Три взгляда во тьму

В Петербурге Элен Червинскую знали все. Точнее, все те, кому было положено знать знаменитых медиумов. Высокая, стройная, с пепельными локонами и большими синими глазами, Элен являла собой тот самый «декадентский» типаж, за который поэты из «Мира искусства» готовы были душу продать. Сама Элен душу не продавала — слишком плохой товар. Вместо этого она продавала иллюзию, и делала это с большим коммерческим успехом. Элен появлялась в салонах под руку с графинями, исчезала в экипажах с гербами, шептала барышням страшные тайны с того света, отчего те хватались за корсеты и требовали нюхательной соли. Элен давно заметила: чем меньше у человека ума, тем сильнее он верит в потустороннюю чепуху. А в столице личностей с избытком денег и дефицитом интеллекта хватало. — Дочь знаменитой Мещеряковой, — говорили об Элен шёпотом. — Наследница дара. Мать Элен, Аглая Мещерякова, была медиумом и личностью мифической. Поговаривали, будто Аглая безошибочно напророчила смерть трем министрам, усмирила шторм на Ладоге одним взмахом руки, и однажды вызвала дух императора Александра Первого, который исполнил «Боже, Царя храни!» Было ли то искусным обманом или истинным чудом — теперь никто не узнает. Аглая умерла тринадцать лет назад, оставив дочери в наследство лишь свое громкое имя. А Элен осталась. И дара у нее не было. Совсем. — Ты просто не раскрылась, Елена, — утверждала Аглая при жизни. — Придет время, кровь заговорит. Время шло. Кровь молчала. Впрочем, поначалу Элен это вовсе не печалило. Она рано вышла замуж, обустроилась было в московском доме. Но счастье длилось недолго: супруг — картежник и мот, внезапно скончался от удара. Элен осталась без гроша в кармане, с кипой неоплаченных счетов, в положении жалком и унизительном. Она с ужасом понимала: выхода нет. Если она не придумает, как жить дальше, ее удел — незавидная судьба дамы полусвета. Она станет содержанкой, игрушкой для престарелых господ, будет прятаться по меблированным комнатам и ловить на себе брезгливые взгляды тех, кто еще недавно жал ей руку. Единственным капиталом оказалось громкое имя матери. Пришлось учиться врать. И, назвавшись медиумом, Элен уехала в столицу.

***

За окнами плыл вечерний Петербург: заснеженные мостовые, дрожащие огни фонарей, белая лента канала. Январь, сырой и промозглый, пробирал до костей. Элен откинулась на потертое сиденье экипажа и мысленно прокрутила в голове предстоящий спектакль. Спиритическая доска ляжет на стол. Сама Элен сядет так, чтобы колено касалось столешницы (в подгиб верхней юбки был вшит плоский магнит). А дальше — дело за малым. Элен будет едва заметно двигать коленом, и железная указка послушно поползет, указывая на нужные буквы. И никаких лишних движений руками, никаких подозрительных проводов и лесок. — Сударыня, приехали! — сипло крикнул извозчик, осаживая лошадь. Элен вышла на мостовую. Перед ней возвышалась гостиница «Европейская». Сегодня здесь будет новый сеанс. И новая ложь. — Госпожа Червинская! — к ней уже спешил управляющий — мелкий человечек с бегающими глазками. — Вас изволят ожидать-с. Всё готово, как вы распорядились. Элен поднялась на третий этаж, набросила на лицо выражение таинственной отрешенности — той самой, за которую её прозвали «петербургской пифией», — и толкнула дверь номера. Присутствующих было трое. Первая — Жюли Вольская. Светская львица, натура непосредственная и развращения, добрая подруга Элен — по крайней мере, так считали все вокруг. Рядом с Жюли восседала госпожа Сазонова, скептик каких поискать. Элен относилась к скептикам с особым цинизмом: они платили те же деньги, но с видом оскорблённого достоинства. И наконец Наталья Сергеевна Шаховская — вдова, уже третий год безутешно тоскующая по покойному мужу, который, по слухам, был редкостным кутилой и мерзавцем. Кто знает, что именно Наталья Сергеевна надеялась сказать его духу: простить, проклясть или выведать, куда тот спрятал фамильные бриллианты. Клиентка была щедра — а значит, желанна. Остальное не имело значения. Именно ради Натальи Сергеевны, собственно, и затевался сегодняшний сеанс. — Элен! — воскликнула Жюли, вскочив с кресла. — Дорогая моя! Наконец-то! — Здравствуй, Жюли, — Элен позволила себя обнять. — Ты выглядишь восхитительно. Этот синий — твой цвет. — Жюли отстранилась, окинув подругу быстрым цепким взглядом. Госпожа Сазонова сухо кивнула, не поднимаясь с места. — Элен, голубушка! — Наталья Сергеевна засуетилась, заулыбалась и потянулась к Элен с пухлыми руками. — Как я рада вас видеть! Ах, я так надеюсь, сегодня получится… Он обещал явиться, я чувствую… — Всё будет, Наталья Сергеевна, — мягко сказала Элен, склоняясь для поцелуя. «Он обещал явиться» — это было прекрасно. Супруг Натальи Сергеевны, покойный Илья Ильич при жизни не мог обещать ничего, кроме нового загула. Но смерть, как известно, делает из любого мерзавца если не святого, то как минимум загадочного страдальца. — Ну всё, всё! — Жюли захлопала в ладоши, сияя ослепительной улыбкой. — Давайте начнём! Я так волнуюсь! Свет погасили, оставив несколько свеч. Гостьи засуетились, зашуршали шелками, рассаживаясь вокруг стола, накрытого тяжелой белой скатертью с монограммами отеля. — Прошу тишины, — произнесла Элен, и голос ее, обычно звонкий, сделался глубже, гуще, в нем появилась та особая вибрация, от которой у доверчивых дам начинали бежать мурашки по спине. — Закройте глаза. Что бы ни случилось — не открывайте. Духи пугливы. Малейший звук, даже вздох — и они могут исчезнуть, не сказав самого главного. Наталья Сергеевна истерично хихикнула, но Элен заметила: ресницы ее чуть подрагивают — подглядывает. «Подглядывай, голубушка. Увидишь только то, что я позволю». Элен начала раскачиваться, плавно, размеренно. Свечи дрогнули. Тени на стенах ожили. — Духи… — заговорила Элен тихо, почти шепотом. — Духи, услышьте нас. Мы здесь, чтобы говорить с вами. Явите знак… Она приоткрыла глаза ровно настолько, чтобы оценить публику. Обычно в этот момент Элен просто ждала. Она скользила взглядом по лицам, прикидывая, кто наиболее внушаем, у кого слабее нервы. Наталья Сергеевна сидела с выражением священного ужаса на лице — идеальная клиентка, нервы никуда не годятся. Жюли изображала благоговение, но Элен видела, что та скучает и думает о том, что заказать к ужину. Госпожа Сазонова сидела с каменным лицом, но пальцы её нервно теребили край скатерти. Скептики, как известно, боятся сильнее всех. Просто никогда не признаются. За стеной тихо звякнул колокольчик. Элен вздрогнула от неожиданности. Колокольчик был не по плану, но прозвучал вполне удачно. — Я чувствую присутствие, — продолжала Элен, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Кто-то очень близко… — Илья Ильич! — зарыдала Наталья Сергеевна.— Это он! — Кто-то совсем рядом… — шептала Элен и вдруг замолчала на полуслове. Потому что воздух в комнате вдруг изменился. Стало холодно. Резко, мгновенно, будто кто-то распахнул окно в январе, впустив в натопленный номер всю сырость и холод петербургского вечера. Свечи дрогнули, заметались, и тени на стенах ожили чужой, пугающей жизнью, не имеющей отношения к игре Элен. Головная боль вспыхнула — острая, как лезвие, вошедшее под череп. Мир закрутился и исчез. Туман. Холод. Вонь гнилой воды, рыбы и керосина. Элен стояла… где? Вокруг клубилась ночь, тусклый фонарь вырывал из темноты кусок набережной, чугунные перила, перемешанный с угольной пылью снег. Элен узнала это место — Обводный канал. Грязный, зловещий, с фабричными трубами, чадящими в ночное небо, и доходными домами, где в каждой комнатушке ютится по несколько постояльцев. Из подворотни доносились странные глухие удары. Элен понимала, что надо уходить. Но ноги понесли её вперёд — будто кто-то тянул за невидимую ниточку. Замирая от страха, Элен заглянула в подворотню и застыла. Там лежал человек. Молодой человек в распахнутой студенческой шинели. Весь в крови. Он был еще жив — грудь судорожно поднималась и опускалась. Но глаз у него не было. Над телом возвышалась темная фигура. С ножа капала кровь, проедая дырочки в снегу. Элен дернулась, хотела убежать, но ноги не слушались, будто приросли к земле. — Андрей, — сказала фигура в плаще. Голос был мягкий, высокий, нежный, но лишенный тепла, словно луч луны. И не понять, мужской он или женский. Фигура достала изогнутый кинжал. Откуда-то из складок плаща. И ударила. Элен закричала. Закричала так, что голос сорвался, так, что заложило уши… — Мадам Элен! Госпожа Червинская! Ради бога! Кто-то тряс её за плечи. Кричал прямо в ухо. Элен распахнула глаза. Номер в гостинице «Европейская» плыл, как в тумане. Элен сидела на стуле, вцепившись побелевшими пальцами в скатерть. Свечи были опрокинуты — одна догорала на белоснежной ткани, прожигая коричневую дыру с тлеющими краями. Над Элен склонялось перекошенное лицо Натальи Сергеевны — бледное, с выпученными от ужаса глазами. Рядом суетилась Жюли, изображая беспокойство, но в глазах — плохо скрываемое любопытство: не случилось ли чего-нибудь скандального, о чём можно будет завтра посудачить за чаем. Госпожа Сазонова мелко, истово крестилась, шепча что-то одними губами. Эта хотя бы не притворялась. — Что… что случилось? — проговорила Элен. Голос не слушался. Горло саднило, будто она и правда кричала. — Вы кричали про Обводный канал! — затараторила Наталья Сергеевна. — Про убийство! Про глаза. Вы кричали: «Не надо, не смейте!» Звали какого-то Андрея! Что это значит?! Вы видели духа?! Элен попыталась сесть прямо. Голова кружилась, перед глазами плыли круги. К горлу подступала тошнота. Холод, пришедший из того, другого мира, все еще струится по венам, не желая отпускать. — Я… я не знаю никакого Андрея… Впервые в жизни Элен дрожала не от игры, а от настоящего, ледяного ужаса. Она была мошенницей, лгуньей, актрисой спиритических салонов Петербурга. Но то, что она сейчас увидела, не было игрой. И это обстоятельство Элен решительно не нравилось. Кто-то сунул ей в руки стакан воды. Пальцы не слушались — стакан дрожал, вода плескалась через край, холодные капли падали на платье, расползаясь темными пятнами по синему шелку. В гостиной началось движение — суетливое, бестолковое, кто-то побежал за нюхательной солью, кто-то заговорил, кто-то всхлипнул. Наталья Сергеевна, кажется, была близка к обмороку, что было бы даже кстати — отвлекло бы внимание от медиума. Но Элен ничего этого не замечала. Она смотрела на свои дрожащие руки и в ушах ее все еще звучал тот голос: Мягкий, высокий, почти нежный — и при этом ледяной, как могильная плита. Голос, который она слышала там, в видении. Андрей.

***

Дальше всё было как в тумане. Элен не помнила, как вышла из «Европейской», как села в пролетку, как добралась до Конюшенного переулка. Помнила только, что на прощание Жюли прошептала ей на ухо: «Ты была великолепна, дорогая. Такой спектакль — дорогого стоит». Элен тогда не нашлась, что ответить. Сказать «это был не спектакль» — значило признать, что видение действительно было. А этого Элен признавать не хотелось. На углу Невского и Конюшенного, на третьем этаже, в доме с проходным двором и обязательным дворником, Элен снимала большую, прилично обставленную квартиру вместе с Катериной. Катерина Сергеевна Пожарская была женщиной почтенной — лет сорока, из обедневших дворян, и приходилась дальней родственницей Элен по материнской линии. В Петербурге они поселились вместе. Катерина числилась компаньонкой. С ними жила домработница Дуняшая, которая обитала в чулане за кухней. Катерина, разумеется, знала всё. Знала, что Элен не медиум. Знала про магниты, лески и эфир в склянках. Знала, откуда берутся деньги на квартиру и платья. И молчала. А что ей еще оставалось делать, когда финансовое благополучие целиком зависело от Элен. Добравшись до квартиры, Элен привалилась к стене — ноги подкашивались, перед глазами снова потемнело. — Элен?! — Катерина возилась где-то в гостиной. — Ну наконец-то, а я уж думала, ты решила заночевать в гостинице с духом. Или, может, твой магнит притянул к юбке какого-нибудь графа? Глядишь, и на содержание бы взял, нам бы и платить за квартиру не пришлось. Она говорила это своим обычным тоном — ленивым, чуть насмешливым, с той особенной интонацией, которая могла означать и шутку, и укор, и просто привычку дразнить. Но в следующую секунду Катерина вышла в коридор, увидела лицо Элен — и насмешка мгновенно сползла с её губ. — Господи, что с тобой? — Она подхватила Элен под локоть, помогая дойти до гостиной. — Неужто на этот раз и вправду духа вызвала? — Катя, ради бога, — прошептала Элен, опускаясь на кушетку. — Не сейчас. Катерина примолкла — что само по себе было знаком серьёзности. — Я не знаю, что случилось, — тихо сказала Элен. — Я проводила сеанс. Все было как обычно. А потом… я вдруг увидела. Как наяву. Обводный канал, убивают кого-то… Я закричала. Катерина слушала молча, не перебивая. Только брови её поднимались всё выше и выше. — Ты переутомилась, голубушка — заявила она наконец. — Ну нельзя же столько работать! Сеансы, приемы, эти вечные графини со своими мертвецами. Организм не выдерживает. Сейчас это у всех от сырости и нервов. — Да, наверное, это всё нервы, — Элен вдруг почувствовала, что у нее дрожат губы. — Ты слишком много работаешь, слишком мало спишь, — приговаривала Катерина, поглаживая Элен по плечу. — Эти сеансы, переживания, чужие судьбы… Вот увидишь, завтра всё пройдет. Выспишься — и ничего не будет. Просто кошмар от усталости. Или, может, пора тебе мужа нового завести? Глядишь, и духи перестанут мерещиться, будут другие заботы. — Катя! — А что? Дело говорю. В твоём возрасте пора о себе думать, а не о чужих покойниках. — Она вздохнула, поправила сползшую шаль на плечах Элен. — Ладно, ложись спать. Утро вечера мудренее. А завтра, глядишь, проснёшься — и поймёшь, что никаких духов не было, а была просто усталость. Элен кивнула, поднялась и побрела в свою комнату. Платье все еще было влажным от расплесканной воды, волосы растрепались, выбившись из-под шпилек, в висках стучало. Она не стала раздеваться — только скинула ботинки и повалилась на кровать, поверх стеганого одеяла. Сон пришел сразу, накрыл, как черная невская вода, тяжелая и холодная, не оставляя ни мыслей, ни спасения.

***

Утром Элен разбудил стук в дверь. Стук настойчивый, громкий, не предвещающий ничего хорошего. За такими стуками обычно следуют плохие новости: пожар, долги, визит кредиторов. — Элен! Элен, вставай! Скорее! Катерина. Голос встревоженный. Элен села на кровати, морщась от тупой боли в висках. Голова гудела, во рту было сухо, как после болезни, но видения больше не возвращались. Ночь прошла без снов — черная, глубокая, пустая. Может, Катерина права? Может, действительно нервы? — Войди, — хрипло сказала Элен. Катерина влетела в комнату. В руках у нее была газета. — Ты только посмотри! — Она трясла газетой перед лицом Элен. — Посмотри, что пишут. Элен взяла «Петербургский листок», утренний выпуск. Пахло свежей краской. На третьей полосе, в отделе происшествий, под заголовком «Зверское убийство на Обводном канале», она прочитала: «Минувшей ночью в районе Обводного канала, близ резиновой мануфактуры, было обнаружено тело студента Императорского Санкт-Петербургского университета Алексея Тушина. Несчастный молодой человек был зверски убит неизвестным злоумышленником. Полиция ведет расследование.»