеля. — Значит, вы пишете стихи.       — Да, а что в этом такого? Мы вместе с Лайне писали стихи. Откуда вы знаете про него? Кто вы? И что вы хотите от меня?       — Лайне? — казалось, голубоглазый растерялся.       — Да, его так звали. Моего друга так звали, вы же говорите, что знаете про его смерть, тогда почему не знаете, как его зовут?       Худой опустил палец и сглотнул.       — А как же Брингер? — спросил он.       — Какой Брингер?       — Ну, как же, ведь вы должны мстить за его смерть иначе, зачем вам преследовать нас?       — Я не знаю никакого Брингера и знать не хочу, — Альберт почувствовал облегчение, эти бандиты просто ошиблись адресом, теперь всё выяснялось, и они скоро уйдут, он даже улыбнулся. — Видимо, это ошибка, вы, наверное, перепутали квартиры, так ведь? Ведь вам не я нужен.       — Нет, никаких ошибок быть не может, — сказал голубоглазый, — вы приставали к моей жене в парке, она узнала вас. И в торговом центре были тоже вы.       — В каком парке? К какой жене? Я гомосексуалист, меня не интересуют женщины. А в центре. Да, я был там сегодня, хотел купить чемодан, я улетаю во Францию через четыре дня.       — Сегодня утром в парке вы подошли к моей жене и спросили её, не видела ли она здесь настоящих поэтов.       — Утром? — Альберт вздохнул, он не помнил утра, у него был очередной провал. Да, он действительно был в парке, но не помнил, чтобы говорил там с кем-то. — Я не помню этого. Я болен.       — Так вы не знаете нас? — худой подошёл к нему совсем близко и заглянул в лицо.       — Нет, не знаю. И этого, как его фамилия, о котором вы говорили, что он мой любовник.       — Брингера? — помог худой.       — Да, Брингера, я тоже не знаю.       — И вы говорите, что улетаете во Францию? — худой посмотрел на своего приятеля.       — Да, я улетаю во вторник, продаю всё и улетаю.       — У вас есть билет?       — Конечно, — Альберт подошёл к столу, выдвинул ящик и достал конверт с билетом. — Вот, — он помахал им в воздухе.       Бандиты переглянулись.       — Извините, это недоразумение, — сказал голубоглазый и попятился к двери. — Мы пойдём.       Они вышли в прихожую, и через несколько секунд он услышал, как хлопнула входная дверь. Альберт убрал билет в ящик стола, выбежал из комнаты, подошёл к двери, запер её на все замки и потом вернулся в гостиную.       Да, он считал себя убийцей, но он был не тем, кто был нужен этим людям, совсем не тем.