Три взгляда во тьму

Весть о чудесном видении медиума Червинской разнеслась по столице быстрее, чем слух о новой фаворитке государя. Элен знала это наверняка, хотя и не покидала своей комнаты вот уже третьи сутки. Шторы были наглухо задернуты — тяжелый бархат, доставшийся от прежних жильцов, не пропускал ни лучика, превращая комнату в склеп, что было очень в духе нынешних мистических настроений. Катерина отсылала визитеров: говорила всем, что Элен больна, что доктор прописал полный покой и чтобы не смели беспокоить. К счастью, компаньонка оказалась на редкость тактична — не задавала вопросов, только ставила на столик обед или ужин и так же безмолвно исчезала до следующего раза. А Элен боялась сомкнуть веки. Это было досадно — она не привыкла бояться чего-либо, кроме разорения и дурной репутации. Но стоило ей задремать — в кресле, на кровати, даже просто прислонившись головой к стене, обитой розовым штофом, — как перед внутренним взором вставали черные дыры вместо глаз и фигура с ножом. Но новых видений не было. Были лишь эти страшные картинки, прокручивающиеся снова и снова, как заезженная шарманка на дворовом празднике. Как и следовало ожидать, все закончилось вызовом в полицию. Утром четвертого дня явился околоточный. Без лишних слов вручил повестку — серый машинописный листок с гербовой печатью. «Госпоже Елене Червинской предлагается явиться в 3-й участок для дачи показаний». В этом «предлагается» ясно читалось: «а не то приведут», причем, судя по физиономии околоточного, приведут превеликим удовольствием. Участок встретил Элен сыростью, запахом дешевых чернил и казенным равнодушием — той особой разновидностью неуважения, которое присутственные места оказывают всем без разбора. Поднимаясь по скользким каменным ступеням, Элен брезгливо обходила перила — бог знает, сколько рук за них держалось, и не все эти руки были чисты. Околоточный провел ее по длинному коридору мимо зарешеченных окон, выходящих в колодец двора, мимо дверей, за которыми кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то монотонно бубнил одно и то же, словно читал псалтырь. Наконец они остановились перед дверью. На полированной табличке значилось: «П.А. Рихтер». Кабинет, вопреки ожиданиям, оказался уютным, и Элен мысленно поставила П. А. Рихтеру плюс. Здесь было чисто и даже, пожалуй, чопорно: стол красного дерева, высокий шкаф с делами, корешки которых аккуратно помечены цифрами, портрет императора в золоченой раме на стене. Всё дышало порядком, который Элен уважала — потому что сама была неспособна к такому. У неё была другая система: хаос, прикрытый красивой вуалью таинственности. — Госпожа Червинская, — человек за столом поднялся, в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Петр Антонович Рихтер, следователь сыскной полиции по особым поручениям. Она увидела высокого, худощавого мужчину с безупречной, почти военной выправкой. черты одновременно аристократичные и хищные. Выражение холодной надменности. Так смотрят на театральную постановку, когда знают, что все актёры фальшивят, но вежливость требует досидеть до конца. Тёмные волосы гладко зачесаны назад, мундир сидит идеально, ни пылинки на воротнике. Аккуратист. Педант. Такой не пропустит ни единой детали, даже если захочет. И, судя по выражению лица, пропускать ничего и не собирается. В углу, за отдельным столиком, сгорбившись над бумагой, сидел молодой письмоводитель. Дешевые очки в железной оправе поблескивали на кончике носа. Он смотрел на Элен с любопытством мыши, высунувшей нос из норы, и уже держал перо наготове. — Чем обязана? — спросила Элен, вкладывая в голос все свое хладнокровие. Она опустилась на предложенный стул, расправив юбки. Рихтер не ответил сразу. Он сел напротив, помедлил мгновение и только потом заговорил — негромко, почти доверительно: — Я полагаю, вы догадываетесь, зачем я вас пригласил. — Смутно, — ответила Элен, позволив себе легкую полуулыбку. — Признаться, теряюсь в догадках. В последнее время меня приглашают только на спиритические сеансы. А здесь, как я понимаю, не совсем тот случай. — Не совсем, — согласился Рихтер. — Три дня назад вы проводили спиритический сеанс в гостинице «Европейская». Во время сеанса, по словам очевидцев, вы кричали об убийстве на Обводном. И в ту же ночь на Обводном канале действительно нашли тело студента. Он замолчал, давая ей время. Не давил, не сверлил взглядом — просто ждал, как ждут, когда собеседник сам решит сказать правду. Элен посмотрела в окно, где серое петербургское небо давило на город, и подумала: «Скажу правду — сочтут сумасшедшей. Скажу, что игра — сочтут мошенницей». — Елена Романовна, — мягко произнес Рихтер, нарушая затянувшуюся паузу. — Я не собираюсь вас обвинять. Мне просто нужно понять, что произошло. Ситуация, согласитесь, странная. Медиум в точности описывает убийство до того, как оно совершается. Элен открыла рот, чтобы сказать что-то привычное, отговорку, которую она использовала сотни раз на сеансах: «эфирные волны», «магнетические флюиды», «духи говорят через меня». Но слова застряли в горле. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Не знаете? — переспросил Рихтер. — Я не знаю, откуда это взялось, — повторила Элен. — Я проводила сеанс. Всё как обычно. А потом, вдруг мне что-то привиделось. Может, это был нервный срыв. Я слышала, бывает такое: человек что-то прочитал в газете, потом забыл, а потом ему кажется, что он это видел. Или… или духота. В «Европейской» всегда душно. А свечи… от свечей болит голова. Рихтер едва заметно кивнул. — Ответьте тогда на следующий вопрос, — произнес он. — Во время сеанса вы кричали, я цитирую очевидцев: «У него нет глаз! Кто-то вырезал ему глаза!» Так вот, Елена Романовна. У жертвы действительно отсутствовали глаза. Эта деталь не упоминалась в газетах. Откуда вы знаете? Элен почувствовала, как по спине пробежал холод. Воспоминания были слишком пугающими. Она открыла рот, но ничего не сказала — слова застряли в горле. — Я… — начала она и запнулась. — Вы можете объяснить? — настойчиво спросил Рихтер. — Потому что, знаете, для полиции это выглядит так: либо действительно произошло чудо, либо вы, каким-то образом получили информацию. Третьего не дано. Письмоводитель вдруг поднял голову и посмотрел на Элен поверх очков. Взгляд у него был круглый, испуганный, но при этом какой-то понимающий. — Зловещее место… Обводный канал, — негромко произнес он, словно бы сам себе, и тотчас уткнулся в бумагу, заскрипел пером дальше. — Прошлым годом тоже студента нашли, без головы. И купчиху одну… Темные дела. Рихтер покосился на него, с выражением «молчи, не позорь ведомство». — Продолжайте, — сухо бросил он Элен. — Мне нечего добавить, — ответила она. — Дальше были только крики, вода, которую мне сунули в руки, и дыра от свечи на скатерти. — Вы хотите сказать, что это было видение? — спросил Рихтер, с сомнением. Я не знаю, что это было. Может видение, может нет. Вообще-то официальная наука не отрицает существование… Рихтер едва заметно кивнул. — Знаю. Я знаком с теориями, — он замолчал, будто примеривал слова Элен к тому что слышал сам. Наука действительно не отрицала существование таинственной субстанции — эфира, который, по мнению многих исследователей, пронизывал всё мироздание и хранил в себе отпечатки душ, мыслей, воли. Даже спиритизм в этом смысле считался в каком то роде областью эфирной физики. Была и теория о магнетической силе, присущей всем людям, — просто медиумы обладали ею в большей степени, и были способны проникать в ту среду, через которую, возможно, передаются не только мысли, но и видения. Истинный медиум (не как Элен) умел с этим эфиром сознательно взаимодействовать. — Представьте себе такую картину, — вдруг заговорил Рихтер. — Некий медиум хочет прославиться. Обычные сеансы уже никого не удивляют — публика искушённая, требует сенсаций. И вдруг этот медиум предвидит некое событие, желательно жестокое убийство. Сенсация обеспечена, имя у всех на устах. А это, сами понимаете, дорогого стоит. Но, разумеется, — продолжил Рихтер после паузы, — для такого «совпадения» нужно ли бо чудо, либо, предварительная договорённость, с тем, кто совершил преступление. — Вы намекаете… — начала Элен. — Я ни на что не намекаю, — перебил он мягко. — Просто рассуждаю. Перебираю варианты, которые придут на ум любому человеку в подобной ситуации. Если бы вы услышали от кого-то рассказ о видении, которое точно совпадает с неопубликованными деталями преступления, и при этом знали бы, что этот человек зарабатывает на жизнь спиритическими сеансами, — что бы вы подумали? — Я бы… — Элен запнулась, Она чувствовала, как он загоняет её в угол, но в то же время не могла назвать это давление грубым. Скорее — приглашение к честности. — Я бы подумала, что это странно, — признала она. «Он прав, — холодно подумала она. — Будь я на его месте, я бы думала то же самое. Разница лишь в том, что я действительно не убивала. А он об этом не знает. И знать не хочет». Его версия была настолько логичной, что любая другая выглядела бы жалкой попыткой увернуться. — Вот и я о том же, — кивнул Рихтер. — Однако, есть еще одно важное обстоятельство — за вас поручились. Человек, чьё мнение я не могу игнорировать, заверил меня, что вы — честнейшая женщина, что вы не могли быть замешаны ни в каком преступлении и что ваше видение — не игра и не подлог. Элен почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не от страха — от непонимания. — Кто? — спросила она. — Не могу сказать. Рихтер замолчал, в паузе явственно прозвучало недосказанное: «Если бы не поручительство, разговор был бы совершенно иным». Элен тоже поднялась, чувствуя, как дрожат колени. «Честнейшая женщина, — мысленно повторила она. — Если бы Рихтер знал, сколько раз я врала за последний год, он бы заказал для меня отдельную камеру в Шлиссельбургской крепости». — Вы… отпускаете меня? — А вы желаете остаться? — В голосе Рихтера мелькнула тень усмешки. — Могу устроить, если настаиваете. — Нет! — вырвалось у неё слишком быстро. — То есть, я не настаиваю. Совсем. — Тогда до свидания, Елена Романовна. Если появятся какие-то вопросы мы вас известим. Элен вышла из кабинета и направилась по коридору к выходу. Голова всё ещё гудела, но мысли понемногу приходили в порядок — тот особый, холодный порядок, который устанавливался в её голове в минуты опасности. Она прокручивала в уме разговор с Рихтером — каждую его якобы невинную фразу, каждую паузу. Он не сказал ничего прямо. Не обвинил. Не пригрозил. Но она отчётливо слышала то, что осталось за словами: «Я знаю, что ты шарлатанка. Я знаю, что ты могла соврать. И если бы не покровитель…» От этого становилось не по себе. Не от страха — от досады. Она не привыкла, чтобы её просчитывали так быстро и так точно. И кто же тот таинственный благожелатель, который за неё поручился? Он определенно знатный и влиятельный. Но кто именно? И, главное, чего он ждёт взамен? Жюли? «Жюли способна на многое, — подумала Элен. — Но чтобы она ради меня пошла в полцию и поручилась? Сомнительно. Она скорее поручится за новую шляпку, чем за подругу. Хотя, если это выгодно ей самой…» Элен перебирала возможных кандидатов — всех своих приятельниц, знакомых, любовников, всех поклонников, всех, кто когда-то рассыпался в комплиментах и обещаниях. Но ни один не тянул на ту силу, что могла остановить руку следователя, уже готовую затянуть петлю. «Ладно, — решила она, — тайный покровитель — это даже удобно. Главное, чтобы не потребовал потом непомерной платы» Вдруг мимо Элен вихрем пронеслась женщина в темном платье. Элен даже не успела испугаться — только отшатнулась к стене, провожая взглядом мелькнувший силуэт. Женщина бросилась к Рихтеру, который как раз вышел из кабинета с видом человека, который очень надеется успеть выпить кофе, пока никто не отвлек. — Петр Антонович! — воскликнула женщина, вцепившись в рукав его мундира. — Прикажите им отпустить Коленьку! Он же болеет, он слабый, а они его держат в камере! Рихтер остановился, мягко, но решительно высвободил руку из хватки этой женщины. — Сударыня, для обращений существует приёмная. С часу до двух. Соблюдайте порядок. — Да какой порядок?! — голос женщины сорвался. — Мой сын там сидит, а вы мне про приёмную! Он умрёт! У него чахотка! Элен сделала вид, что поправляет платье. Сама же вся обратилась в слух. «Фу, — подумала она с брезгливостью. — Как неприлично устраивать такие публичные сцены. Кричит на весь коридор, хватает за рукав…» Но тут же другая мысль пришла на смену: «С другой стороны — мать заботится о сыне. Это можно понять. Если бы у меня был сын, если бы я его любила. А не просто родила, чтобы потом сдать бабушке на воспитание, как сделала моя мать». — Вы знаете кто я такая? — продолжала орать женщина. — Я поэтесса! Меня печтатют в Петербургском вестнике! Я буду жаловаться куда следует! Я дойду до самого государя! — Сударыня, я же объяснял вам, — Рихтер понизил голос, но в нем зазвенел металл. — Ваш сын проходит свидетелем по делу об убийстве. До завершения допроса он будет оставаться под стражей. Таков порядок. — Да какой свидетель?! — женщина всплеснула руками. — Петр Антонович, побойтесь Бога! Мой сын мухи не обидит! Он же больной, он еле дышит, какие убийства?! Он из дому месяц не выходил, всё лежал! Я буду жаловаться! Я в «Новое время» напишу! Это безобразие! — Следствие установит, — Рихтер был непреклонен. Он твердо отстранил плачущую женщину и пошел дальше по коридору. Элен уже собралась уходить, когда когда услышала за спиной шаги. Оглянулась — письмоводитель догонял её, поправляя на ходу очки. — Елена Романовна, — произнес он негромко, учтиво поклонившись. — Позвольте представиться. Иван Иванович Верстаков. Он говорил спокойно, даже буднично. — Я это… к слову. Про Обводный канал ходят разные истории. Год назад тоже студента нашли. Без головы. А потом голову нашли — в сундуке, который рыбаки со дна подняли. Представляете? Сундук из воды вытащили, открыли — а там… Он не закончил, только покачал головой и ещё раз поклонился. — Извините, заговорился. Всего доброго. И, не дожидаясь ответа, быстро зашагал обратно по коридору, оставив Элен у выхода с неприятным холодком под кожей. Элен вышла на улицу и глубоко вдохнула сырой холодный воздух. «Студент без головы, голова в сундуке, — повторила она про себя. — Прекрасный город. Прекрасные истории».